Жанр: Боевик
Город пропащих
... он тут же пожалел.
— Я знаю... мне кажется, я знаю... каковы наши чувства друг к
другу, — продолжает он спокойно, хотя его мозг потрясен, а в груди вдруг такое
теснение, что он едва дышит. — Мне кажется, мы любим друг друга...
Она смотрит на него и начинает что-то говорить, и замолкает, и
начинает снова. У нее вырывается какой-то раздраженный беспомощный жест-взмах
руки.
— Давай не будем обсуждать наши чувства, — говорит она.
Губы Федора растягиваются в горькой усмешке. Он устремляет взгляд
на Светлану, но все расплывается у него перед глазами. Он тонет, он погружается
на дно, и некому броситься ему на помощь, подхватить его под руки и
вытаскивать, спасать... Его ладони крепко сжимают ручки кресла, легкого белого
пластмассового креслица, почти такого же, как у Аджиева в саду... Он сидел
вчера утром на таком... Как он не подумал раньше: здесь нет ничего
принадлежащего ему, он ничего не выбирал, не покупал сам... Казенная мебель в
казенной квартире, пусть и записано в паспорте, что он здесь живет. А девушка,
эта девушка, которую он тоже считал своей?
— Светлана, ты лгала мне? — Это последний крик о помощи.
— Глупый, — вздыхает она, неожиданно меняясь в лице. По нему
разливается алый румянец, и в глазах он видит манящую ласку. — Иди ко мне. Я
так соскучилась... И поэтому злая, злая и ревнивая... Мне показалось, я не
первая уже здесь... Прости...
И Федор тянется к ней, обвивает руками и утыкается лицом в
пахнущие солнцем и речной водой волосы.
Елена сидит в саду около бассейна. Жарко. Но ее знобит, и даже
теплая накидка из ламы не защищает ее ставшее вдруг таким хрупким тело от
холода, который источает каждая ее клетка.
Вчера был званый ужин. С ней рядом сидел этот остроумный,
совершенно не похожий на чиновника министр. Всем было весело и приятно. А она
внезапно почувствовала тошноту, столь сильную, что ей пришлось тихо выйти из-за
стола. Она шла по ковру, дрожа, склонив голову, чувствуя, как бриллиантовые
серьги холодят ей щеки. Самое жаркое солнце не смогло бы растопить холод этих
серег, этих щек.
Ее мутило, она бросилась в туалетную комнату, словно пытаясь
изрыгнуть из себя, из своего чрева эту чуждую ей жизнь.
Она не сомневалась, что беременна от Артура Нерсесовича. Срок был
очень мал, к тому же, встречаясь с Ефремом, она постоянно пила таблетки, а муж
пришел к ней неожиданно. Плод насилия носила она в себе. Это был нежеланный
плод, его надо было немедленно вытравить, но с тех пор, как она от ужаса, что
он причинит ей страшную боль, проговорилась ему о беременности, за ней следили
так, что не было минуты, когда бы она осталась одна.
Телефонный звонок пробуждает ее. Ей давно никто не звонил. Даже
кажется, что телефон умер вместе с ней.
Она берет телефон с тумбочки и прижимает к уху. Голос, который она
уже забыла, заставляет сильнее биться сердце.
— Елена Сергеевна, здравствуйте. Вы помните меня?
— Да, — шепотом откликается женщина.
— Так остается ли в силе наше соглашение? Я наконец собираюсь
придать ход делу. Это очень серьезно, Елена Сергеевна, никаких срывов быть не
должно.
— Это у вас не должно, — подчеркнуто говорит она, — а я давно
готова.
— Так смотрите же, я начинаю действовать.
— Буду ждать результатов... — В ее интонациях звучит редкое
хладнокровие. На том конце связи слышна усмешка, и все пропадает, как во сне.
Это не розыгрыш?
— думает она и внезапно успокаивается. Разве
теперь ее касаются подобные мелочи? Она знает, что впереди. А тот, кто знает,
недостижим для всех. И свободен. От всего.
— Тебе кто-то звонил? — виноватая физиономия Артура Нерсесовича
выглядывает из приоткрытой двери. Конечно, горничная тут же
настучала
. У них
прекрасно поставлена информация, но они не уследят за ней, когда она захочет
уйти. Еще никому не удавалось поймать чью-то отлетающую в вечность душу.
Елена смеется.
— Ну да, а что? Это тоже запрещено? — спрашивает она.
Муж теряется на мгновение.
— Я не то хотел сказать, ты не поняла меня, — заискивающе говорит
он, — мне хочется, чтобы ты отвлеклась немного, поехала бы в гости, в клуб,
наконец...
— Да, да, именно оттуда мне и звонили. Я как раз собираюсь это
сделать, сегодня же вечером, — отвечает Елена и видит, как расплывается от
радости лицо Артура Нерсесовича. Ну конечно, он только и ждал того, чтобы они
начали новую жизнь, в которой ей предстояло забыть, как он приходил к ней по
ночам с искусственным членом. Может, и ребенок зачат именно таким способом?
Елена смеется, а муж, не понимая, в чем дело, неуверенно мнется на пороге.
— Я очень рад, что ты повеселела, — с жалкой улыбкой на губах
произносит он. — Может быть, ты и мне позволишь поехать с тобой?
Она не отвечает, зная, что он все равно поступит по-своему. Дверь
потихоньку закрывается. А Елена, будто бы продолжая разговор с тем невидимым
собеседником, произносит вслух:
— Так действуй, действуй скорее...
Уже глубокой ночью, изрядно поплутав, Федор добирается на машине
до бывшего переезда. В домике Игната, в халупе, горит лишь одно, тщательно
занавешенное, окно. Но сам хозяин уже стоит у калитки.
— Ты, что ли, Федор? — спрашивает он, когда машина останавливается
прямо около него.
— Я, дядька Игнат! Едва добрался. Тут, по этим проселкам, хрен
разберет, куда ехать. Думал, не найду, — сердито отвечает Стреляный, вылезая на
заросшую травой дорожку.
— У меня сегодня Сенька Звонарь побывал, — шепчет старик, но все
равно каждое его слово гулко разносится в тишине. — Все наши в городе убеждены,
что это Китайца работа. Я, конечно, не стал спорить. Пусть будет так.
— Еще бы! — откликается Федор.
Они закуривают и уходят в дом. Мишка; спит на топчане, по-детски
раскинув руки.
— Заберешь, значит? — спрашивает Игнат таинственно.
— Обязательно, — отвечает Федор. —Он до смерти напуган, схиляет за
границу тут же, звука не издаст. Если что, пригрожу, но думаю, обойдется.
Мочить его смысла нет, эта карта обыгранная.
— Смотри... — Игнат предостерегающе трясет корявым пальцем. — Как
бы осечки не было.
— В повязке увезу, — говорит Федор. — До самой Москвы.
— А если менты остановят? — Игнат как-то не уверен в успехе
операции, задуманной Федором.
— Сюда ехал, ни одного не видел, — усмехается тот. — Если только
по закону подлости...
— Ты же все должен учесть. — Игнат неодобрительно качает головой.
— Завалишь дело.
Просыпается Мишка, смотрит на них припухшими со сна глазами и
недовольно бурчит:
— Да кончить его проще будет. Кому он теперь нужен?
Федор отмахивается от него:
— Я труп на себя зазря вешать не хочу. Сказал отвезу, так и будет.
Давай веди его, да вот повязку надень.
Федор бросает Мишке на кровать кусок черной материи.
— И руки не связывать? — удивляется тот.
— Нет, веди так. Я с ним поговорю. Проходит несколько минут, и в
дверях появляется, поддерживаемый Мишкой, Ефрем Борисович с повязкой на глазах.
Он похудел и оброс, от него несет потным грязным телом. Мишка подталкивает его
к стулу, тот садится, руки его висят безжизненно, как плети.
И сидел-то всего ничего, а так скурвился, — насмешливо думает
Федор. — Его бы в зону или в камеру человек на шестьдесят. Парашу вылизывать
заставили бы...
— Слушайте меня, Ефрем Борисович, — строго говорит Федор. — Очень
внимательно слушайте. От того, что я скажу, теперь зависит ваша жизнь.
Раздольский никак не реагирует, видно, что он абсолютно
деморализован. Плечи его изредка вздрагивают, как будто он плачет.
— Сейчас я вывезу вас отсюда. Повязку вы ни в коем случае снимать
не должны. Всякие вопросы отменяются. Вы просто навсегда забудете этот эпизод
вашей жизни, того человека, который разговаривал с вами прежде. Его, кстати,
уже нет в живых.
Раздольский при этих словах совершенно каменеет на стуле. Перед
Федором сидит кукла. И он продолжает:
— Я отвезу вас туда, откуда вы собирались уехать в Лондон, и
теперь вы уедете, причем немедленно. Как вы понимаете, в ваших интересах
исчезнуть как можно скорее. Родственникам позвоните, когда окажетесь за
границей. Сейчас все думают, что вас убили. Так даже лучше. Ясно?
Ефрем Борисович с готовностью кивает, у него трясется подбородок.
Кажется, он плачет, но Федор не обращает внимания на его состояние.
— Если пройдет слух, что вы в городе, на вас по новой начнется
охота, и тогда уж вам не уцелеть. Вспомните мои слова.
— Да, — бормочет Раздольский, всхлипывая. — Да...
Федор встает, а Мишка подталкивает пленника в спину.
В полной тишине они выходят на улицу. Стреляный помогает Ефрему
Борисовичу сесть на заднее сиденье. Подходит к Игнату, хлопает его по плечу,
протягивает руку Мишке.
— Бывайте, — шепчет он. — Заеду, как договорились.
Вот уже домик Глухаря скрывается в темноте. Переваливаясь на
колдобинах,
Жигули
выбираются на проселок. Федор закуривает и протягивает
зажженную сигарету Раздольскому.
Ну, если милиция...
— думает Федор. У него нет никакого
определенного плана на этот случай. Он рассчитывает только на удачу.
Через полтора часа они минуют кольцевую. Небо слегка посветлело,
но до рассвета еще далеко. Федор спрашивает адрес и говорит между прочим:
— Москва.
Но его спутник по-прежнему держится напряженно и не выказывает
никаких эмоций.
Миновав центр окольными путями, Федор выруливает на Ленинградское
шоссе. Еще немного, и они — у цели.
Одна мысль неотвязно владеет Федором. Он хочет прояснить ее у
Раздольского, но никак не решается спросить. Вот и нужная улица. Федор смотрит
на номера домов. Стоп.
Жигули
останавливаются.
— Ефрем Борисович, — Федор собирается с духом, — может, вы что-то
хотите передать Елене Сергеевне?
Раздольский вздрагивает, будто ошпаренный.
— Елене? — переспрашивает и замолкает. — Нет... Наверное, не надо.
— В его голосе чувствуется паника.
— Но, может, ей все-таки дать понять, что вы живы?
— А зачем? — Вопрос звучит равнодушно. — После всего? Я не знаю...
Нет... Потом, если... Если я все-таки уеду... Вы же сами сказали о слухах...
— Хорошо. — Федор, не выходя, открывает ему дверцу. — Снимите
повязку. Мы приехали.
Ефрем Борисович сдирает с глаз черную тряпку. Федор видит в
зеркальце, какие затравленные у него глаза. Затем осторожно опускает ноги на
землю, как инвалид, которому еще предстоит заново учиться ходить.
Артюхов дает задний ход и, разворачиваясь, видит, что тот
по-прежнему стоит посреди улицы. Нелепая худая фигура в жеваном костюме с
развевающимися на утреннем ветру волосами.
Граф Монте-Кристо
, — усмехается Федор, набирая скорость.
Глухарь, одетый под счетовода из фильмов тридцатых годов: сапоги,
белая полотняная фуражка и такой же полукитель, — а в общем-то, это его
выходной костюм, сидит в задней комнатке фотоателье на Сретенке, разглядывая
развешанные по стенам снимки жизнерадостных пухлых младенцев и счастливых
молодоженов.
Он давно не наезжал в Москву. Город поразил его своими
изменениями: обилием иномарок, рекламой, роскошными вывесками кабаков и
магазинов. От самого вокзала он шел на Сретенку пешком, порядком утомился и
сейчас хотел лишь одного — напиться крепкого чая, так хорошо действующего на
него в жару.
Открылась дверь, откинулась занавеска и вошел его старый кореш
Серега Киселев, с которым пришлось вкалывать на лесоповале под Ухтой немало
годков. Серега лыс, вертляв, но еще крепок и жилист, он улыбается, обнажая рот,
полный стальных коронок.
— Ну, Глухня, вот сюрприз так сюрприз! Не ожидал, что выберешься
из своей норы.
— Врать не буду, — после приветствий и всяких необязательных слов
говорит Игнат, — нужда привела.
— Я лавочку закрыл, — откликается Серега, которому уже, наверное,
за семьдесят, но он — Серега для Глухаря, который помнит его юнцом.
— Это хорошо. Чайку бы... — замечает Игнат.
— Может, домой ко мне поедем? — предлагает старый друг. — Там
хозяйка раскинет стол...
— Нет, — качает головой Игнат. — Мне до вечера обернуться надо.
Животина ждет. Лучше бы вы ко мне на молочко собрались. Я пристройку кирпичную
поднял, спать есть где теперь.
Они говорят о домашних делах, о родственниках и знакомых, пока
Серега ставит электрический чайник, достает из холодильника хлеб и сыр.
— Я тут тоже кое-что принес. — Игнат вынимает из старой
брезентовой сумки огурцы, вареные яйца, большой пакет ранних яблок. — Все свое,
— хвалится он, — а яблоки хозяйке отнесешь, скажешь, от меня.
Чай пьют со смородиновым листом и травкой мелиссой, тоже
привезенными Игнатом. И все вспоминают, перебирая по очереди, ушедших друзей и
братов.
— Ты не слыхал? — вдруг спрашивает Игнат. — Племяш погиб у меня...
Недавно.
— Кто же это? — удивляется Серега.
— Да что он родня мне, мало кто знал... Славка Кротов.
— Крот? — Киселев поражен, его узенькие татарские глазки
становятся еще уже.
— Да, он... Сгубили парня ни за что ни про что... Заботливый был,
меня за отца почитал. У него своих-то уж никого не осталось, померли.
— Так ты из-за этого приехал? — догадывается Серега.
— Из-за этого, — хмурится Игнат. — Москва мне колом в зад — вот
как нужна! Я без нее обхожусь, а вот она без меня...
Он замолкает, а друг терпеливо ждет продолжения.
— Здесь беспредел заломал, — твердо говорит Глухарь, — кое-кого на
цырлы и на четыре кости поставить надо. Свои на своих пошли.
— А ведь говорят... — начал было Серега, но Глухарь останавливает
его рукой. Он налил себе еще крепчайшего чаю, подул с шумом, отхлебнул.
— Туфту несут, — вздыхает он. — Ты мне лучше проясни: кто такой
Мирон и кто в этом ихнем бардаке
Золотое руно
тянет мазу за беспредел,
западло? Как они приканали к тому, что верх взяли оборзеловка и отрицаловка
всех честных правил?
— Ты отстал. Глухарь, — невесело смеется Киселев. — Нравы сейчас
иные.
— Ты мне про нравы пургу не гони, — сердится Игнат. — Я фалую
развести макли не западло, а за порядок. А не так будет, то друг друга под
корень изведем.
— Тебе, Глухарь, ни до
Руна
, ни до Мирона не достать, — уверенно
говорит Киселев. — Да там и не Мирон главный. Что знаю — расскажу, но вот затея
твоя поставить их на цырлы — пустая. За ними армия амбалов и
быков
. В порошок
сотрут. Ты, старый
вор в законе
, фраер против них.
— А ты расскажи, — вдруг хитро улыбается Игнат, — я ведь не ломом
подпоясанный, у меня башка на плечах есть. Помозгую, глядишь, свои подходы
найду.
— Ну, смотри, — качает головой Киселев. — Я тебя предупредил...
— Я — могила, Серега. — Игнат смотрит на него почти с молодым
задором. — Подыхать буду, а не выдам. Говори все.
Аджиев ясно ему сказал: в
Руно
надо идти. Да что он, Федор,
Штирлиц, что ли? Охота ему голову класть за аджиевские дела. Артюхова уже
неоднократно посещают подобные мысли, но он почему-то каждый раз действует
против собственной воли и разумения. Тянет его опасность, манит, как бездонная
глубина. Он и не подозревал, что в душе авантюрист. Надолго ли хватит его, если
бросит якорь в тихой семейной заводи? Будет ли счастлива Светка с такой
забубенной головушкой? Придется переключиться, но на что? На детей, на детей,
Федор, говорит он себе. Сделаешь троих, похожих на тебя человечков — скучно не
будет.
Он едет с дачи поставить машину в гараж, а потом попробует
разведать подходы к этому таинственному заведению под названием
Золотое руно
.
Прошло немало дней с того вечера, когда его пригласили прийти туда. Теперь ему
предстоит явиться незваным гостем.
Ничего, проглотят, — бесшабашно думает он. — Нет у меня дел
других...
И понимает, что версию с кладбищем придется похерить. Здесь это не
пройдет. Аджиев предлагал ему документы лесника в леспромхозе близ Шатуры, но
эта липа — для лохов. Выходило, что тыла у Федора не было, а это хреново.
Он въезжает в
свой
двор и начинает возиться с
ракушкой
.
Может, не стоило бы и идти пока?
— висит в голове. Федор решает подняться в
квартиру и еще раз позвонить Артуру Нерсесовичу.
Сначала он слышит длинные гудки, а потом ему неожиданно отвечает
голос Елены Сергеевны. Он так давно не разговаривал с ней, да и она не делала
никаких попыток обратиться к нему за чем-либо. Федор теряется. Он знает, что
она беременна, знает, как странно ведет себя в доме и с окружающими. Ему жаль
ее.
— Говорите же, — повторяет она, и Федор чувствует, что еще
мгновение, и Елена положит трубку.
— Это я, Елена Сергеевна, Федор, — с трудом разлепляет он губы. —
Хотел вот с Артуром Нерсесовичем пообщаться.
— А его нет, — равнодушно бросает она. — Только что уехал в город.
— Печально, — досадует Федор.
— Ничем не могу вам помочь, — сухо отрезает женщина.
В ней столько холодной обреченности и тоски, которые прорываются
сквозь маску неприступности, что Федор не выдерживает и лепит прямо, без всяких
обиняков:
— Может, я вас немного порадую?
Она не спрашивает чем, только хмыкает рассерженно в трубку, ей
совершенно не хочется продолжать этот разговор.
— Ефрем Борисович жив и, думаю, уже в Англии... Он наверняка
позвонит вам позже, когда все немного уляжется...
Что она переживает там в этот момент, сидя на своем традиционном
месте около бассейна, где проводит целые дни, не сводя глаз с хрустальной воды?
— Это правда? — бесстрастно произносит женщина.
— Правда, Елена Сергеевна, правда, — медленно и четко говорит он,
вспоминая одинокую фигуру с всклокоченными волосами, потерянно стоящую на
тротуаре.
— Спасибо. — Голос по-прежнему бесстрастен и сух.
Федор вешает трубку. Больше ему нечего сказать, да он и не может
открыть большего.
А вдруг ей станет легче? — думает он. — В конце концов, я ничего
не имею против нее. Несчастная баба связалась с садистом, да он и не был таким.
Закон джунглей — выживает сильнейший. Мы все сейчас живем по этому закону.
Слабые обречены.
Ему не хочется идти в
Руно
— теперь он понял это. А значит, не
стоит насиловать себя. Можно, пожалуй, заглянуть еще раз в
Утес
. Как-то
примет теперь Звонарь?
Федор залезает под душ, переодевается в джинсы и рубашку попроще.
Решено: он отправляется в
Утес
.
Бармен сам провел Федора наверх, в ту комнатку, где он первый раз
встретился с Сеней Звонаревым. Ждать пришлось недолго. Звонарь вошел вместе с
официантом, который принес поднос с закусками и водкой.
— Помянем Крота? — спросил Звонарев.
— А то! — бросил Федор.
Они выпили молча, не чокаясь.
— Даже
земля пухом
сказать нельзя, — горько покачал головой
Семен. — Весь в огонь ушел.
— Я видел.
— Да знаю все, мне рассказывали.
Они опять помолчали.
— Отчаюга был, — продолжил Звонарев. — Пусть на понтах весь, но
ведь надежный, добрый мужик. Если кому надо — бабок не жалел, не жлоб. Когда
его ребята бабу замочили со злости, что упустили этого гэбэшника ссученного, он
чуть с ума не сошел, а семье своего погибшего по-царски отвалил.
— Мне нужна
крыша
, — решился сказать главное Федор. — Слышишь,
Звонарь? Я тебя уже просил об этом, но теперь все переменилось. Пусть это будет
одно название, но я там должен быть
прописан
. С июня, — уточняет он.
Семен внимательно слушает, слегка склонив голову набок. Сейчас он
похож на нахохлившуюся птицу.
— Нет проблем, — говорит он, — у меня корешок в Воскресенске.
Смотай туда завтра, а я предупрежу его. Доболтаетесь пару дней. Никто не
подкопается. С июня... — Он фыркает и разражается смехом. Но тут же вновь
становится серьезным: — Ты твердо знай одно, Стреляный: можешь рассчитывать на
меня и моих ребят. В любом случае. И еще. Если попадешь на Зяму Павлычко, держи
ухо востро. Есть слушок, что он тесно связан теперь с
Руном
.
Они вяло доедают салат, думая каждый о своем. Приносят горячее, но
Федору больше ничего не хочется есть. Главное сказано. Назад отрезаны все пути.
Ему нужно какое-то слово, он сам не знает какое, но чтобы после него в душе
возникла уверенность: все будет хорошо. Но что это такое —
хорошо
?
Выжить
,
— отвечает он сам себе.
— Наверное, я не врубаюсь, Семен, — говорит он и чувствует, что
хмель катит волной по всем жилам. — Объясни хоть ты мне, что происходит в
Москве? Откуда это
Руно
? Эти люди?
— Думаешь, я такой умный, — кривится Звонарь. — Я для себя понимаю
так:
новые русские
приватизировали власть и общак, ну, всю эту
госсобственность, и у нас такие же. Тянут мазу на себя, легализоваться хотят.
Законы-то сейчас для них писаны. Лафа! Попробуй возьми кого! Везде ниточки
наверх ведут. В зоне одна мелочевка срока мотает. Вот увидишь, если дело так
пойдет — эта урла из
Руна
большую хату оседлает, у них и маза и правило
будут.
— А ментовник зачем? — присвистнул Федор.
— Да ты, парень, мешком ударенный! — опять смеется Звонарь. —
Менты хозяину за бабки служат. Кто хозяин — того и закон. У того и бабки...
— Мне бы хозяина найти...
— Ну вот, поди попробуй, может, повезет, — говорит Семен и жестко
добавляет: — Только Крота с ребятами не забывай. Это еще легкая смерть.
Федор опять вспоминает охотничий домик Аджиева. Его передергивает,
но он старается сдержать подступившую к горлу дурноту.
— Да я надрался в натуре, — говорит он. — Ты мне не каркай, Семен.
Прорвемся.
Городок Воскресенск — из новых. Пыльный, заросший тополями, но
уютный, какой-то домашний. Вся жизнь в нем была увязана вокруг химкомбината.
Федор не думал, что застрянет здесь, а пришлось. Хорошие ребята
оказались — друзья Звонаря. Приняли, как родного. Будто он вновь в
бригаду
Лесного попал. Ни о чем не расспрашивали, показали все свои
точки
: палатки,
вещевой рынок, два кафе да ночной бар. В жару ездили купаться на Москва-реку,
болели за свой
Химик
, когда-то гремевший на всю страну. Разруха и запустение
коснулись и этих мест. Но процветал мелкий бизнес. Шараш-монтаж, как называли
его ребята и драли с новоявленных
коммерсантов
по-божески: не три, а две
шкуры. Да и то сказать — конкурентов особых не было.
Черноту
из Воскресенска
повывели. Шутили: химией.
Федор и не рвался бы в Москву, но скучал он по Светлане. Пару раз
позвонил ей. Девушка отвечала ему обиженно, и Артюхов, сославшись на то, что
невеста ждет, договорился с
бригадиром
, Колей Кузнецовым, что будет наезжать
время от времени.
Кузнецов — бывший афганец, ни о чем не расспрашивал, посоветовал
только за Звонаря покрепче держаться. Но Федор теперь и сам понял, что
недоверчивый Семен — друг, каких мало бывает в их среде.
Пять дней пролетело, как Федор уехал из Москвы. Аджиев тоже
особенно в душу не лез, когда Федор сказал, что отлучиться нужно. У него была
своя радость — Елена оживала буквально на глазах. Артюхов, конечно, знал
причину этого, но был уверен также и в том, что не скоро Елена Сергеевна увидит
своего возлюбленного Ефрема Борисовича. Когда-то он еще оправится после своего
заточения. Да и будут ли его потом так интересовать чужие жены!
Электричка пронеслась мимо полустанка, где жил Глухарь. Мелькнула
среди деревьев крыша халупы. Вот куда теперь должен поехать Федор. А потом —
все остальное.
Артура Нерсесовича он нашел в прекра
...Закладка в соц.сетях
