Жанр: Боевик
Город пропащих
...сном расположении духа. Тот
даже не стал придираться к нему, что вернулся на три дня позже. Только спросил
с ухмылкой:
— Наладил старые связи?
— А вы как думали? Вдруг где-то спросят, что я три месяца после
зоны делал? Что отвечать? Чем кормился-поился?
— И то верно. Предусмотрительный ты, — сыронизировал хозяин.
— Конечно, голой задницей на муравейник кому садиться охота? —
отпарировал Федор.
Аджиев этот разговор не стал продолжать, только напомнил про
Руно
, и Федор пообещал, что в самом начале следующей недели отправится туда.
Артур Нерсесович собирался в город, а Федор заступал на вахту у
ворот.
Аджиев, несмотря на то что радовался изменению в настроении жены,
все-таки пытался понять причину этого. И ему казалось, что она не сама нашла в
себе силы, чтобы преодолеть оцепенение, овладевшее ею. Он был почти уверен:
существует именно внешняя причина, толчок, который и преобразил ее.
Артур Нерсесович поделился своими сомнениями с Калаяном, но тот
уверял его, что ничего подобного быть не могло. Наблюдение за Еленой велось
самое жесткое, но никто ему не докладывал даже намека на какие-то
подозрительные контакты женщины. Если и были телефонные разговоры, то самые
невинные, и одна она никуда не выезжала.
Но Аджиев Калаяну не верил. Полагался на собственное чутье, и оно
ему подсказывало: есть у Елены секреты. Жена не примирилась с ним, с их будущим
ребенком и готовит какой-то удар.
В легком белом костюме, похудевший, Артур Нерсесович прохаживался
у ворот около своего темно-синего
мерседеса
в ожидании еще не подъехавших
джипов с охраной.
Сердце его переполняла горечь. На шестом десятке дождаться столь
желанного сына (в том, что будет мальчик, его уверяли все доктора) и потерять,
наверное, навсегда расположение красавицы жени. О взаимной любви уже мечтать не
приходилось.
— Я отойду на несколько минут, — бросил он шоферу и поспешил назад
по липовой аллее к дому.
Елена сидела на своем месте около бассейна. Горничная чуть поодаль
усердно вязала.
Картина дома-замка, отраженного в спокойной воде, и красавицы в
белом одеянии, застывшей в кресле в позе печального раздумья, буквально
приковала Аджиева к месту. Он был неравнодушен к красоте, а вид, открывшийся
перед ним, был изысканно красив и по колориту, и по изяществу линий. Артур
Нерсесович, скрытый за деревом, почему-то испугался сделать те несколько шагов,
которые отделяли его от жены.
Но она почувствовала постороннее присутствие, подняла опущенную
голову, поправила убранные в высокую прическу волосы и взглянула в ту сторону,
где стоял муж. Ее голубые глаза были полны недоумения, и Артур Нерсесович,
смутившись, вышел на покрытую разноцветными плитами дорожку, ведущую к
бассейну.
— Разве ты не уехал? Ты что-то забыл? — Ее мелодичный голос
заставил его приблизиться смелее. Он сделал знак горничной отойти, а сам не
сводил взора с жены.
Она смотрела на него спокойно и даже приветливо. Или это только
так казалось ему?
— Елена, — хрипло сказал Артур Нерсесович, — я негодяй, я страшно
виноват перед тобой. Мне стало ясно, что, если ты не простишь меня, все теряет
всякий смысл: моя работа, будущий ребенок, если хочешь, даже моя жизнь.
Он задыхался, пот выступил на его загорелом лбу, он полез за
платком, уронил его, но вместо того, чтобы поднять, неожиданно даже для самого
себя упал перед женщиной на колени прямо на покрытые тонким слоем песка плиты.
Сначала в ее глазах промелькнул испуг, а потом в них появилось
что-то жалобное, а может, и жалкое.
— Арт... — прошептала она имя, каким целую вечность не называла
его. Ее рука коснулась его жестких волос, он поймал ее в свои ладони и
поцеловал. — Встань, — тихо сказала Елена. — Пожалуйста... И, если сможешь,
прости и меня... Я рожу ребенка, а там как Бог даст...
Артур Нерсесович поднялся и, не говоря больше ни слова,
стремительно повернувшись, побрел, не разбирая дороги, обратно к воротам.
Елена следила за ним, пока его фигура не скрылась в зарослях буйно
цветущих диких роз.
Тихо подошла горничная и, боясь взглянуть на хозяйку, присела на
свой стул, вновь принимаясь за вязанье.
Несколько минут Елена пребывала в глубокой задумчивости, а потом
протянула руку к мобильному телефону, лежащему поодаль на столике.
— Мне нужно позвонить, — просительным тоном сказала она, обращаясь
к прислуге.
— Господи, хозяйка... — Горничная вся вспыхнула. — Да ведь я разве
могу... Вы в полном праве... Почему вы решили спрашивать у меня?
Но Елена как будто бы уже забыла о ней. Лицо ее выражало
лихорадочную работу мысли. Она набрала номер и принялась ждать. Никто не
подходил. Она опять набрала. Наконец отозвался глухой мужской голос, и ей
показалось, что это совсем другой человек. Но она все равно выговорила,
запинаясь, то, что хотела и должна была сказать.
— Это Елена Сергеевна Аджиева. Да. Я передумала, слышите? Я
передумала. У меня не может быть никаких общих дел с вами.
Там молчали, долго молчали, а потом раздался смешок, слово
поздно
и длинное ругательство, которое она уже почти не слышала, потому что
потеряла сознание.
Мерседес
Артура Нерсесовича и два джипа с охраной — спереди и
сзади, миновав дачный поселок, выехали на тихую лесную дорогу, которая через
два километра выводила их на шоссе.
Аджиев, как всегда, сидел на заднем сиденье, поглаживая
постоянного спутника всех своих поездок, пятнистого бультерьера Пегги. Еще не
пережив шок после разговора с женой, Артур Нерсесович ласково заглядывал в
круглые свинячьи глазки собаки и бормотал бессмысленные нежные слова:
умница,
красавец мой, толстячок, зубастенький
.
Водитель, он же ухаживавший и занимавшийся Пегги, заметив, что
хозяин пребывает в хорошем настроении, сказал:
— Вчера такие барьеры на тренировке брал, что в пору олимпийской
медалью награждать.
— Все равно ты раскормил его. Юрка, — добродушно пожурил его
хозяин. — Смотри: что боров... Так нельзя.
— Да уж, на аппетит он не жалуется, — хмыкнул тот.
— На выставку в этом году его повезешь, держи в форме.
Аджиев достал сигареты, закурил, открыл окно. Запах горячей смолы
и хвои ворвался в салон.
— Какая жара... — прошептал Артур Нерсесович. Но говорить ему
хотелось совсем о другом. Он понимал, что в его жизнь опять вмешалась
своевольная сила, которая зовется любовью. И потом, у него было время понять и
то, что во всех последних, постыдных для него, эпизодах с Еленой была затронута
основа основ человеческого существования. Речь шла о самом простом и самом
важном — о человеческой свободе. О самой простой и самой важной проблеме: как
далеко может распространяться власть одного человека над жизнью другого и
насколько этот другой может позволить первому собой распоряжаться.
Я перегнул палку, — думал он. — Я давно дал почувствовать ей, что
она — в клетке, пусть и золотой. И вот результат... Все надо начинать
заново...
Впереди среди деревьев мелькнул просвет. Их кортеж приближался к
шоссе. Передняя машина слегка замедлила ход на повороте.
Мерседес
Аджиева
тоже. Вот первый джип уже выехал на магистраль.
Сначала Артур Нерсесович не сообразил, что произошло. Он услышал
оглушительный грохот над головой и почувствовал, что его жесткие волосы, как
притянутые магнитом, поднялись кверху. А затем неподалеку в лесу раздался
мощный взрыв. Машина дернулась так, словно наткнулась на препятствие на
скорости под 100 км в час: ее занесло набок, мотор взревел, запахло гарью и
дымом. Град мельчайших стекол осыпал все в салоне сверкающей седой пылью.
Аджиева отбросило на обитую кожей дверцу, и он больно ударился головой о
переплет окна. Собака свалилась с сиденья и барахталась на полу, устрашающе
рыча. Осколки впились ей в брюхо и лапы. Водитель, вцепившись в руль, почти
съехал вниз.
Не тормози
, — хотел крикнуть Артур Нерсесович, но почувствовал,
что язык не подчиняется ему, а глаза затягиваются какой-то мутью. По лицу
пробежало дуновение ветра, и тут он увидал над головой небо... Крышу автомобиля
снесло начисто.
Водитель, по щекам которого стекали тонкие струйки крови, видимо,
инстинктивно нажал на газ. Разбитый
мерседес
лишь на несколько секунд замер в
кювете. Взревел мотор, машина выправила курс и рванулась вперед на шоссе.
Скорость спасла и водителя и Артура Нерсесовича, потому что несколько
автоматных очередей, выпущенных по ним, уже не достали их.
Оба джипа охраны тут же взяли в кольцо опушку леса на перекрестке
дорог, откуда велся огонь. Люди из первого джипа, пригнувшись, перебежками, уже
заходили в тыл стрелявшим, а из второго звучала ответная автоматная стрельба.
Кто-то бросил гранату, за деревьями раздался взрыв, потом другой.
Ехавшие по магистрали машины быстро поворачивали назад, не доезжая до места
разгоревшегося боя.
Михась, сидевший в первом джипе, ползком приблизился к поляне,
где, как предполагалось, укрылись нападавшие.
Он увидел горящую машину и два окровавленных тела подле нее.
— Живьем, взять остальных живьем, — крикнул он приблизившимся
товарищам и тут же получил пулю в голову из кустов напротив.
Все залегли снова. Горящая машина внезапно взорвалась. Сквозь
языки пламени мелькнул скорчившийся огрызок обуглившегося человека.
Разделившись на пары, преследователи из двух джипов рассеялись по
лесу. Несколько раз раздался харкающий треск автомата. Потом все стихло.
На обочине шоссе, метрах в двухстах от места нападения, стоял
развороченный
мерседес
. Артур Нерсесович, бледный, с запавшими глазами,
сделал попытку открыть дверцу, потом перевел взгляд на водителя, уткнувшегося
лицом в руль.
— Юрка, — с трудом произнес Аджиев, — ты жив? — Шофер не
откликнулся, тогда Артур Нерсесович протянул руку и положил ее ему на плечо,
потеребил: — Юрка...
Тот приподнял голову и повернул залитое кровью лицо к Аджиеву.
— Босс, — просипел он, — я ничего не слышу. Ничего... — И
запричитал диким, воющим криком, обхватив голову ладонями. Рычаньем отозвалась
на его крик бегающая подле машины собака.
Аджиев вздрогнул, и тут только услышал сам, как неизвестно почему
включившееся на полную мощность радио беспечно напевает дурным голосом:
В шикарном отеле ночной ресторан, Вино, сигареты и пьяный дурман.
Казалось, не встречу тебя никогда, Лишь пару минут подарила судьба...
Это было настолько абсурдно по сравнению с тем, что они только что
пережили, что Аджиев начал смеяться. И не мог остановиться, совладать с собой.
Так его и застала вернувшаяся охрана — смеющимся.
А еще через несколько минут подъехали, вызванные по рации, две
машины
скорой помощи
и милиция.
Что теперь будет?
— бился у него в голове неотвязный вопрос — с
той самой минуты, когда ему сообщили, что группа, поехавшая на ликвидацию
Китайца, разгромлена. Четверо убитых. А пятый, которому чудом удалось уйти от
преследователей, сообщив это известие в его контору в Москве по телефону,
бесследно исчез.
Конечно, деньги уплачены. А результат? Он взял на себя
ответственность, он действовал в одиночку, рассудив, что победителей не судят,
и вот — полный облом.
Купцов раздраженно ходил по террасе своего барского дома. Все
домочадцы попрятались, почуяв, в каком он отчаянном состоянии. Теперь под
горячую руку ему попадаться не следовало. Павел Сергеевич был вспыльчив.
Сегодня решалось его будущее, он поставил на карту большие бабки в
ожидании верного выигрыша. И вот — сначала дурацкий звонок этой истеричной
бабенки, а потом — провал всей тщательно разработанной операции. Он ведь и
людей разыскал — не новичков в военном деле, знал ведь, на кого наезжал. Но,
видно, Аджиеву покровительствовал дьявол.
Купцов даже не знал всех подробностей. Позвонивший был очень
краток. Из его сбивчивого рассказа нельзя было составить картины происшедшего.
Но зато вечером московское радио рассказало все до мелочей. Эти пронырливые
журналюги успевали везде. Выходило, что одного выстрела из миномета оказалось
недостаточно, а шофер спас положение, не испугавшись, не затормозив, почему и
не получилось расстрелять сидевшего в машине без крыши Китайца из автомата.
Точно, ему помогал дьявол!
Купцов ходил, как маятник, из стороны в сторону, а в глубине души
ждал звонка. Мирон ему обязательно позвонит. Но вот что отвечать? Отказываться
от всего? Это было бы самое лучшее, но ведь не поверит, да и выплывут где-то
концы. Не сейчас, так позже. А ведь Мирон просил его не предпринимать никаких
собственных шагов. Значит, свой план имел, но посвящать в него Купцова не
собирался.
Шли часы, уже близилась ночь, а Мирон все не звонил. И тогда Павел
Сергеевич понял, что дело гораздо хуже, чем просто неудавшееся покушение на
шерстяного
. Его просто
кинули
. Во всех смыслах. Отторгли от синклита
авторитетов
, и теперь он должен рассчитывать только на себя.
Купцов засуетился, приказал выводить машину из гаража. Он решил
поехать в
Золотое руно
навстречу ясности, потому что неизвестность была для
него худшей казнью.
Уже садясь в автомобиль, Павел Сергеевич с беспощадностью для себя
осознал и еще одну вещь: теперь он — враг Аджиева и может ждать ответного удара
в любой момент. Если только тот узнает... Если его баба проговорится ему,
назовет телефон и имя. И тогда... Нет, не борец был Купцов. Вся эта новая жизнь
в духе американских боевиков была ему западло. Вот попробовал сам, влез в
чужой для него сценарий и вытолкнут, как пробка из бутылки. Все равно выбора не
оставалось, ему необходимо было ехать в
Золотое руно
.
— Ты можешь мне объяснить, что произошло? — Артур Нерсесович с
ледяным компрессом на голове лежал на широкой кушетке в своей спальне. В
отличие от нарядной спальни жены, эта комната выглядела несколько мрачновато.
Стены были обиты деревянными панелями, а мебель по стилю напоминала о временах
рыцарских турниров. Лишь на одной стене висел полный света и воздуха
современный пейзаж.
— Действует какой-то старый план, — сказал Федор. — Думаю, еще со
времен Раздольского...
— Вот гнида... — без гнева в голосе, а как факт констатировал
Артур Нерсесович. — Одно утешение, что кости его уже гниют...
Федор утвердительно покачал головой, пожалев, что недостаточно
напугал адвоката при прощании.
— Елена словно предчувствовала что-то, — многозначительно произнес
Аджиев. — Говорят, ей стало плохо, когда я уехал.
— Да, тут суета была. Доктора как раз не оказалось. Он к директору
банка
Алтай
в гости ходил. Я его вызвал. Но она еще до его возвращения пришла
в себя.
Аджиев молчал, лицо его исказила гримаса боли.
— Сильно контузило вас, — посочувствовал Федор.
— Меня еще что, вот Юрку... Этот парень мне жизнь спас... — начал
Аджиев и покосился на Федора. — Смотри, второй раз я влипаю. Значит, будет и
третья попытка.
— Если это купцовские дела, то, думаю, больше не будет... —
возразил Стреляный.
— А ты в
Руне
намекни, что ко мне подходы имеешь, — твердо
сказал Аджиев. — Намекни. Я разрешаю. Пусть зверь окончательно из берлоги
вылезет. Его тогда легче взять. И я его возьму, вот увидишь. Москва подо мной
ходить будет. Не хватало мне еще перед ними голову опускать. Я желаю жить без
страха. Драпать не собираюсь, мне и здесь хорошо, а этих всех... — сжал он
волосатый кулак, — раздавлю...
— Ну, как знаете... Дело хозяйское... — Видно было, что Федор не
одобрял решение хозяина, но спорить с ним сейчас было бесполезно.
— Арт, — послышался за дверью слабый голос Елены, — я хотела
поговорить с тобой.
— Я пошел. — Федор встал, а женщина уже входила в комнату. Увидев
Федора, она замерла на мгновение, а потом, вздохнув, проговорила:
— Это даже хорошо, что Федор здесь. Только ты, Арт, не спрашивай
меня ни о чем. Скажу, и все... — Она посмотрела долгим взглядом на сияющее под
солнцем море на картине, перевела глаза на мужа: — Это нападение устроил некто
Купцов. Больше я ничего не знаю.
Ее, видно, опять повело, но она успела опереться на спинку
массивного стула. Федор осторожно взял ее под локоть и посадил. Аджиев смотрел
на жену, сморщив лицо, и непонятно было: то ли от боли, то ли от страдания за
нее.
Невысокий седоватый человек в безукоризненном фраке стоял перед
камином в своем кабинете в
Золотом руне
, довольно уютном, но слишком
аккуратно прибранном. Он курил трубку, задумчиво уставившись в пространство. Он
размышлял с той сосредоточенностью, которая характерна для человека, имеющего
высокое и устойчивое положение. Лоб его полысел от прилежания и сноровки,
которую он проявлял в любом деле, за какое бы ни брался. В эту минуту он
особенно остро чувствовал, что привычную ему жизнь подтачивает беспредел
вышедших из повиновения и взявших на себя несвойственные им функции
авторитетов
. А ведь он потратил немало сил, чтобы направить их
неорганизованную массу в очерченное им русло.
Конечно, страна переживала тяжелые времена, ее разъедали
бюрократические порядки с их идиотскими ограничениями, к тому же все эти
новоявленные писаки и умники, вечно болтающие о правах человека, так и лезли в
сферу, куда им доступ должен был быть закрыт.
Капитал и те, кто им владеет, — становой хребет жизни. И ему
должно быть подчинено все. Капитал — это и суд и закон. А кто не понимает
этого, тому не следовало и жить.
Он хмурил прямые брови над прямым разрезом серых глаз, прямым,
коротким обрубленным носом. Ему предстоял неприятный разговор, и он внутренне
готовился к нему, стараясь настроить себя так, чтобы не нарушить душевного
равновесия. Потому что все эти ублюдки, на которых он тратил свой драгоценный
мозг и немолодую уже жизнь, не стоили этого.
В дверь стукнули, а затем она робко открылась, и появилось
заискивающее лицо Мирона Витебского.
— Можно, Генрих Карлович? — угодливо спросил он.
— Да, я звал тебя... — брезгливо сказал человек во фраке. При этом
он покрутил кистью правой руки, как будто готовился дать затрещину вошедшему.
Мирон вошел и остался стоять, потому что стоял и, по-видимому, не
собирался садиться хозяин кабинета.
— Что происходит, Мирон? Ты не можешь мне объяснить? Радио
сообщает какие-то подробности, а я в полном неведении, хотя все это касается
меня напрямую.
— Да... — Мирон опускает глаза, а потом вскидывает их на Генриха
Карловича. — Я тоже узнал обо всем слишком поздно. Я предупреждал его. Но ведь
мне нельзя было раскрыть все планы... Вы же не хотели посвящать его...
— А, так это я во всем виноват? — Шеф, а он именно шеф, начальник,
босс, он — все для этой бестолковой кодлы низкопробных уголовников, разражается
саркастическим смехом: — Я, который потратил столько сил, времени и собственных
средств, чтобы объединить вашу шоблу в какое-то подобие цивилизованной
организации, чтобы не перестреляли всех поодиночке. Наладил связи, вышел на эту
затраханную Думу, на правительство, наконец. И я теперь виноват, что какой-то
дурогон наезжает на крупного дельца, уважаемого человека, мать его, из которого
при умелом обращении можно золотые веревки вить?
— Шеф... — шепчет Мирон.
— Молчать! — кричит Генрих Карлович. — Он все испортил, озлобил
его. Как теперь вести с ним переговоры? А если Китаец дознается, кто это
организовал? Я ведь пошел против своих же правил, когда приказал убрать Крота.
А теперь как быть? Если он с нами, то контакты с Аджиевым невозможны. Как быть,
я спрашиваю?
— Исключить из членов корпорации, — льстиво замечает Мирон. —
Запретить приходить в
Руно
. Лишить членской карточки.
И нажить влиятельного врага
, — мысленно добавляет Генрих
Карлович. Он молчит, представляя, что сейчас за отринутым Купцовым потянется,
как за обиженным лидером, мелкий уголовный планктон, который может доставить
немало неприятностей.
Мирон переминается с ноги на ногу. Он понимает все сомнения и
опасения шефа. Тот не хотел делиться с Купцовым процентом от прибыли с
предполагаемых общих дел с Аджиевым. Теперь хлебает... Но, конечно, выход из
положения найдет. Махинатора такого класса, как Генрих Карлович Шиманко, еще
поискать. Если уж он сумел найти подходы к некоторым министрам...
Дверь открывается без стука. Таким правом пользуется здесь только
один человек — личный секретарь Генриха Карловича Яков Захаров. Яков возбужден
и зол, он видит Мирона, лицо его кривится (они не переваривают друг друга), и
он говорит своим манерным голосом певца из цыганского хора:
— К вам рвется Купцов. Я не знаю, что делать. Вы примете его?
— Пьяный? — совершенно спокойно спрашивает Шиманко.
— Да уж, конечно, принял... — брезгливо цедит Яков.
— Пусть идет, только предупреди, чтоб не шумел здесь. Хорошенько
предупреди.
Мирон пятится к двери:
— Мне лучше уйти.
— Нет, — говорит с улыбкой Генрих Карлович. — Останься. Этот
разговор мы проведем вместе.
Яков уходит, и только тогда Шиманко садится в кресло, а Мирон
Витебский пристраивается на мягкий стульчик в углу.
Когда Купцов появляется в кабинете, Генрих Карлович уже про себя
решил его судьбу. Теперь главное избежать скандала, но при виде смертельно
напуганного Купцова Шиманко понимает, что сломить его не составит труда.
— Да как же ты отличился так, Павел Сергеевич? — спрашивает он
почти добродушно.
Глазки Купцова так и бегают, шарят по комнате, задерживаясь то на
невозмутимо сидящем Мироне, то на почти по-отечески внимательном лице Генриха
Карловича.
— По всем расчетам, прокола быть не должно было, — начинает он.
— Да ты садись. — Шиманко указывает на кресло перед собой. — По
всем расчетам... — повторяет он, улыбаясь. — Где твое исконное воровское
суеверие? Чутье потерял?
— Ребят подобрал... — шепчет Купцов, — профессионалов...
— Четыре трупа... — вскользь говорит Мирон. — А еще если пятого
найдут.
— Нет, нет... — вскрикивает Павел Сергеевич. Он совершенно
раздавлен.
— Ведь не твое это дело, Купец, — как учитель в школе к
второгоднику, обращается к нему Шиманко. — Ладно. Сопли размазывать не будем.
Завтра же собираешься и сматываешь отсюда удочки. Ясно? Поезжай, куда хочешь,
но чтоб в столице духа твоего не было. Хочешь — на Канары, хочешь — в
Мухосранск... Куда глаза глядят. Месяца на два, не меньше. А там — будем
посмотреть...
— Но ведь никто не знает... — попытался было возразить Купцов, но
Шиманко резко перебил его:
— Баба его знает, а бабы — дело ненадежное. Я все сказал, Павел.
Хочешь жить — уезжай. Не заставляй меня меры принимать.
В голосе Генриха Карловича слышится столько нешуточной угрозы, что
лицо Купцова, и так бледное, становится совершенно меловым. Он поднимается и
медленно, не прощаясь покидает кабинет.
— Я думал, сопротивляться будет, — говорит Мирон, но Шиманко
взглядывает на него с таким презрением, что тот умолкает и вскакивает со стула.
— Я пойду? — просительно произносит он. Шиманко хочется послать
его куда подальше, но он сдерживает себя:
— Иди. И доложишь мне, когда и куда он уехал. Шиманко опять
остается один. Он тянется к столу, достает крохотный органайзер и находит там
нужную информацию: 15 августа Аджиев будет на загородном приеме у вице-премьера
по экономике.
Туда надо обязательно попасть. Время есть, и Генрих Карлович
размышляет теперь о том, как лучше организовать и обставить эту их первую
встречу.
Глухарь уж который день ждет Федора, а тот все не едет. И старик
впадает в непривычное для него состояние: он волнуется. Неужели этот
безрассудный малый сунул башку в логово, не посоветовавшись с ним?
Он не понимает новые времена, да и не пытается разобраться в их
хитросплетениях, но чутье старого зека п
...Закладка в соц.сетях
