Жанр: Боевик
Обреченный убивать
...ет именно так. Несмотря на предупреждения Сан Саныча, Тридцатый все же нанес удар
из разряда особо опасных, практически смертельный.
Зал ахнул: он бил наверняка и с такой дистанции, что, казалось, уйти или сблокировать этот удар
невозможно.
И все-таки худощавый в каком-то непостижимом акробатическом кувырке ушел. Приземлившись, как
кошка - на все четыре кости, - он четко поставил несколько весьма жестких блоков, вертясь, словно юла,
и встал на ровные ноги. Потеряв от злобы голову, Тридцатый бросился на него, как таран, используя всю
свою силу и мощь.
И тут я впервые увидел худощавого в истинном его обличье. Казалось, что он только сейчас проснулся; в
его прищуренных глазах загорелся опасный огонь, а движения рук напоминали мне пассы фокусника -
молниеносные, непредсказуемые и непостижимые.
Некоторое время он сдерживал натиск Тридцатого, а затем...
Затем все оказалось просто и страшно - раздался хруст кости, остановленный на замахе Тридцатый
захлебнулся криком и упал на татами. Момент удара я просто проглядел - он был выполнен настолько
точно и быстро, что я не понял, как худощавый это сделал.
- Ключица... У него сломана ключица. - Жека был взволнован и шептал мне на ухо скороговоркой. -
Я тебе говорил... это тот самый, непобедимый. Тридцатый - дурак. Попер на него, как на буфет. Хотел
прикончить. И получил в ответ пилюлю - не переварить. Так ему и надо. Ведь видно было, что смертник
поначалу не желал ему зла. Между прочим, я только что узнал, как кличут эту "куклу". Двенадцатый. А еще
его зовут Ерш.
Да-а... Ну и дела...
Я посмотрел на сэнсэя - он не отрывал взгляда от смертника, расслабленно стоявшего на татами в
ожидании очередного противника. Обычно невозмутимое лицо японца искажала гримаса ненависти.
Следующего по очереди, шестого, Двенадцатый уложил за минуту. Похоже, курсант просто
мандражировал. Его можно понять - было от чего.
Ерш, или как там его, с виду казался спокойным, но, похоже, внутри у него все кипело. Шестого он, не
мудрствуя лукаво, уложил элементарным боксерским хуком и снова скромно отошел в сторону, дожидаясь,
пока неудачника приведут в чувство.
Ну что же, пришел и мой черед...
Свой страх я потерял так давно, что уже и не помню когда. Осталось только элементарное чувство
самосохранения; без него не выжить ни одному из людей нашей поганой профессии.
Ждешь меня, Двенадцатый? Вот он я, Волкодав. И знай - я упрямый. Все равно тебя, Ерш, достану.
Чтоб я так жил, клянусь!
...Как долго тянется время поединка! Я не устал, нет. Боль? Так ведь и Двенадцатому не сладко -
несколько раз я прикладывал ему от всей души.
Он дерется как черт. Временами я тихо рычу от азарта и стараюсь отвечать на каждый удар. По-моему,
вихревый темп, который мы взяли с самого начала кумитэ, наконец разогрел Ерша до точки кипения.
Он пытается найти мои уязвимые места, приблизиться - ведь у меня руки подлинней, - а я
расстреливаю его с дальней дистанции, мужественно укрощая желание повторить глупость Тридцатого.
Я не испытываю к "кукле" злобы, мне не нужна смерть на этом татами. Я так часто убивал, что иногда
самому хочется сбежать в мир теней, чтобы больше никогда не видеть мазков вечного мрака, положенных
моей рукой на лица врагов. Врагов ли? Лучше об этом не думать...
Кажется, Двенадцатый понимает, что мне нужна победа, но не любой, тем более страшной ценой.
Он смотрит мне в глаза тем долгим, немигающим взглядом, над которым я бился лет пять, и
полыхающий в его взоре хищный огонь дикаря, сражающегося за свою жизнь, постепенно уступает место
острой сосредоточенности и даже недоуменного любопытства. Двенадцатый не знает усталости, как и я; и
похоже, для него мое внутреннее состояние является загадкой.
Он пробует меня, пытаясь сбить дыхалку. Да, что-что, а по точкам бить он дока. Если бы не наш якудза,
преподавший мне эту древнюю науку, лежать мне на татами полудохлым крабом, слабо шевелящим
лапками.
Все. Все! Гонг. Ничья. Явление редкое, для курсантов нежелательное и даже постыдное (не говоря уже о
поражении).
А мне плевать! По крайней мере - сегодня. Увы, я еще не готов довести наш с Двенадцатым спор до
победного финала. Это великий мастер.
Я встречаюсь взглядом с тренером. Его лицо уже приобрело свой естественный цвет; мне кажется, что он
кривит губы в улыбке.
Я его понимаю: да, трижды да!
Я буду тренироваться и днем, и ночью, до изнеможения, до умопомрачения, до... какая разница до чего!
Главное, уложить его на татами. Не на всю оставшуюся жизнь, нет. Уж не знаю, что он там сделал, но быть
палачом такого мастера я не хочу.
Победить - другое дело. Это почетно. И поможет снять с души камень - к сожалению, я самолюбив до
крайности.
Наверное, как и наш сэнсэй-якудза, для которого видеть, что творит Двенадцатый с его учениками, было
выше всех душевных сил.
Я буду готов, Ерш, обязательно буду!
Конечно, нам придется еще не раз драться в спарринге, и, может, ты мне натрешь холку по первое число,
но придет время, придет... Жди!
Киллер
Во мне что-то сломалось, какая-то становая жила, удерживавшая до сих пор тело и душу в состоянии
напряженного ожидания без особого ущерба для физической кондиции и умственных способностей.
Несколько дней я не выходил из своей камеры на тюремный двор-спортплощадку, валялся на кровати,
бездумно уставившись в потолок.
Охранники, в обязанности которых входило сопровождение "кукол" на тренировки, не решались
применить ко мне силу; потоптавшись на пороге камеры, они безмолвно удалялись. Похоже, я стал в
спецзоне знаменитостью...
А вот этого я не ожидал. Не то слово - даже думать не мог. В мою камеру пожаловал сам Вилен
Максимович.
Он сел на стул и пытливо посмотрел мне в глаза. Я выдержал его черные молнии не мигая и совершенно
бесстрастно.
- Так вот вы какой, Двенадцатый... Как жаль, что вы не в числе наших воспитанников...
Я промолчал. Его слова пробивались в мой мозг словно через слой ваты.
Начальник спецзоны понимающе кивнул и продолжил:
- Мне ваше нынешнее состояние знакомо. Еще как знакомо...
Он на мгновение задумался - и сразу постарел лет на десять.
Только теперь мне бросились в глаза и его седые виски, и обожженная левая рука, и узкая беловатая
полоска шрама на шее, похоже, от бритвы или очень острого ножа.
- Я затребовал копию вашего дела. - Вилен Максимович мгновенно посуровел, и на меня опять
смотрел уверенный в себе, жесткий и непреклонный человек. - Будь вы специалист нашего профиля, вам
уже не хватило бы места на груди для всех наград. Жаль...
- Зачем?
Он понял недосказанное.
- Если я скажу, что вы мне интересны, то не погрешу против истины. Да, в вас есть что-то... но будем
честны: в данный момент вы всего лишь смертник, убийца, живой мешок для тренировок курсантов - увы,
увы! - каких здесь бывало-перебывало предостаточно. Ничего из ряда вон выходящего, за исключением
вашего невероятного, если судить по реакции тренера спецзоны, таланта махать кулаками.
- Тогда тем более - зачем?
- Вы и впрямь умный человек, Карасев, а это, согласитесь, не так уж мало. Что мне в общем-то
импонирует. Зачем? Все дело в том, что вами интересуются. Нет, не органы правосудия - для них вы уже
давно прах. Кто-то из наших верхов. Притом шишка солидная. С чего бы, а, Двенадцатый?
- Вам эти игры лучше знать, - устало ответил я, непроизвольно посмотрев на стеклянный глаз
портативной телекамеры.
- Отключена.
Подобие самодовольной улыбки на какой-то миг осветило, казалось, навсегда закаменевшие черты его
строго очерченного лица.
"Ого, - подумал я, - вот это номер... Если сам начальник спецзоны нарушает предписания, то... что же
за всем этим кроется?"
Вилен Максимович, видимо, прочитал на моем лице сумятицу мыслей и опередил мой очередной
недоуменный вопрос:
- Я не люблю, когда толстозадые штабные шаркуны лезут своим кувшинным рылом в мой огород. И не
позволю им распоряжаться в учебном центре как в собственном сортире. В этой ситуации меня волнует
единственный вопрос: каким образом им стало известно, что вы живы и находитесь здесь. Ведь "куклы" -
государственный секрет первостепенной важности.
- Кто-то порылся в штабных бумагах...
- Ну уж нет! Я ведь при нашей первой встрече вам говорил, что никто не будет интересоваться
покойником. Никаких сопроводительных или чего-нибудь подобного вам не полагалось. Вас вывезли из
тюрьмы хоронить. И похоронили с кучей свидетелей во избежание недоразумений впоследствии. Тогда -
как?
- Экипаж вертолета и те, кто меня достал из могилы.
- Исключено. Люди настолько проверены и надежны, что я им доверяю больше, чем себе. У них к тому
же подписка о неразглашении. Кому бы то ни было. В противном случае - расстрел. Правда... - Он
нахмурил брови и задумался.
- Вы что-то вспомнили?
- Не то чтобы вспомнил, но... Странно... - Начальник спецзоны потер виски. - Дело в том, что около
месяца назад вертолет разбился и весь экипаж погиб. Такие происшествия, конечно, не что-то из ряда вон
выходящее, но в нашем случае наводит на определенные мысли... Ладно, я удалюсь. А вам, Двенадцатый, я
бы посоветовал побыстрее оказаться на татами. Только физические упражнения помогут вам выйти из того
коллапса, в котором вы сейчас находитесь. Как я говорил ранее, мне приходилось испытывать нечто
подобное, и не раз. Однажды я из-за этого был на грани провала. А значит, и тюремного заключения эдак
лет на пятнадцать. Это было там... - Он неопределенно махнул рукой. - И очень давно. Как мне кажется...
Он ушел. Оставив меня ошеломленным и недоумевающим.
Что скрывается за такой невероятной откровенностью начальника спецзоны? Уязвленное самолюбие?
Забота о сохранности высочайшей степени секретности всего, что происходит в этом специальном учебном
заведении? Или нечто иное, глубоко скрытое?
Не мог просто так опытный разведчик-ас прийти и посплетничать со смертником, человеком без имени и
будущего. А ведь он даже не предупредил меня, чтобы я никому не распространялся о нашем разговоре...
- Что с тобой, Ерш? Мне сказали, что ты валяешься чмурной, как доходяга.
Галах пытался поймать мой вгляд.
- Приболел...
- Ты что, вольтанулся? - ужаснулся Второй. - Не приведи Господь, попадешься в лапы Сучьего
Вымени, тогда точно - кранты.
- Успокойся, я уже в форме.
- Фу-у... Нарахал* ты меня... Тут наш Че на тебя такой зуб заимел... Весь график коту под хвост.
- Я отработаю.
- И то ладно. - Галах потрепал меня по плечу. - Нам тут без тебя тягомотина, спасу нет. Кадеты*
оборзели, гвоздят нас, как бобиков. Позавчера пахана еле отходили. Ему попался такой здоровый амбал, что
Че не знал, куда заломить рога*. Да ты с этим кадетом уже бодался. У вас ничья вышла. Помнишь?
*Нарахал - напугал (жарг.)
*Кадет - курсант (жарг.)
*Рога заломить - убежать (жарг.)
Еще бы. Конечно помню. Действительно, парень мощный и с техникой в ладах. Че до него дотянуться
все равно что дураку до неба. Этот курсант - настоящий профи. Пожалуй, он будет посильней рыжего с
предыдущего выпуска.
Но меня в нем поразило несколько иное. Взгляд.
В зеленых глазах курсанта я неожиданно для себя прочел сочувствие и уважение. Я не нашел в них
обычной злобы остальных моих противников, для которых я считался самым злейшим врагом на момент
схватки.
Я не был на курсантов в обиде - их так учили. В боевой обстановке нет места сантиментам. Враг
должен быть уничтожен. Быстро и безжалостно. А на татами для курсантов врагом номер один являлась
"кукла"...
- Двенадцатый, в санчасть!
Зычный оклик кого-то из внутренней охраны тюрьмы заставил меня вздрогнуть.
- А это еще зачем? - спросил я вполголоса сам себя.
Но Второй все-таки услышал.
- Прививки. Тут за нашим здоровьем следят почище, чем в санатории. Мы вчера уже получили по
втыку в заднее место.
- Слышь, ты, экспонат! - Че был злой как бык, которому показали красную тряпку. - Ему через час
нужно быть на татами. А то он уже все бока пролежал. Вот после боя пусть его и ширяют.
- Сейчас и немедленно. - Охранник был неприступен. - Идем.
- Вот змеи подколодные! - матернулся Че. - Так что, мне опять график тасовать?!
- Не нужно. Через полчаса Двенадцатый будет в спортзале. И больше не груби, Десятый. Иначе в
следующий раз загремишь дней на десять в карцер.
- Боялся бы я вас, суки... - скрипнул зубами Че, но поторопился отойти в сторону - от греха
подальше.
Я уже знал, почему он спасовал перед охранником: после третьей "ходки" в карцер - конечно,
наказание не бог весть какое - "кукла" бесследно исчезала. Куда?
Это не было большим секретом - в недалеко расположенный медицинский центр. Тоже, наверное,
специального назначения. Видимо, о нем мне говорил Вилен Максимович в первый день нашего знакомства.
Так что дисциплина в нашей шарашке была благодаря отметкам в карцере на должной высоте.
В санчасти нас встретил Сучье Вымя. Я невольно вздрогнул, когда его холодные липкие руки коснулись
моего обнаженного тела. Он был противен, как огромный слизняк.
- Одеваться... - Его голос был тих и невыразителен, и тем не менее у меня пошли мурашки по телу.
Натягивая серые форменные брюки, я поймал на себе взгляд этого ублюдка. Он смотрел в мою сторону с
каким-то садистским выражением.
Голубые буркалы врача стали почти бесцветными, и мне показалось, что в его лошадиной башке
образовались две сквозные дырки, через которые проглядывало светло-серое небо.
Я едва не бегом покинул здание санчасти, потирая место укола, где образовалась небольшая шишечка.
Меня ждало татами...
Волкодав
Сегодня или никогда! Наконец Двенадцатый попал в мой график, и я был на седьмом небе от радости. Я
дрался с ним уже раз пять, и всегда мы расходились мирно.
Если, конечно, не считать синяков и ссадин. А так - ничья. Очки и баллы в нашей спецучебке, увы, не
подсчитывали. На задании о проигрыше в полбалла будешь сожалеть уже с небес.
Видимо, сэнсэй-якудза тоже почувствовал мое приподнятое настроение и отчаянную решимость
победить. Он подошел ко мне и требовательно посмотрел в глаза.
Не удержавшись, я подмигнул ему - мол, все банзай, дорогой ты наш товарищ камикадзе. Держи хвост
пистолетом, я нынче на коне.
...Что-то я сегодня Двенадцатого не узнавал. Дрался он без обычной охотки, вяло и безынициативно.
Короче говоря - тянул на голой технике. В основном, отмахивался.
Хотя нарываться на его оригинальные блоки тоже не мед - такое впечатление, что на тебя наехал
самосвал.
Но больше всего меня поразили его глаза. Они были мертвы. Как я ни пытался поймать взгляд Ерша, у
меня это не получалось. А лицо Двенадцатого, какое-то отсутствующее, бледное, меня просто пугало.
Что с ним? Может, он болен? Тогда схватку нужно прекратить...
Я уже было намерился позвать нашего арбитра - его обязанности выполнял переводчик сэнсэя, - как
получил от Двенадцатого такую оплеуху, что все мои благие намерения вымело из головы в единое
мгновение.
Вон ты как! Прикидывался. Это что-то новое, но меня на мякине не проведешь. Держись, Ерш!
Я его достал! О небеса, я его достал! Сэнсэй, где ты, красавчик мой кривоногий, якудзик ты мой
узкоглазенький! Я готов сейчас облобызать даже тебя.
Смотри и радуйся: лежит на татами наш общий обидчик и не трепыхается. Чистый нокаут. Ай да
Волкодав! Даешь! Победа!
Но что это... что такое, черт меня дери! Чего это там засуетился Сучье Вымя: шприц, нашатырь... еще
какие-то хреновины в импортных упаковках. Подошел и японец, щупает пульс, поднимает веки...
Неужели?.. Да нет же, нет!
Удар ведь был из разряда простеньких, самый максимум, который из него можно выжать, это нокдаун.
Хотя, стоп... для Ерша такой щелчок все равно что укус комара. Он бы его удержал, не фиг делать. Тогда
что?
Я решительно ввинчиваюсь в толпу на татами и склоняюсь над Двенадцатым. Не дышит? Не может
быть...
Не может быть!
Я смотрю на сэнсэя. Удивительно, но факт: на его лице глубокая печаль. Мне кажется, что я сбрендил
или сплю: он еще совсем недавно готов был разорвать Ерша на куски.
Да, Восток - дело тонкое...
Я грубо тереблю Сучье Вымя за костистое плечо и безмолвно спрашиваю: ну?! И эта скользкая гнида
холодно и брезгливо кривит узкие синие губы и отрицательно качает головой. Понял.
Я сразу понял, моб твою ять! Кранты.
Курсанты негромким гулом приветствуют мою победу - как же, Пятьдесят Первый уложил
непобедимого. Навсегда уложил. Первенство в выпуске мне обеспечено. Рад до поросячьего визга.
Нужно победно улыбнуться, но губы почему-то не слушаются. Поднимаю руки над головой в
приветствии и быстренько топаю в душ.
Я стою под кипятком и не ощущаю жжения. Иногда для полноты впечатлений включаю на смену
горячей воде ледяную.
Голова пуста, как эфир в первый день творения Господом земной тверди. В душе огонь и смятение.
Я не хотел...
Я не хотел твоей смерти, Ерш!
Клянусь чем угодно...
Я сижу в раздевалке битый час. Один. Все давно уже разошлись. Тоска... Такое впечатление, что
потерял... нет, не родного человека - частицу своей души.
Поднимаю голову - да, это он. Сэнсэй. Сидит напротив на скамейке и глядит на меня как пес,
потерявший хозяина.
Что, якудза, хреново? Еще как хреново...
Молчим. А о чем говорить? Все и так ясно. Моя вина - и все тут. Японец смотрит мне в глаза, в душу
лезет.
Да пошел ты, хмырь ненашенский! Покеда, мне пора. Пойду и напьюсь до положения риз. В умат, в
дупель... как последняя сволочь.
А водку я найду. Подумаешь - спецзона... Чихал я на нее.
Русский человек разыщет выпивку где хочешь, даже в аду: из смолы самогон выгонит. Варварыч
выручит, он мужик свой в доску. Душа человек. Пусть будет не водка - спирт, это еще лучше. Больше дурь
шибает...
Приехал Кончак. Чутье у него на нестандартные ситуации, как у грифа на падаль... Претензий ко мне со
стороны начальства спецзоны нет, я умею держать себя в руках, но на душе муть и полное безразличие к
своей дальнейшей судьбе.
Кончак увозит меня в заповедные места. Естественно, летим туда на вертолете, и я сижу в глухом отсеке
с матовыми стеклами иллюминаторов. Как пес, которого сердобольные хозяева везут на дачу проветриться.
И чего тут темнить? Я давно уже вычислил месторасположение спецзоны. Но порядок есть порядок, и на
моих плечах все еще красуются погоны. Устав нужно блюсти.
Да, места обалденные. Спасибо, шеф! Порадовал.
Только вот к чему такое явное расположение? Что еще удумала твоя чересчур умная башка? Как усадить
меня на кукан, чтобы не соскочил?
- Хорошо... - Кончак сидит в одной тельняшке и помешивает уху. - Так бы и остался здесь до
скончания века... Благодать...
Это точно - благодать.
Горная речка бурлит, как ушица в котелке. Вода в ней холодная, вкусная и прозрачная, будто хрусталь.
Вокруг горы, кое-где со снежными шапками на вершинах. И лес - хвойный, вековой, где, пожалуй, еще не
ступала нога человека.
По крайней мере, хочется так думать...
Мы разбили наш бивак посреди умопомрачительной красоты поляны на берегу сверкающей
расплавленным серебром реки. Вертолет улетел сразу же вместе с сопровождавшими Кончака офицерами
спецназа. Мы остались одни.
Пока ловили форель - сколько ее, братцы, здесь! У-у-у... - не перекинулись ни словечком. Немудрено
- несмотря на близко поставленные берега, речушка грохотала, как Ниагарский водопад. Попробуй
докричаться... или позвать на помощь...
Пока варится уха, я готовлю закуску. Ничего особенного - колбаса, зелень, лук - обязательно! -
печеная картошка и сало.
Для моей хохлацкой души лучшего и не надо. Сало розовое на срезе, свежезасоленное, и шкурочка
соломой присмаленная. Эх, братцы, что может быть вкусней! Как я по нему соскучился... кто знает, тот
поймет. И хлеб. Мягкий, недавно из печи, не белый, барский, а черняшка - ржаной. Дух захватывает.
В Афгане мы готовы были отдать за него все, что угодно. Даже за запах... А, что вспоминать!
- Готово. - Кончак, обжигаясь, пробует уху. - Хороша-а... Доставай... - кивает в сторону реки, где
под камнями лежат бутылки "Столичной" и минералка.
Меня подгонять не нужно; что касается дармовой выпивки да еще под такую закусь - куда там нашим
чемпионам-спринтерам.
Торопливо свинчиваю пробку, подвигаю стаканы - наши, расейские, граненые, - тянусь, чтобы ни
капельки не пролить (упаси Бог!) и нали...
- Э, капитан, остановись! Шустер... А это ты видал?
Кончак достал из кармана коробочку, открыл, и в его ладони засиял металлический кругляшок. Медаль!
- Что уставился? Твоя. Не рад?
- Служу...
- Да служишь, служишь... И неплохо. Только вот непонятно кому... Ну ладно, это я так, к слову.
Обмоем, капитан, чтобы не последняя. А вот теперь - наливай!
Медаль пьет из стакана вместе со мной. До дна.
А хорош все-таки напиток - водка. Я ни капельки не сомневаюсь, что ее придумали именно русские. На
собственном примере знаю, как действует зарубежная мачмула, разрекламированная по всему земному
шарику. Бьет по мозгам, тошниловка хренова.
А вот русская водка душу согревает. Выпьешь - и беда не беда, и горе забывается, и веселье - хоть на
час, а твое, никто не отнимет.
- Как ушица? - подмигивает мне Кончак.
- Выше крыши, - отвечаю; и не грешу против истины.
- Кто варил... - самодовольно ухмыляется полковник и наливает очередную порцию ухи в
алюминиевую солдатскую миску.
Он хлебает прозрачный расплавленный янтарь ушицы личной серебряной ложкой (что ж, у каждого есть
свои маленькие слабости), а я, незаметно наблюдая за ним, лелею кощунственную мысль: ах, какой
отменный шеф-повар получился бы из тебя, любезнейший полковник!
Вместо пятнистой десантской робы и пудовых ботинок с комьями грязи - накрахмаленный колпак и
белоснежный халат, вместо ранних морщин, седины и шрамов - упругая розовая кожа цветущего
здоровяка, вместо заплаканных женщин, мужей которых ты собственноручно лишил жизни - благодарные,
счастливые глаза их карапузов, уминающих за обе щеки приготовленные тобой торты и пирожные.
Ведь именно в этом твое призвание... и будь проклят древний умник, сообразивший выстрогать дубину,
чтобы размозжить голову ближнему!
- О чем мечтаешь, капитан?
Насмешливый голос Кончака возвращает меня к действительности.
- О жизни, товарищ полковник.
- Ну и как, нравится она тебе?
- Вам нужно услышать ответ или...
- Или.
- Значит, правду... Жизнь - дерьмо.
- Глубокомысленное заключение. И главное - весьма оригинальное и свежее.
- В моем нынешнем положении для подобных выводов не нужно чересчур перенапрягать извилины.
- И что же тебя не устраивает?
- Все.
- Это уже серьезно... И каков выход?
- Расставить точки над "i".
- Резонно. И давно пора... - Кончак сел ровно, выпрямив спину. - Но прежде у меня к тебе есть еще
несколько вопросов. Можешь отвечать правдиво - тут нас никто не услышит. - Он мельком посмотрел на
окружающие нас горы и перевел взгляд на бурлящую реку.
Да, местечко для конфиденциального разговора Кончак выбрал идеальное. Даже если предположить
невозможное - что некто все же последовал за нами и затаился где-нибудь поблизости, - использовать
самую современную подслушивающую аппаратуру он будет не в состоянии из-за чересчур "грязного" фона.
И однако же полковник говорил со мной вполголоса, приглашая следовать его примеру. Я принял
условия игры.
- Я вам никогда не лгал, - нагло сказал я, глядя в немигающие зенки шефа.
- А я и не настаиваю на подобном определении кое-каких, с твоей точки зрения несущественных,
подробностей происшествия на контрольном пункте, которые ты, похоже, просто забыл. Я понимаю -
экстремальная ситуация...
- Простите, товарищ полковник, но я не просекаю...
- Освежить твою память? - В голосе Кончака явственно прогромыхал гром. - Но прежде хочу тебя
предупредить - с этой минуты лжи, ни большой, ни маленькой, я не потерплю. Инстинкт самосохранения
- вековой инстинкт, заложенный в гены человека. Однако всему существует предел. В том числе и моему
терпению. Потому советую быть со мной откровенным. Надеюсь, ты понимаешь, что я вожусь с тобой не
ради восстановления истины - плевать мне на нее! - а для того, чтобы в дальнейшем между нами не было
недомолвок. Ты мне нужен, капитан. А я - тебе. Учти это.
Я уже учел. Давно. Пусть я временами и шарю под придурка, недалекого служаку с крохотным мозгом
ископаемого динозавра, но когда дело касается того самого "векового инстинкта" - дудки, фиг с маслом,
мы тоже, чай, не из пробирки.
Я ждал этого разговора и боялся его...
То, что Кончак проверил лично место моих геройских подвигов в горах, у меня не было ни малейших
сомнений. Особисты лишь констатировали случившееся, так сказать, летописали, а полковник искал,
притом знал, что именно. Знал!
Я представляю, как он и его люди, ползая на карачках, из мельчайших, практически невидимых
неискушенным взглядом камешков клеили мозаику истины.
И, похоже, склеили...
- Я готов.
Не думаю, что теперь в моем взгляде он увидел предупредительность и чинопочитание.
Плевать! Пошел он... Я Волкодав, полковник, и тоже кое-чего стою. Если ты думаешь, что я сейчас и
спинку тебе почешу, то оставь свои заблуждения за кадром, и как можно скорее.
- А если готов, то ответь: что тебе рассказал Абдулкерим?
- Кто? А... - До меня дошло, что так звали бархатноголосого голубка. - Все.
- Так я и предполагал... - хмуро зыркнул на меня Кончак.
- Извините, товарищ полковник, но у меня тоже есть вопрос.
- Валяй, - буркнул под нос мой собеседник. - Как я тебе уже говорил, между нами не должно быть
недомолвок.
- Как вы узнали?
- Чего проще... С твоими способностями в стрельбе с любых положений ты ну никак не мог потратить
на Абдулкерима три патрона. Это же надо: ранение в грудь, ногу и, для полноты картины, примочка в лоб.
Притом с близкого расстояния. Да так паршиво не стреляет даже новичок в нашем деле. Что и
подтвердилось, когда мы исследовали остальных... м-да... убиенных... черт тебя дери...
- Познакомься с вами раньше, я бы с огромным удовольствием подставил свою грудь под пули ваших,
скажем так, несколько странных знакомых, - вызывающе брякнул я и тяпнул налитый до половины стакан,
чтобы усмирить разгоравшийся гнев.
-
...Закладка в соц.сетях
