Жанр: Боевик
Город пропащих
...шит ее шаги около
двери. Елена заглядывает к нему, и Ефрем Борисович молча кивает: да.
...Они выезжают с Федором в одиннадцать за букетом. Гостю из
Австрии надо доставить в номер гостиницы роскошный, изысканный букет цветов.
Елена заказала его накануне. Им надо только заехать за ним. Федор неожиданно
для себя нервничает. Ему кажется, что женщина задумала что-то еще, что она
обязательно втянет его в какую-нибудь двусмысленную ситуацию.
Букет взят на Новом Арбате. И Елена впархивает в салон,
провожаемая восхищенными взглядами прохожих. Федор следил за ней, пока она шла
от дверей магазина к машине: редкая экзотическая бабочка, которую неизвестно
какими ветрами занесло в их унылые широты. Вот теперь он понимает, что ей
действительно нельзя ходить одной. Платье, туфли, украшения, сумочка — у нее
все другое, словно взятое из другого мира. Среди потока прохожих, одетых в
китайско-турецкое барахло, она — частичка совсем иной жизни.
— Федор, — говорит она, когда они трогаются с места, — где бы
поставить машину поближе к ГУМу? Мне надо туда за косметикой в ирландский шоп.
Буквально на пять минут.
Вот оно... — думает Федор. — Выходит, назначили свидание в ГУМе.
Меня в машине оставит, а сама...
— Машину поставим, — отвечает он. — Но вас одну я не пущу. А
случится что? Вон как на вас пялились на Арбате.
— Ничего не случится. Я прихватила старенький пиджачок. Буквально
на пять минут, Федор. — В голосе ее звучат заискивающие нотки, но изнутри
прорывается злость.
— А если за ним следят? — лепит наотмашь Артюхов. — Он ведь лох,
дальше собственного носа не видит. Все вляпаемся в историю.
Елена смотрит на Федора с ужасом.
— Значит, вы все знаете? — лепечет она.
— Все не знаю, но догадываюсь, — отрицает он. — Вместе пойдем. Я
ваш разговор подслушивать не буду. Короче, сказал: вместе. Хоть по сторонам
посмотрю.
— Федор, Федор... — шепчет Елена с отчаянием. Но ему ее не жаль.
Он думает, какую туфту следует гнать Аджиеву, если их засекут.
Они ставят машину у гостиницы
Москва
и идут через многолюдную
площадь к переходу у метро
Площадь Революции
.
— Слушайте, — зло шепчет Федор. — Я даю вам десять минут. Десять.
Смотрите на часы, пока будете говорить. Я предупредил. Иначе все выложу
хозяину. Мне моя голова еще нужна. Обратно уходите той же дорогой. Сразу к
машине. Ясно? Есть я рядом или нет меня — идете прямо к машине. Ни шага в
сторону. Это — без юмора, Елена Сергеевна.
Она кивает, кутаясь в пиджачок, хотя на улице жарко.
У фонтана в небольшой толкотне Федор еще издали замечает высокую
фигуру Раздольского в матерчатой шляпе и с какими-то газетами в руках.
Замаскировался, едрена вошь
, — злорадно хмыкает Федор. Елена
подлетает к любовнику. Федор не видит ее лица, но по походке чувствует, как она
счастлива.
Артюхов в некотором отдалении рассматривает витрины шопов, затем
подходит к девушке, торгующей с лотка сладостями. Но глаза его лихорадочно
обшаривают пространство вокруг парочки, выхватывая каждого из проходящих и
стоящих там, где стоят, держась за руки, Елена Сергеевна и Раздольский. Они
говорят не переставая, а Федор, как локатор, прощупывает пространство и людей,
находящихся в нем.
Проходит пять минут. Семь... В сверкающей витрине магазинчика
напротив Артюхов замечает мужское лицо. Оно устремлено прямо на Елену. Лампы
подсветки делают его похожим на маску. Человек как будто пытается понять по
губам, о чем говорят высокий мужчина и женщина в нелепом полосатом пиджачке.
Федор непроизвольно вздыхает и чувствует, как пот медленно
начинает стекать из-под мышек. Разумеется, он ждал этого. Иначе и быть не
могло. Кретин Раздольский, этот жалкий адвокатишка, обосрался по уши. Он привел
хвост
, гнида, и не заметил этого. Влюбленный мечтатель, идиот.
Федор встает так, чтобы его не было видно с того места, где за
витриной прячется
топтун
.
Десять минут. Пошла одиннадцатая. Елена с трудом отрывается от
Раздольского и идет, не оглядываясь, чуть-чуть качаясь на высоких каблуках,
через жиденькую толпу к выходу. Ефрем Борисович мгновение смотрит ей вслед, а
затем поворачивается в противоположную сторону.
Федор влетает в магазинчик и сталкивается прямо в дверях с тем,
кто следил за Еленой и Раздольским.
— Ты аджиевский? — Федор хватает его за плечи. Человек смотрит на
него сначала недоумевающе, а потом скалит рот в угрожающей гримасе. Маленький
такой человек, в сером костюме, незаметный хмырь. — Аджиевский. — Федор кивает
утвердительно. — Хозяину скажи, что сговорились убить его... Слышишь? Я за ней
сейчас пойду. Киллера наняли...
Федор говорит без умолку, а сам тащит человека подальше от
фонтана, от людей, к переходу на соседнюю линию.
— Слышишь? Немедленно доложи... Киллера... Завтра утром, когда с
дачи поедет, шофер подкуплен.
Человечек ошеломлен, он смотрит на Федора с недоверием и пытается
оторвать его железные пальцы от пиджака.
Вот переход на соседнюю линию. Лестница. Какая-то одетая в черное
старуха спускается вниз. Федор прижимает человечка к стене. Следующее его
движение неуловимо. И смертельно. Жертва даже не успевает заметить ножа,
профессионально ныряющего в левое подреберье. Ни звука. Лишь короткое
ах
и
открытые глаза, которые уже не видят Федора. Но его уже и нет здесь. Крик
старухи взрывает за его спиной праздничный гомон торжища:
— Уби-ли-и!
А Федор далеко. Руки в карманах. Стремительная походка. Кажется, и
на этот раз он Аджиева обыграл. На этот раз.
— Что с вами? Господи! Кровь... — Елена чуть не плачет, глядя на
плюхнувшегося рядом с ней на сиденье Федора. — С Ефремом что-то случилось?
Говорите же!
— Какая вы дура, Елена Сергеевна, — с отвращением говорит Артюхов.
— Трогайте же, да на дорогу получше смотрите, а то и здесь влипнем...
Федор вытирает правую руку носовым платком, поплевав на него.
Женщина заводит мотор, и автомобиль, пятясь, выбирается со стоянки.
Артюхов выбрасывает из окна платок в ближайшую урну.
— Надо мне это было? — говорит он, пожимая плечами. — Ради вас и
вашего еб..., о, простите, дружка... Да...
Федора одолевает нервный смех.
— А еще ваш муж говорил, что я жалостливый... — И он резко меняет
тему: — Сколько у нас времени?
— Час с небольшим... — откликается женщина, боясь даже взглянуть в
сторону спутника.
— Так... — Федор уже почти успокоился, теперь мысли его мечутся в
поисках дальнейших верных шагов. — Сейчас на Тверской в какой-нибудь магазин
зайдете. Остановимся. Купите что угодно, и домой. Да не трусьте так! — почти
кричит он, и от этого крика Елена приходит в себя.
— За Ефремом следили? — спрашивает она. У нее прежний
высокомерно-холодный тон, и на лице привычное отстраненное выражение. Такой
женщина нравится Федору, и он отвечает:
— Да. Пришлось убрать. Подфартило, что он был один.
Останавливайте. Вон парфюмерия какая-то. Жду пять минут.
Через пять минут Елена вылетает из магазина с какой-то цветастой
коробкой, и они мчатся дальше, теперь домой.
— Вы его совсем?.. — спрашивает она после некоторого молчания.
— Не о том думаете, — как с больной, говорит с ней Федор. — Вы
лучше соображайте, что делать будете? Неужели не усекли еще, что не вам
тягаться с Артуром? У него все козыри на руках...
— Какие козыри? — шепчет она.
— Да вы и наполовину не знаете, какой крутой пахан ваш муж, —
продолжает Федор, не отвечая на ее вопрос. — Короче, я вас предупредил. Но
больше в ваши игры не играю. Все, мадам. Я действительно не Достоевский. Мне
своя башка дороже, слышите? Ваш этот адвокат...
Федор машет рукой, чтобы не загнуть матюк.
Его слегка подташнивает. Запах крови, кажется, стоит у него в
ноздрях. Или это пахнет так дурацкий вычурный букет на заднем сиденье?
— Вы меня поняли, мадам? — продолжает Артюхов. — Не лезьте в
пекло... Все. Отныне я для вас слепоглухонемой.
После удачного дня, проведенного с австрийцем, Аджиев весел и
настроен миролюбиво. Елена была, конечно, украшением их неформальной встречи в
ресторане
Метрополь
. Он видел внимательные и заинтересованные взгляды мужчин,
устремленные на его жену. А потом — она так мило болтала с герром Кренцем
по-английски. Австрияк нашел ее восхитительно-остроумной, что и выразил на
корявом русском языке Артуру Нерсесовичу в конце вечера. Он уже с трудом двигал
не только языком, но и ногами, когда они с Еленой посадили его в автомобиль.
— Прогуляемся, — неожиданно сказала жена. — Давно я не ходила
пешком около Кремля.
— Пешком? — ахнул Аджиев.
— Ну конечно. Очень хочется... — Голос Елены звучал беззаботно.
Почти как в первые годы их супружества.
Артур Нерсесович шел рядом с женой и замечал, с каким жадным
любопытством она оглядывает реконструирующуюся площадь около Большого театра,
табунки молодежи, теток, торгующих всякой снедью у метро
Площадь Революции
.
Охрана ошеломленно плелась сзади.
— Купи мне мороженое, Артур, — капризно сказала жена.
Артур Нерсесович засуетился, оглядываясь по сторонам, и в
результате приобрел небольшой букетик каких-то пахучих лесных цветов у пожилой
женщины, стоящей рядом с бывшим музеем Ленина. Мороженого нигде не было.
— Давай обойдем здесь, — брезгливо сказал он, кивая на группки
небритых мужиков и плохо одетых женщин, что-то горячо обсуждающих у входа в
бывший музей. — Коммуняки здесь собираются недобитые... Сброд...
— А меня здесь в пионеры принимали... — звонко сказала Елена, и на
них оглянулись.
— Ну, ну... Тоже нашла что вспомнить. — Артур Нерсесович
растерялся. Против такой Елены у него оружия не было.
— А почему? — Она повернулась к нему. Ее прозрачные глаза сияли. —
Это — мои детство, юность... Я была тогда лучше, чище, Артур. И люди вокруг
были другие. Тоже добрее и чище. Мы были беднее, но душа-то была свободнее!
— Хм... — Артур Нерсесович не знал, что отвечать жене. Всякие
разговоры о душе его всегда ставили в тупик. Наконец он нашелся: — А наш
чудесный дом? Поездки по миру? Сколько ты уже увидела всего!
Они входили в Александровский сад. Впереди на Манеже играл и
резвился фонтан. Пахнуло влагой и сладким, арбузным запахом свежеподстриженной
травы.
— Да, но какой ценой, Артур! — Голос ее звучал печально.
— Что значит — какой ценой? — замер Артур Нерсесович. — Что ты
имеешь в виду? Скажи.
— Мы оба как куклы, Артур. Машинки для делания денег — и все... —
Она засмеялась, но смех этот был невеселым.
— Ну, давай раздадим все нищим... Поселимся в хрущобе, — вскипел
Аджиев. — Глупости какие, Елена. Поедем-ка лучше домой.
Прогулка не получилась. И настроение у Аджиева было испорчено, а
тут еще по приезде на дачу ему доложили, что пропал один из тех, кого он
направил следить за Раздольским. Ушел в ГУМ за
объектом
и больше не появился.
Сам Раздольский вышел обратно из магазина, сел в свой
жигуль
и уехал.
— Да как же так? — недоумевал разъяренный Артур Нерсесович. —
Почему не подстраховали, послали одного?
Но теперь все эти вопросы звучали риторически. Человека не было.
Исчез.
Выяснять что-либо ночью было бесполезно. И Аджиев приказал позвать
к себе Федора, но оказалось, что тот сегодня ночевал на московской квартире.
С раннего утра Артур Нерсесович поднял на ноги всех своих людей в
московской милиции, и вскоре выяснилось, что вчера средь бела дня в ГУМе был
убит мужчина средних лет. Документов при нем не оказалось.
Поехавшие в морг на опознание по приказу Аджиева ребята привезли
известие, что это и есть следивший за Раздольским Юрка Данилин.
— Убили по высшему разряду, — сказал Аджиеву со вздохом знакомый
капитан. — Зарезали. Мастер сработал.
Слово
зарезали
вызвало у Артура Нерсесовича определенные
ассоциации. Он позвонил тут же горничной на квартиру в Москву и выспросил, в
какое время накануне уехала Елена Сергеевна с Федором, когда возвратилась, и не
заметила ли та чего странного в поведении охранника.
Горничная Татьяна отвечала бойко, и по ее рассказу выходило, что
ничего особенного она ни за охранником, ни за хозяйкой не приметила. Приехали
они с покупками и с букетом где-то в половине второго, а уже в два часа
отправились в гостиницу
Балчуг
, где ждал жену Артур Нерсесович с австрийцем.
Федор же вернулся, обедал и весь вечер и ночь находился дома.
Потом Артуру Нерсесовичу было не до Федора. Днем он вел переговоры
с австрийцем на фирме, после этого был устроен коктейль, и Аджиев, как
затаившийся зверь перед прыжком, незаметно наблюдал за женой и Раздольским.
Нет, ни к чему не мог придраться его придирчивый глаз. Елена ничем не выделяла
своего любовника, да и тот держался почтительно-дружески.
Как же просто лицедействовать в мире, в мире зримом! — думал
Аджиев. — Улыбаешься, киваешь, что-то бормочешь в знак согласия или вежливо
выражаешь несогласие, время от времени роняешь несколько слов, стараясь быть
остроумным, — это уже победа
.
Прием с коктейлями по случаю приезда зарубежного гостя в разгаре.
Гул голосов. Нестройный и миролюбивый. Два крупных московских банкира.
Президент дочерней фирмы из провинции с женой. Раздольский, обнажающий в улыбке
прекрасные зубы. Елена в изящном костюмчике цвета оливок. Она держится так
мило. Австриец, грузный, с хитроватыми глазами навыкате, два его секретаря,
переводчик Аджиева.
— Да, я думаю, вы правы.
— Нет, благодарю вас, клубники достаточно.
— Да, безусловно, интересное предложение.
И немецкая речь, мягкая, похожая на бархатную прокладку, между
оживленными репликами на русском языке.
Аджиев видит, как жена болтает с банкиром. Но разговор не слишком
занимает ее. Взгляд ее двигается, перебегает, рыщет. На пальце — кольцо с
бриллиантом, подарок Артура Нерсесовича к сорокалетию.
Поздним вечером, уставший от светских условностей, Артур
Нерсесович пьет один у себя в кабинете на даче. Завтра свободный день и можно
расслабиться. Елена повезет австрияка в Троице-Сергиеву лавру. К счастью,
Аджиев не будет сопровождать их, он отговорился неотложными делами в Москве.
Кроме того, он давно не видел дочери и как раз завтра она приедет на дачу
пообедать с ним. У нее уже закончилась сессия.
Отправлю куда-нибудь, — думает он о дочери Лиле. — Пусть едет в
Испанию, на Кипр...
В душе он робеет перед девушкой и иногда не знает, о чем с ней
говорить. С тех пор как она поступила учиться и он отделил ее, купив ей
двухкомнатную квартиру, дочь стала совсем чужой.
— Ты, Федор? — спрашивает он, услышав стук в дверь. — Входи. Я еще
вчера хотел поговорить с тобой. Как настроение?
— Мне бы на воскресные дни отпуск... — говорит Федор. Лицо его
кажется осунувшимся, а глаза смотрят жестко.
— Иди, — неожиданно легко соглашается Аджиев. — Но ты ведь мне
что-то обещал?
— Да как же я могу что-то сделать, если днями сижу на привязи? —
Федор оживляется. — Вы же знаете, какая неделя была.
— Неделя... — повторил Аджиев. — У меня человека убили, зарезали
прямо в ГУМе... Днем...
— Е-мое... — Федор качает головой, стоя, как на рентгене, под
тяжелым взглядом хозяина. — Значит, в чьи-то дела нос сунул, — убежденно
говорит он.
— Дела все те же...
Аджиев почему-то уверен, что Федор обо всем знает и так, и ему
становится скучно. Слова никак не хотят связываться в несущую хоть какой-то
смысл последовательность. А может быть, он просто уже сильно пьян? Федор
молчит, и это бесит Артура Нерсесовича.
— Да понимаешь ли ты, что это такое? Днем, в ГУМе!
— Делов-то... — Федор спокоен. — И стреляют, и взрывают в центре
Москвы что ни день. Вон, в
Комсомольце
почитаешь — жуть…
— Он следил за Раздольским, — цедит Аджиев.
— Вот оно что... А почему один, без прикрытия?
— Иди... — не выдерживает разговора Артур Нерсесович. — Я отпускаю
тебя до утра понедельника. И надеюсь, хоть ты чем-нибудь порадуешь меня.
Федор уходит. В кабинете совсем темно. Аджиев, не включая света,
снова наливает себе коньяк и пьет, чувствуя, как маленькие солнца вспыхивают в
глазах и в мозгу, будоражат кровь. И ему неодолимо хочется подняться наверх к
жене. Разбудить ее и заставить смотреть вместе с ним тот безумный фильм, где в
абсолютной тишине парят обнаженные тела любовников, насыщающихся друг другом,
словно двое голодных. Но он с огромным трудом пересиливает себя: еще не время.
Открытая дверь балкона вся в каплях дождя. Вот оно — взгляд,
пробежала искра. Озарение. Удар молнии, легкое прикосновение.
Девушка придвигается к нему ближе, прижимается:
— Я люблю тебя, ах, пожалуйста, только не исчезай больше
надолго...
Теплое тело Федора. Широкие плечи, мускулистая спина. Их тела
соприкасаются. Его рот, его зубы, его язык. Он снова и снова овладевает ею.
— Тебя, и только тебя. Тебя.
Глаза ее крепко зажмурены, в уголках залегли морщинки от
напряжения. Неистовое желание вдруг вспыхивает в нем — завладеть ею как можно
полнее, схватить за плечи, крепко, так крепко, что его пальцы буквально
впиваются ей в тело.
Она стонет или кричит? Или это его голос? Федор не различает
звуков, он оглох и в мгновенной вспышке молнии видит только, как округляются ее
губы, будто у рыбы:
о...
А потом они лежат, обессиленные, слушая дождь и удаляющийся рокот
грома. И ему хочется сказать ей:
Мы богаты и свободны
. Но вместо этого он
говорит:
— Давай уедем, Света...
Она молчит, но его не пугает это молчание. Ведь она принадлежит
ему, принадлежит безраздельно. Он протягивает руку и касается ее живота,
грудей, бедер... Все это — его.
Девушка улыбается. Даже не видя ничего в темноте, он знает: она
улыбается. И тогда он повторяет:
— Уедем, и как можно скорей.
Она по-прежнему молчит. Разве он сказал что-то не так? Федор
поворачивается к ней и прижимает палец к ее горячим влажным губам.
— Да? — спрашивает он. — Я сказал что-то не так? — И тут его
осеняет: — Света, Света, — повторяет он, — ты будешь моей женой? Да? Будешь?
Вместо ответа девушка целует его долгим мягким поцелуем так, что у
него начинает кружиться голова.
— Я должна познакомить тебя с моим отчимом, — говорит она, когда
он лежит, завороженный легкими касаниями ее неутомимых нежных рук, для которых,
кажется, нет ни одного уголка его тела, какой бы они не обласкали.
— Что? — спрашивает Федор. В эти мгновения он позабыл значения
всех слов. — С отчимом? Да, да, конечно... — Он с трудом включается в
действительность.
А Светлана уже сидит на кровати, скрестив стройные ноги, и смотрит
на него сверху. Федор видит темные провалы глаз и блеск зрачков.
— Конечно, — торжественно произносит он. — Все должно быть
по-человечески.
Верил ли он в подобное? Думал ли, что такое произойдет
когда-нибудь в его судьбе?
— А ты не примешься за старое? — серьезно спрашивает его девушка.
Теперь молчит он. Это страшный вопрос, и он не имеет права лгать.
— Света... Светлана... — Чувства переполняют его. — Я не примусь
за старое. Но если придется бороться за нас с тобой, за нашу жизнь... Я... Я не
знаю, Света... Я не предам, Света. А ты не предашь меня?..
Его пылающее лицо прижимается к ее животу, ее бедрам. Он ласкает
ее. Пока она не вскрикивает, не начинает метаться. Пока она не кричит.
Ефрем Борисович читает письмо от Елены. Женщина все-таки сумела
передать ему весточку на вечере с коктейлями, хотя оба они постоянно ощущали на
себе неусыпное око Артура Нерсесовича.
Как же они были неосторожны, когда назначали свидание в ГУМе! А
он-то и вовсе вел себя словно баран, которого ведут на бойню, и Елену бы увлек
за собой.
Все каменеет у него внутри, лишь только он представляет
последствия этой встречи. Нет, им совсем нельзя пока встречаться. Но что это за
человек, который спас их? Который рассказал, будто Аджиев знает
все
? Ведь не
исключено, что этот парень — тоже часть плана Артура Нерсесовича загнать их с
Еленой в угол, заставить нервничать, совершать необдуманные шаги.
Страшный человек...
Ефрем Борисович усмехается. Так Елена
написала о муже:
гораздо более страшный, чем мы думаем с тобой
. Но если он
каким-то образом действительно знает все, значит, ни Елене, ни ему, Ефрему
Борисовичу, пощады ждать не приходится. Этот парень убил
топтуна
в ГУМе,
спасая, конечно, собственную жизнь. Елена слишком романтизирует своего
охранника. Трезвый расчет руководил им. Конечно, он рисковал, но, видимо,
угроза возмездия Артура Нерсесовича перевешивает последствия риска. Уголовник,
как пишет Елена. Зарезал человека средь бела дня, буквально на глазах у
толпы...
Ефрем Борисович задумывается. Наверное, перекупить этого кадра не
удастся. У него нет миллионов в баксах, как у Аджиева. Да он немало уже вложил
и в ту неудавшуюся операцию. Так до сих пор и неясно, почему неудавшуюся.
Раздольский осторожно сжигает письмо Елены в огромной мраморной
пепельнице. Все. Это-то уж никто больше не прочитает. Он сбрасывает пепел в
унитаз и идет к себе в спальню, светлую комнату, обставленную с большим вкусом,
выходящую окнами на Патриаршие пруды.
Уголовник...
— повторяет он про себя и понимает, что, если он
еще хочет переломить ситуацию в пользу свою и Елены, необходимо использовать
еще один, последний шанс.
Раздольский подходит к книжному шкафу, украшенному затейливой
резьбой — цветами и птицами, и достает оттуда записную книжку в истертом
кожаном переплете. Он быстро находит нужный номер.
Ирочка
— написано среди
прочих на букву
И
. Это телефон того самого
авторитета
. Лет пять не общался
с ним Ефрем Борисович, но слышал, что тот жив-здоров и процветает. Тогда, в
90-м году, Раздольский очень помог ему. Неужели теперь тот откажет ему в
совете? Только в совете...
И Ефрем Борисович решается.
К телефону подошла старушка, и Раздольский узнал голос матери
Павла Сергеевича Купцова, известного в определенных кругах под кличкой Купец. С
матерью-то в основном и пришлось Ефрему Борисовичу общаться тогда, когда он
защищал Купцова. Старушка узнала Раздольского, обрадовалась и попеняла, что
надолго пропал.
— Вот теперь такой момент настал, Авдотья Семеновна, что мне
помощь вашего сына понадобилась... — вставил Ефрем Борисович ключевую фразу в
светскую их болтовню о жизни, внуках и болезнях.
Старушка поняла с полуслова, сообщила, что сын с женой на даче, и
дала телефон. Раздольский не стал тянуть, перезвонил тут же.
Трубку взяла жена, долго выслушивала, раздражая Ефрема Борисовича
вопросами, кто звонит и зачем, но зато сам Купцов приветствовал его, как
старого друга.
— Встретиться можно, — сказал он, ничего не уточняя. — Приезжай ко
мне сюда.
— Нет. — Раздольский замялся. — Не надо бы, чтоб нас кое-кто видел
вместе.
Купцов помолчал, соображая.
— Неужели с
хвостом
ходишь? — наконец быстро спросил он.
— Да влип немного, — стараясь говорить беззаботно, откликнулся
Ефрем Борисович.
— Ну, хорошо-о,— невозмутимо протянули на том конце. — Ты клуб
Золотое руно
знаешь? Заведение закрытое. Вход строго по карточкам. Место
чистое
. Завтра к семи вечера подъезжай, на входе пропуск будет ждать. Скажи:
Иванов.
Ефрем Борисович, испытывая неизвестное ранее чувство униженности,
хотел было еще выяснить один деликатный момент, но Купцов, словно угадав его
мысли, опередил:
— Да ты не дрейфь, оттуда информация, как из могилы, не выйдет, —
и засмеялся.
Но все равно Раздольский, крепко запомнив
...Закладка в соц.сетях
