Жанр: Боевик
Город пропащих
... ГУМ, всеми способами
подстраховался, когда шел на встречу с Купцовым. Во-первых, он, оставив в
гараже машину, отправился пешком до метро. Путая следы, сделал несколько
пересадок и только после этого в одном отдаленном районе Москвы поймал на
пустой улице частника и отправился по указанному Купцовым адресу. Вечерний
костюм он предусмотрительно прикрыл легким плащом.
Клуб
Золотое руно
находился в общем-то совсем недалеко от его
дома, в тихом центре Москвы, занимая целиком отреставрированный, как игрушка,
особнячок в стиле модерн. Кое-что Ефрем Борисович в жизни повидал, но и его
поразили роскошь внутреннего убранства клуба и тот дух респектабельности,
который он ощущал ранее только в богатых домах Англии.
Неплохо устроились воры в законе
, — уныло думал Раздольский,
оглядев неброско обставленную комнату с камином, куда провел его служащий.
Других посетителей клуба видно не было.
— Привет, Ефрем Борисыч. — Качнув тяжелую портьеру, в комнату
вошел Павел. — Видишь, тишина, благолепие. Не притон какой-нибудь. Пойдем-ка
поужинаем. — И он провел Раздольского на второй этаж, в кабинет, где уже был
накрыт стол.
Немного выпили и закусили, повспоминали прошлое. Раздольский
нервничал, усмехаясь про себя над тем, как перевернулась ситуация, и теперь вот
он ищет защиты у матерого уголовника. Почему-то ему совсем не приходило в
голову, что они с Еленой, решившись избавиться от Артура Нерсесовича, пусть и
чужими руками, тоже далеко не безгрешны. Сейчас он ненавидел Аджиева еще и за
то, что сидит в страхе в роскошном заведении, и костюмчик у него похуже, чем у
того друга
напротив, а уж как он добирался сюда...
— Я сюда чуть ли не пешком шел, — буркнул он невпопад, не в силах
отрешиться от одолевших его мыслей.
— Так кто же это тебя достал? — перешел к делу и чуть-чуть
опьяневший Купцов.
И тогда Раздольский выложил все, или почти все, не сказав прямо,
что надеялись убрать они Аджиева.
— Любовь, значит? — осклабился Павел Сергеевич, и так противно на
душе у Раздольского стало, словно он разделся здесь догола. Он не то чтобы
жалел о том, что рассказал совершенно незнакомому человеку самое сокровенное
(Елена там, в ГУМе, одобрила его решение), он теперь боялся и Купцова.
— Слухами Москва полнится, Ефрем Борисович, — неопределенно
продолжал тот. — Я-то теперь совсем отошел от дел. Так, рантье... — Он опять
неприятно осклабился, его маленькие глазки с прищуром весело смотрели на
потерянное лицо Раздольского. — Лесной ваш мелочь, дурогон, не по себе дерево
взял... Да и вы, простите, не в свои сани сели... Слыхал я про Аджиева. Он из
этой новой шестерочной публики на немереных деньгах, и масть им подперла.
Работает ваш друг аккуратно, в чужие дела не лезет, на верхах завязан. Если ты
за советом пришел, то совет мой прост: бери, что под рукой, и канай подальше.
Жив будешь. Бабу он простит. А вдвоем вам точно не спастись, из-под земли
достанет. Говорят, он беспредельная рожа. Вот ты про ГУМ мне еще расскажи. Кто
же это у него работает ловкий такой? Точно, сидел? Эти новые
обычно мусоров
да гэбню подбирают, наших не берут...
Ефрем Борисович послушно еще раз рассказал все, что знал про
историю в ГУМе. Сознание его будто парализовало, он понял, что напрасно
встретился с Купцом.
— А если ты надеялся, что помогу... — Павел Сергеевич усмехнулся.
Сердце у Раздольского сжалось, он даже покраснел весь, ожидая
окончания фразы, но Купцов только покачал головой и с аппетитом принялся за
курицу, фаршированную белыми грибами. А у Ефрема Борисовича встал в горле
комок, и он, как ни силился, ничего съесть больше не мог. Закурил.
— Ну так вот, — сказал Купцов, покончив с курицей и вытирая
льняной салфеткой рот. — Я-то ведь, как сказал, живу на покое. Но попробую
посоветоваться кое с кем. Через недельку сообщу, не боись, Ефрем Борисыч, на
рожон не лезь. Ты мне помог, я тебя не забыл. Посоветуюсь, обещаю. Но если нет,
то действуй, как я сказал: ноги в руки и — аллюр три креста... Да давай ешь.
Так, как здесь, на Москве больше нигде не кормят...
В конце вечера условились, что Раздольский позвонит сам, да не с
домашнего телефона, а откуда-нибудь из города или от друзей. Купцов остался, а
ободренный Ефрем Борисович вышел один в пустынный переулок и, подумав,
отправился ночевать к приятелю-художнику на Чистые пруды.
Раздольский и не догадывался, что милейший Павел Сергеевич о
многом умолчал в разговоре с ним. Лесного он действительно близко не знал,
мелковат был Лесной для него, а вот с Вульфом знаком был. Купец даже кое-какие
дела с валютой проворачивал еще при Советах через него.
Исчезновение Головы задело интересы близкого Купцу кореша. Именно
по его рекомендации передал тот Василию бриллианты на немалую сумму, потому что
у Вульфа имелся надежный заграничный канал. Все пропало: и камешки, и Вульф...
Васька, уверен был Купцов, сгинул навек, но бриллианты он передать никуда не
успел. В этом тоже у Павла сомнений не было. Сумели они с братвой порыться и на
даче Вульфа, и на его московской хате, но ничего не нашли, как, впрочем, и
милиция, которая пришла уже после них.
Значит, либо к Аджиеву попали камешки, либо до сих пор лежат в
тайнике. Но где был тот тайник? Если бы Купцов знал! А то, что тайник имелся,
Вульф когда-то по пьянке выболтал Купцу.
В верхнем, бирюзовом зале клуба
Золотое руно
, больше похожем на
оранжерею, столько там было редких цветов, — играли в штос.
Купцов вошел тихонько, на цыпочках, и почтительно приблизился к
одному из игроков, седоватому мужчине во фраке и белой бабочке. Наклонился к
плечу, тот головы не повернул, весь захваченный игрой, но слегка кивнул, как бы
позволяя сказать.
— О Китайце шла речь... — прошептал прямо в подставленное ухо
Купцов и отступил на шаг.
Лицо седоватого не изменилось. Он лишь громко сказал:
— Завтра в обед заглядывай... — и снова углубился в игру.
А Павел Сергеевич, довольный проведенным вечером, заказал
официанту коробку конфет и пирожных: он решил поехать навестить мамашу.
Жир — вот слово, целиком определяющее стиль и смысл существования
Аджиева и подобных ему личинок, вылупившихся из отложенных разлагавшейся
советской системой яиц. Жирных, прожорливых личинок и обслуживающей их
шатии-братии: журналюг со всегда голодными глазами, жиреющих на кровавых и
скандальных сенсациях, дебильнолицых девок, стоящих на очереди к влиятельным
елдакам, жопорылых политиков, пихающихся локтями у трона с его величеством
Баксом.
И вся остальная мелочь, шушера: певцы и певички, молодые писатели,
диджеи, охранники, звезды телеэкрана и порнобизнеса — обслуга второго,
третьего, десятого сорта, закапанная влиятельным жиром и отсасывающая от жира
своих господ.
Артур Нерсесович все это знал и понимал, но никогда не променял бы
свою новую жизнь ни на что другое. Вспоминая слова жены о собственном прошлом,
сказанные ею в Александровском саду, он просто подыхал со смеху: вот уж не
думал, что она такая наивная идиотка. Скорее всего, умело играла роль. Ведь это
не без ее помощи его чуть не затащили в ловушку и убили бы в конце концов. И
все его состояние досталось бы ей и этому неврастенику Раздольскому. Совсем
непохоже на наивность... Очень даже неглупый план придумала эта чистая душа
вместе со своим любовником.
Он обедал с дочкой и был молчалив, что не нравилось ему самому, но
подобрать тему для разговора с девушкой у него не получалось. Голова была
забита совсем другим.
Аджиев ел и незаметно наблюдал за Лилей: очень худа и не то чтобы
некрасива, а какая-то вся зажатая, держится неестественно прямо. Глаза
замечательные: темные, глубокие, выдающие сильную, страстную натуру.
В девках останется...
— почему-то решает. отец, и ему больно за
нее. Непривычное, смущающее его чувство.
— Я пойду, папа, — говорит дочь сразу после обеда.
Ее не привлекает ни дом, ни сад, ни хрустальная вода бассейна.
— Так ты, значит, не хочешь ни на Кипр, ни в Испанию? — вяло
переспрашивает он, уже зная ответ.
— Да нет. — Лиля играет с льнущей к ней собакой, огромным
сенбернаром. — Я поеду в Тбилиси...
Она не продолжает, но Аджиев морщится: поедет к матери.
— А может, вы вместе с мамой?.. — начинает он. Дочь протестующе
трясет головой:
— Ты же знаешь, она нездорова, ей такие переезды не выдержать...
Их свидание закончено. Все, что она позволяет, — это отвезти ее на
его машине в город.
— Спасибо, папа, за деньги, за все...
Он пересиливает себя и неловко целует ее в бледную щеку. Нежная,
прохладная кожа.
— Счастливых каникул... — Он не может выговорить:
дочь
.
Жаркий и пыльный, разоренный Тбилиси. Без воды, перебои с
продуктами, нищета... Согбенная старуха с натруженными руками, его жена, мать
его единственного ребенка. На деревянном крыльце их старого дома у подножия
фуникулера. Тоска...
Аджиев отгоняет видение и идет в сторону бассейна. Зной.
За Раздольским ничего подозрительного не замечено. Это бесит
Артура Нерсесовича. Ему кажется, что ему все врут.
Прослушка
ежедневно
докладывает всякую дребедень. Да, говорит он и с Еленой по телефону, но
болтовня их настолько наивна, что изощренный ум Аджиева начинает выдумывать
наличие какого-то изобретенного любовниками шифра.
Артур Нерсесович в своих подозрениях, что его обманывают, не так
уж не прав. Те трое, которые следили за Раздольским в Москве и упустили его,
слишком поздно заметив, что он пошел пешком, опасаясь гнева хозяина,
сговорились скрыть этот факт.
Аджиев ждет известий от Федора, но тот каждый раз при встрече
только пожимает плечами. А ведь Артур Нерсесович разрешил ему пока больше не
выполнять обязанностей охранника Елены, и парень целыми днями где-то пропадает.
Так проходит неделя, и Артур Нерсесович, обалдевший от ежедневного
прослушивания пленок с телефонными разговорами Раздольского (ведь он не
доверяет докладам, надеется только на собственную прозорливость), появляется в
спальне жены.
На нем рубашка яркой расцветки от Пьера Кардена, дорогой
шелковистый галстук, легкие летние туфли сверкают, будто покрытые лаком. Он
бодр и энергичен.
Его всегда немного пугала эта ее стильная спальня, с мебелью,
отделанной хромом с черным лаком. Розовые стены, розовый потолок, розовые
жалюзи, сверкающий хром отделки. Часы, беспощадно выбрасывающие цифры,
отсчитывающие время на ночном столике.
Елена расчесывает перед зеркалом щеткой волосы. Она испугана его
приходом и зевает. Чисто нервная реакция, думает он, разглядывая в упор ее
совершенное лицо.
Сколько он уже не появлялся здесь? Месяца три или даже четыре,
наверное?
— Ты ложишься? — вкрадчиво спрашивает он. — Я бы хотел провести
эту ночь вместе с тобой. Что-то давно мы...
Артур Нерсесович замолкает и кладет руки на плечи жены, гладит ее,
припадает губами к шее.
Она никак не откликается на его порыв. Ее ладони лишь упираются
ему в грудь. Голова склоняется набок. Шея напряжена.
Возьму, конечно, возьму
, — думает он и начинает грубо срывать ее
тонкий халат. Валит на кровать.
Елена лежит, как убитая, разбросав руки, закрыв глаза. Она
понимает, что должна подчиниться ему, слушая шорох сбрасываемых им с себя
одежд.
У него мягкое жирное тело. Колышущийся живот наваливается на нее,
она стонет, но не от страсти, от отвращения к нему и к себе, к тому, что сейчас
произойдет.
Артур Нерсесович переворачивает Елену на живот, раздвигает ее
ноги. Руки его по-хозяйски шарят в самых укромных ее местах. Она чувствует его
пальцы внутри себя, ей сначала больно, но он добивается своего: острое
наслаждение охватывает ее и туманит голову беспамятством.
А потом он входит в нее и с сопением, бормоча какие-то нелепые
словечки, наконец сотрясается от оргазма сам, впиваясь ногтями в ее бедра,
тормоша ее. Но она опустошена и холодна и не испытывает теперь ничего, кроме
желания убить и себя, и этого копошащегося над ней червяка.
— Приласкай меня... — шепчет он. — Возьми его в рот...
Елена вздрагивает. Такого он никогда ей не говорил. Она открывает
глаза и видит у лица багровую страшную плоть. Она кричит, но муж зажимает ей
рот. Теперь она видит его глаза: бешеные, кипящие ненавистью.
— Не хочешь? А у него? Ты делала это, да еще как...
Он хохочет и отталкивает ее, сжавшуюся в комок.
Он знает все
, — вспоминает Елена слова Федора и замирает, ожидая
удара, последнего смертельного удара — ведь он этого не простит.
Но Артур Нерсесович остывает. Медленно одеваясь, он по-прежнему
подсмеивается, приговаривая:
— Все еще впереди, мадам... Все еще впереди...
Елена молчит, умоляя судьбу, чтобы он ушел, но он не уходит, а
садится в кресло напротив нее. Женщина накидывает на себя одеяло, оглушенная и
раздавленная, ожидая его дальнейших слов, точно приговора.
— Ты можешь уйти от меня, хоть сейчас, — медленно произносит Артур
Нерсесович. — Даже машину дам, чтобы до Москвы довезли. Но не к нам домой, а к
матери, в Бескудниково. Зарплату в фирме получишь под расчет. Все. Хахаля
твоего я уже рассчитал. Он еще не успел сообщить тебе об этом? — Аджиев опять
мерзко хихикает: — Конечно, драгоценности, которые я тебе дарил, можешь забрать
с собой... Я не жадный. Это — твое... В конце концов, я спал с тобой...
Глаза у Елены сухие, но в душе у нее текут слезы ужаса и унижения.
Она ненавидит его. И она не уйдет. О нет, это было бы слишком просто. Пусть он
думает, что сломал ее, сделал послушной рабой. Она отомстит. Ее час еще
впереди. Правильно он бормотал:
Все еще впереди
. Она помогала ему наживать
капиталы, их общие капиталы. Сколько махинаций он провернул с ее помощью,
сколько налогов не заплатил... Везде участвовала она: в конфиденциальных
встречах, на переговорах, на междусобойчиках в узком кругу. И после этого уйти
босой и голой? Да еще быть убитой потом, чтоб молчала? Брошенной на пустыре в
Бескудниково?
Губы разжимаются сами собой.
— Артур... — Это не она говорит, какой-то чужой голос. — Артур, —
повторила Елена, — а вдруг все совсем не так? И ты придумал...
Он перебивает ее:
— Видеокассету не придумаешь, дорогая...
— Артур, — молит она, сотрясаясь от рыданий, от душащей ее
ненависти, — ведь ты простишь меня? Я не знаю сама, что на меня нашло...
Наваждение... Артур!
Аджиев сидит, наслаждаясь картиной плачущей жены. Ему нечего ей
сказать. Он готов простить, если это заурядная связь... Если не больше... Ведь
Елена нужна ему. Она даже не догадывается, как нужна, но он ей не верит.
— К дьяволу, — грубовато говорит Артур Нерсесович. — Попробуем еще
раз. Но смотри...
Он не может сказать ей всего, о чем думает, в чем подозревает ее и
любовника.
— К дьяволу, — повторяет он и уходит, хлопнув дверью, опять к
своим сомнениям, ревности и догадкам.
Миновал срок, после которого Купцов просил Раздольского позвонить
ему. Ефрем Борисович теперь безработный. Но даже и после того, как Аджиев через
секретаря уведомил его об увольнении, наблюдение за ним не снято. Раздольский
уже научился различать свой
хвост
, хотя они часто меняли машины, а после
того, как он улизнул пешком, приставили еще и
топтуна
во дворе. Все это
напоминало бы комедию, — сколько же сил и средств затрачивал проклятый Артур на
него! — если бы Ефрем Борисович не знал, что у комедии этой возможна
трагическая развязка.
Телефонный разговор с Еленой после свершившегося увольнения был
скор и невнятен. По ее тону Ефрем Борисович понял, что женщина напугана,
видимо, Аджиев угрожал ей.
Но ведь снимет же он когда-то слежку?
— думал Раздольский,
чувствуя себя полным банкротом, но вот это
когда-то
мерцало в такой
головокружительной дали, что он не знал, хватит ли у него по жизни сил, чтобы
добраться туда.
Оставалось позвонить Купцову, на которого он уже не надеялся, и
уехать. Хотя бы на месяц. Друзья в Англии давно приглашали его. А потом можно
спокойно заняться поисками работы, которую он со своей квалификацией и связями,
конечно, найдет.
Купцу он позвонил из приемной своего приятеля-депутата. И тот
поразил отчаявшегося Ефрема Борисовича своим ответом:
— Да, с тобой согласен поговорить. Я здесь, конечно, ни при чем.
Только посредник, учти. Завтра в то же время, как в первый раз, и в том же
месте.
Раздольский, потрясенный этим известием, долго приходил в себя,
невпопад отвечая на вопросы приятеля, а затем бросился объезжать всех своих
старых друзей, имитируя деятельность по усиленным поискам работы. Теперь
предстояло главное — придумать, как уйти от
хвоста
. И он придумал.
— Ну, что? — Аджиев тяжелым взглядом смотрел на троих парней, вот
уже которую неделю наблюдающих за Ефремом Борисовичем. — Опять ничего?
— Мотается по городу по своим дружкам. Был в Думе, в двух
юридических фирмах, в мэрии.
— Работу ищет, — злорадно хмыкнул Артур Нерсесович. — Ну пусть,
пусть... Продолжайте следить. Чую, скоро другие связи будет искать... А они у
него есть. Смотрите мне, не упустите момент...
Он отпустил их, а сам решил переговорить с Федором.
Была глубокая ночь. Звенели цикады и кузнечики за окном, словно
частой сетью окутывая этим звуком лесной мир.
Артюхов неслышно, без стука, остановился у порога, разглядывая
сидящего в задумчивости хозяина. В свете зеленой матовой лампы над столом
вилась мошкара.
— Поманил ты меня своей догадкой, Стреляный, и что? Пшик? —
неожиданно заговорил Артур Нерсесович, а как будто бы и не видел вошедшего.
— Я так думал: вопрос исчерпан. Вы с женой помирились, этого
кобеля выгнали... — удивился Федор.
— Я тебя думать не просил, — побагровел Артур Нерсесович, но тона,
спокойного, размеренного, не изменил. — Три дня тебе даю, ищи... В помощь нужен
кто, возьми любых... Но смотри, голову мне не морочь.
— Странный вы человек, а если нет их?.. Сам не рад, что ляпнул...
— взвился Федор.
— Ты зря ничего не ляпаешь, не тот замес... А если ляпнул... — Он
помедлил. — Нет, ты найдешь... А может, кассеты уже у тебя? — спросил быстро,
вкрадчиво. — Может, поторговаться хочешь?
— Да ну вас... Не берите на пушку... Я ведь Стреляный. — Федор
усмехнулся.
Дьявол этот начинал доставать его. Кассеты действительно пора было
сунуть ему в зубы. Что Федору до чужих тайн? Он проводил дни у Светланы и был
счастлив, как никогда.
— Ладно. Еще в один уголок загляну, — бросил он лениво, нехотя.
— Загляни, загляни. Жду через три дня...
Оставшись один, он подумал было и за Федором наблюдение послать,
но рассудил, что засечет тот чужой глаз и тогда легче ему будет отговориться, а
сейчас он, кажется, к стене его припер. Есть уже у парня кассеты, только вот
почему медлит? Неужели и правда замыслил шантаж? Но такое одному не под силу.
Значит, сообщников ищет?
— Стреляный! — заорал Артур Нерсесович на весь дом. Гулким эхом
отозвался его крик и в саду:
Не прошло и минуты, как Федор вновь появился на пороге.
— Звали? — невозмутимо спросил он.
— Ты это... — Аджиев не знал, как начать. — Ты знай, если замыслил
что... Ну там дружков старых найти... С их помощью ко мне подкатиться.
Предупредил я тебя — хоронить нечего будет. В пыль развею. Я спереду когтистый,
а сзаду говнистый. Меня, друг, голыми руками не возьмешь.
Федор вздохнул:
— Я-то вас знаю, Артур Нерсесович. Могли бы не предупреждать. Да и
о каких дружках речь? Вас один раз предали, теперь вам везде измена
мерещится... Я по себе знаю, в лагере, наверное, год глаз не смыкал, все думал,
кто да как...
— Иди... — буркнул Аджиев. Откровения уголовника его не
интересовали.
Он не боялся. Он запретил себе бояться. Пусть они следуют за ним
как тень, точно повторяя каждое движение его автомобиля. Он чувствовал их
спиной и затылком. Всякий раз, когда он выходил из дома и садился в машину, он
как будто попадал в оптический прицел. Но ведь и дома он не ощущал себя в
безопасности.
Бедный Чарли, — думал он иной раз, глядя на преданного пса. — Что
твоя хватка и зубы против их оружия и кастетов...
И он знал: если они все-таки придут — собака падет первой.
Теперь Ефрем Борисович мчался по Минскому шоссе, собака лежала,
развалясь, на заднем сиденье. Ему не надо было даже поглядывать в зеркальце
заднего обзора: они ехали по пятам, даже уже не скрываясь.
Я преподнесу вам сюрприз, подонки, и на этот раз...
Раздольский
в душе ликовал, он был уверен, что ему удастся перехитрить их. Он представлял
их искаженные злобой лица, когда они поймут, что он улизнул, и сердце его
переполняла лихая отвага.
Он ехал в городок правительственных дач, где жил его старый
знакомый, ныне чиновник в администрации Президента, и на него уже был заказан
пропуск для въезда туда. Этим же останется только остановиться у шлагбаума. И
пусть ждут его здесь до опупения.
Ефрем Борисович договорился, что пробудет здесь на даче тройку
дней. Машину свою поставит, а в город, если понадобится, будет выбираться
вместе с другом на служебной. Именно таким образом собирался он завтра приехать
на встречу в
Золотое руно
.
Вот и поворот к правительственным дачам. Машина ГАИ на углу. Не
замедляя хода, он резко сворачивает направо. Всего десять километров до
милицейской будки и поста. Его преследователи отстали. Наверное, они уже
поняли, в какую ловушку затащил их
объект
.
Ефрем Борисович ухмыляется и кричит Чарли:
— Все, все, приятель, мы прорвались!..
Федор приезжает в Мытищи днем. Он специально не предупредил
Светлану о своем приезде, потому что надеется в отсутствие девушки все-таки
прослушать кассеты на ее магнитофоне. Сегодня Светлана с утра торгует на своем
базаре, и это точно известно Федору, потому что накануне он звонил ей.
Ключа у него нет, но этого и не требуется. Замок в двери очень
простой. Он успеет уйти до ее прихода, а потом, ближе к вечеру, появится вновь.
А все-таки из-за того, что он вломится как бы незаконно, Федора
чуть-чуть царапает чувство неловкости, тем более что Светлана предлагала ему
однажды взять запасной ключ.
Федор с минуту топчется подле дешевенькой, облупленной двери, а
потом достает отмычку.
В квартире душно. Видимо, все окна закрыты. Не останавливаясь в
прихожей, Федор проходит прямо в большую комнату и замирает: с дивана свисает
вниз голая мужская нога.
Шторы задернуты, и обнаженный по пояс человек спит ничком,
подсунув под голову обеими руками подушку.
Никаких мыслей нет в голове у Федора. Он забывает сразу обо всем,
продолжая стоять как столб. Так проходит минута или вечность — Федор теряет
представление о времени. Потом рука его непроизвольно тянется к потайному
карману брюк... Глаза мутнеют... Зазвонил телефон, но он не услышал этого. Звук
для него словно вытек из всего видимого мира — как из сосуда.
Но зато человек на диване завозился и внезапно поднял голову.
Пролетел еще миг.
— Это вы? Это вы? — пролепетал человек. Только что пены не было на
его губах: взгляд заметался, шелковистые прядки на лбу встали дыбом, как у
загнанного, перепуганного зверька. Он не сводил глаз с правой руки Федора,
прижатой к бедру.
— Какая встреча! Братец! — Федор медленно возвращался к
реальности.
Голос его вызвал у Мити еще больший приступ страха.
— Это... Это невозможно... — выдавил он наконец; глаза у него
вдруг раскрылись еще шире, и от этого лицо приобрело такое изумленное
выражение, что его можно было принять за помешанного. — Как ты вошел? —
продолжал он жалобно. — Разве у тебя есть ключ?
И Федор расхохотался. Напряжение спало. Он дотронулся рукой до
своего лица. Кожа под его ладонью была как жабья: влажная, ледяная.
— Я в шоке, братец! — проговорил он, плюхаясь на ближний к нему
стул. — Я мог бы слегка попортить тебе шкурку, негодяй! Если бы не телефон...
телефон.
...Закладка в соц.сетях
