Жанр: Боевик
Обреченный убивать
...золотым пером, сидел холеный толстяк с черными маслянистыми
глазами навыкате.
- А, вот, наконец, и вы, любезнейший, - фальшиво обрадовался он и показал пухлой ладонью на
свободный стул. - Присаживайтесь.
Стараясь справиться с волнением, я неторопливо прошествовал к столу и уселся напротив толстяка.
- Курите? - Он пододвинул ко мне начатую пачку "Мальборо". - Нет? Бережете, значит, здоровье...
В его голосе прозвучала ирония.
- А я вот никак не брошу, сколько ни пытался - все напрасно.
- Что вам от меня нужно? - грубо спросил я, почувствовав, что начинаю закипать.
- Когда я шел сюда, то надеялся, что именно вам от меня кое-что нужно, - с ноткой барственного
превосходства ответил толстяк. - Я адвокат...
Он назвал очень известную фамилию.
Если честно признаться, я опешил. Мне приходилось слышать по "тюремному радио" совершенно
фантастические истории (которые на поверку оказывались чистой правдой) о судебных процессах, где этот
человек выступал защитником. Почти все его клиенты или выходили на свободу, или получали мизерные
сроки, вовсе не соответствующие тяжести содеянного преступления.
Но оплатить услуги этого адвоката мог лишь человек очень и очень состоятельный. Тогда почему он
здесь? Какое ему дело до безвестного киллера, не имеющего ни валютных счетов за границей, ни
заначенных сокровищ, к тому же приговоренного к высшей мере?
Чувствуя какой-то подвох, я насторожился.
- Извините, но, по-моему, вы ошиблись адресом. - Мой язык почему-то задеревенел, и слова
рождались трескучие и шероховатые. - Мой карман пуст, и кроме того, в ваших услугах я уже не
нуждаюсь.
- Знаю, знаю... - охотно согласился адвокат. - Вы отказались от защитника, и на суде делали все,
чтобы побыстрее отправиться в мир иной.
- Пусть так. Но вам-то какое дело до моей судьбы?
- Мне? - Он выдавил из себя жирный смешок. - Ну, скажем, чисто профессиональный интерес. Как
вы, наверное, слышали, я большой любитель неординарных случаев в судебной и адвокатской практике.
- Вы хотите, чтобы я перед вами исповедался?
- Полноте, полноте, Карасев. Мой интерес гораздо прозаичней. И ни в коей мере не затрагивает
высоких материй. Насколько мне известно, вы не подавали прошения о помиловании...
- И не собираюсь, - довольно бесцеремонно перебил я его плавную адвокатскую речь. - А потому
говорить нам больше не о чем.
- Ошибаетесь, любезнейший. Очень даже есть о чем. Надеюсь, вы ни в коей мере не допускаете, что я
пришел в это мерзкое узилище, - он с отвращением окинул взглядом мрачные стены, - для приятного
времяпровождения и для душещипательных бесед с вами. Отнюдь. Сюда меня привел мой долг.
- В наше время и бескорыстный адвокат... Это ново.
- Ну почему же бескорыстный? - Он криво ухмыльнулся. - Мое время чересчур ценно, чтобы я его
тратил попусту. У вас нет денег? Когда-нибудь появятся.
- Сомневаюсь. А должником быть не желаю. С того света еще никто не возвращался. И уж тем более -
чтобы отдать долги.
- Напрасно. - Адвокат привычным движением ослабил петлю галстука, чересчур туго стягивающую
его короткую толстую шею. - Напрасно, любезнейший, вы так считаете. Туда, - он указал на пол, -
всегда успеется. К тому же у вас имеется стопроцентная возможность избежать этой участи.
- Не понимаю...
- А что здесь сложного? - Он пренебрежительно повел плечами.
- В каждой профессии есть свои тайны, а в нашей - тем более. У вас на руках все козыри, чтобы
Верховный суд отменил такой жестокий приговор. А уж потом вытащить вас из-за решетки - дело плевое.
Пусть не сразу, а через год-два, но это не суть важно. Главное - вы будете живы-здоровы.
- Какие козыри? - глухо спросил я, стараясь задавить пробившийся в душе живчик надежды, на
которую я просто не имел права.
- Я хорошо знаком с материалами по вашему делу. Так вот, любезнейший, вы отправили к праотцам
людишек, по которым давно веревка плакала. Да, да, я не возражаю - они тоже имели право на жизнь, как
и все остальные законопослушные граждане. Но это уж моя проблема, как преподнести суду сей факт. И
главное - вы ведь помогли сотруднику управления внутренних дел, который, прямо скажем, одной ногой
был в ином измерении. Между прочим - сотруднику при исполнении...
- Я не хочу.
- Простите - не понял...
- Извините, но ваши услуги мне не нужны, - уже гораздо тверже сказал я, поднимаясь. - Вызовите
конвой.
- Послушайте, это по меньшей мере глупо...
Адвокат был ошарашен.
- Я так решил и менять что-либо не собираюсь. Вы сейчас беседовали с мертвецом.
- Черт меня дери! - В голосе адвоката прозвучало отчаяние. - Это ни в какие ворота не лезет! Вы
просто сумасшедший.
- Пусть так. Вам меня не понять. Мои счеты с жизнью закончены. Меня никто и нигде не ждет,
плакальщики на моих похоронах не предвидятся, тем более что меня зароют, как бездомного пса, - так в
чем вопрос?
- Да в том, любезнейший, что я должен - нет, просто обязан! - вытащить вас отсюда. Иначе... я не
представляю, что со мной будет!
От его вальяжности не осталось и следа; передо мной стоял жалкий, испуганный человек в мешковатом
костюме, воротник которого был густо усыпан перхотью.
- Вам уже заплатили? - в упор спросил я адвоката.
- Разве непонятно? - огрызнулся он, торопливо вытирая вспотевший лоб носовым платком.
- И много?
- Достаточно. Мне теперь отступать некуда.
- Верните деньги.
- Рад бы... Еще и своих добавить готов. Увы, поезд ушел.
- Кто?
- Какая разница?
- И все же.
- Этого человека вы не знаете.
- Зачем?
- Выйдете на свободу, сами у него спросите, - с проснувшейся надеждой жалобно посмотрел на меня
адвокат.
- Передайте этому "благодетелю" от меня привет.
И я решительно направился к двери.
- Постойте! Ну что вам стоит написать прошение?! А, что я говорю! Здесь все готово, только
подпишите. Умоляю вас... Господи, это уже ни на что не похоже! - во весь голос возопил толстяк. -
Адвокат упрашивает клиента покинуть камеру смертников. Бр-р-р... Все смешалось в доме... каком доме,
болван! Все, мне крышка...
- А все-таки я вам советую деньги вернуть, - бросил я через плечо и пнул ногой обитую жестью дверь.
- Вашими бы устами... Сумасшедший, право слово...
В камере меня ждал сюрприз: на одной из пустующих коек сидел бритый наголо человек с глазами без
зрачков. И только когда он посмотрел на меня, я понял, что ошибся, - круглые неподвижные зенки моего
сокамерника были черны и глубоки, как разверстая могила.
Волкодав
Это сволочное солнце достало меня до печенок. Уж сколько раз я материл беспощадный огненный диск,
пока волочился через бесконечные барханы, и не сосчитать.
Когда мне надоедало облаивать мерзкое светило, я начинал молить всех богов, которых только знал,
чтобы они закрыли его хоть какой-нибудь дрянной тучкой. Пусть не надолго, на час или два, а еще лучше с
дождичком, да попрохладней.
Увы, все мои молитвы и стенания пропадали втуне. А солнце, будто понимая мое скверное отношение к
своей сиятельной персоне, с еще большим ожесточением обрушивалось на мое иссушенное зноем тело,
отбирая последнюю влагу и превращая кровь в сгущенку, которая уже не струилась, а ползла по жилам.
Временами я закрывал глаза, чтобы не видеть выгоревшую желтизну под ногами и над головой (только
вверху с голубой примесью), и шагал, как безмозглый и незрячий манекен, совершенно не опасаясь
оступиться и упасть - куда ни кинь взгляд, меня окружал шуршащий мягкий песок.
Ах, как мне хотелось упасть! Но только не в жаркие объятия бархана, а в белый-белый, холодныйхолодный
сугроб, да нагишом, да чтобы с головой зарыться в восхитительный снежный пух, и глотать его,
горстями запихивая за обе щеки, пока зубы не начнут выбивать барабанную дробь, а тело не станет
удивительно легким, невесомым, полным искрометной энергии, готовой прорвать артерии, переполненные
бурлящими потоками.
Глаза мои были закрыты, но уши работали, как локаторы. Я уже подошел к той зоне, где меня должны
искать спецназовцы другой дивизии.
У них задание четкое и недвусмысленное - не дать мне добраться до контрольного пункта, который
находился в укромном местечке на горном перевале.
Пока я плелся по пустыне, горы постепенно выросли из неширокой, отороченной зубчиками пиков ленты
в голубовато-синюю стену с башнями, прячущимися в облаках. Они уже заполнили весь горизонт, и
чудилось, до них рукой подать, но я знал - мне еще топать и топать.
А силы были на исходе...
Свой НЗ - неприкосновенный запас - я прикончил вчера вечером, и все же временами мне казалось,
что не ел я по меньшей мере с неделю. Но про то, что кишки марш играют, - ладно, а вот вода... С нею у
меня и впрямь напряженка.
Не раз и не два я с благодарностью вспоминал прапорщика Лесняка - его фляга помогла мне одолеть
приличный отрезок маршрута гораздо быстрее расчетного времени. Благодаря ей я шел не только по ночам,
но и днем.
Правда, такая дерзость могла мне выйти боком - коллеги из соседней десантной дивизии тоже не
пальцем деланные и опыта в подобных играх в "кошки-мышки" им не занимать. Но я надеялся на
некоторую рутинность, стандартность мышления, вообще присущую всем военным людям, скованным по
рукам и ногам армейской библией - уставом, регламентирующим не только образ жизни и поведение, а и
выправляющим мозговые извилины...
Какой-то посторонний звук бесцеремонно ворвался в мои размышления и мечтания и начал топтаться в
голове, как слон в посудной лавке. Он еще только коснулся ушных перепонок, а я уже зарывался в песок,
словно тушканчик. Отработанный до автоматизма годами тренировок инстинкт самосохранения и
постоянная готовность нанести удар первым бросили меня на землю прежде, чем я сообразил, что
случилось.
И только когда на поверхности осталось лишь полуприкрытое беретом лицо, я посмотрел в сторону
назойливого жужжания, постепенно перерастающего в рокот.
Камуфлированный армейский вертолет летел на предельно низкой высоте. Когда его винты просвистели
у меня над головой, я заметил в открытой кабине наблюдателя с биноклем. Значит, нас уже ищут. Похоже, у
наших "противников" котелок тоже варит.
Конечно, у них нет особых иллюзий на тот предмет, что диверсанты 173-го разведбата будут вышагивать
средь бела дня по пустыне, как на параде. Но и на самую хитрую дырку есть костыль с винтом, и при
определенном опыте и некоторой доле везения можно засечь любую маскировку.
Минут через пятнадцать вертолет возвратился, но уже пролетел ближе к горам. Видимо, какой-то умник
у соседей додумался "заплести пряжу" - барражировать из глубины пустыни до предгорья зигзагами.
Резонно. Теперь мне, к сожалению, ничего иного не остается, как отправиться на боковую. Да и пора:
солнце уже вскарабкалось почти в центр небесного купола и вовсю раскочегаривало свой термоядерный
котел.
Подождав, пока не затихнет надоедливый вертолетный зуд, я нашел подходящий бархан, выкопал
неглубокую ямку и приладил над нею импровизированный тент из легкой парусиновой плащ-палатки
песочного цвета, испещренной бесформенными коричневатыми пятнами.
Четыре прута, к которым я привязал вожделенную тень, мне удалось разыскать по пути; я их выстрогал
из веток какого-то рахитичного кустарника, невесть каким образом угнездившегося в этом желтом аду.
С удовлетворением осмотрев нехитрую конструкцию, я еще раз внимательно окинул взглядом
окрестности и тяжело вздохнул: ни хрена себе пляж отгрохали...
С этой удивительно свежей и оригинальной мыслью я заполз в свое убежище и уснул сразу, как только
голова коснулась "подушки" - многострадального РД...
Очнулся я от забытья, которое трудно было назвать сном, под вечер. Солнце размером с огромную
тыкву, к моей большой радости, уже уткнулось самодовольной рожей в скальный хребет и вот-вот должно
было сплющиться, как проколотый детский шарик.
Длинные тени пиков окрасили пустыню на западе в серый цвет; они неторопливо, но уверенно
приближались к моему укрытию. От них временами веяло желанной прохладой - легкий низовой ветерок
перепрыгивал с бархана на бархан, слизывал их остроконечные гребни, которые с тихим убаюкивающим
шорохом стекали по склонам многочисленными песчаными ручейками.
Десантнику собраться в дорогу, что бедняку подпоясаться. Не прошло и пяти минут после подъема, как я
уже вышагивал по пробуждающейся от дневного безмолвия и все еще полыхающей сухим жаром пустыне.
Сгущались вечерние тени, какая-то живность - большей частью мелюзга - порскала из-под ног, тут же
растворяясь в песчаных волнах; синеющая косынка неба на востоке покрылась звездными блестками... а я
все шел и шел...
Иногда я пытался бежать трусцой - на участках, где почва была потверже, - но в основном плелся, как
старая кляча, с трудом вытаскивая ставшие ватными ноги из почти сплошных зыбунов.
Рассвет застал меня, что называется, в ауте. Я валялся, словно полудохлый сом, судорожно разевая рот и
привалившись спиной к каменному обломку величиной с БМП.
Моя несчастная душа переместилась в мочевой пузырь, но заставить себя встать и облегчиться, как
подобает джентльмену, я был не в состоянии. Уж как я там приспособился и сколько сил на это затратил,
одному небу известно.
А оно уже пламенело на востоке, предвещая полную ясность в наших взаимоотношениях.
Немного отдышавшись, я достал флягу с поистине драгоценной жидкостью и, превозмогая судорожное
желание выпить ее до дна, сделал три затяжных глотка, пропуская воду в пересохшее горло по капле.
Полегчало. Но ненадолго: приласкав склеившиеся стенки пустого желудка, вода разбудила
продремавший ночь зверский голод.
Самое интересное: я почему-то не предавался мечтаниям о сочном шашлыке, любимом заливном и
прочих гастрономических изысках, что было так естественно в моем незавидном состоянии, а ругал себя
последними словами за преступную недальновидность и халатность - сколько ящериц плуталось под
ногами вечерней порой, а я поленился даже нагнуться.
Конечно, мясо этих, не блещущих красотой, созданий трудно назвать съедобным, но, по сравнению с той
гадостью, которую мне приходилось есть в горах Афгана, оно было просто деликатесом.
Да, брат Волкодав, все-таки придется перейти на подножный корм. Иначе вместо цветущего
двадцатисемилетнего здоровяка ростом под два метра на нашу базу привезут мумию дистрофика.
Я невольно потрогал пояс, где висела плоская коробочка радиомаяка. Стоит только щелкнуть этой
хреновиной и нажать на вон ту штуковину, и спустя два или три часа прилетит "винтокрылый мусоршмитт"
- так во время учений мы называли вертолет "Скорой помощи".
Представив на миг, как меня будут отсюда вытаскивать, словно дерьмо из проруби, я даже забыл о
голодном бунте в желудке. Вот уж медбратья позабавятся и позубоскалят всласть - как же, самого
Волкодава затарили, будто трахнутую молью баранью шкуру.
Ну нет, лучше я сожру без соли и хлеба радиомаяк и останусь лежать под камнем до скончания века, чем
переживать такой позор. Впрочем, еще рановато лапти себе плести, бывало и хуже. Но - реже...
Этот подлый трескун застал меня врасплох. Что значит включать в работу лишние мозговые извилины,
когда и одной вполне достаточно. Вертолет "противника", казалось, вынырнул из солнечного диска,
который, пока я предавался горестным размышлениям, оседлал горизонт.
Мне просто дико повезло, что я пристроил свое бренное тело с западной стороны исклеванной песочной
шрапнелью глыбы. И пока вертолет медленно облетал каменную россыпь, где торчал, как коренной зуб, и
мой безмолвный спаситель, я ужом проскользнул в расщелину и затаился под узким карнизом.
...Ну он меня достал! Я сидел, согнувшись в три погибели, уже добрых полчаса, а этот стервец
наблюдатель все утюжил небо над моей головой, будто запутавшийся в исподнем девственницы импотент.
Мне было понятно, что нагромождение каменных обломков, от которых до предгорья рукой подать, не
могло не вызвать подозрений у человека, имеющего определенный опыт службы в армейской разведке. Уж
очень удобное со всех точек зрения местечко, где можно без особых ухищрений замаскироваться и отдыхать
до вечера, как у Бога за пазухой.
Но настырность наблюдателя можно было толковать и по-иному: похоже, все мои кореша по этому
"турпоходу" уже на базе соседей, а поскольку по условию поставленной перед нами задачи "пленник"
обязан выложить "противнику" сведения о маршруте и количестве "туристов", то теперь ищут именно меня.
Что ж, ребятам стоит позавидовать. Теперь они сидят возле кондиционера под холодным ветерком, пьют
водку со льдом и закусывают мороженым салом с "Бородинским" ржаным хлебом, который раз в неделю
доставляли из Москвы контрабандой по воздуху транспортники летного отряда.
Конечно, век бы не видеть такого гостеприимства, но что поделаешь, если на этот раз мы не захватили в
дорогу везение, без чего даже самый ушлый диверсант - всего лишь кусачий нуль без палочкивыручалочки...
- Волкодав! Эй, приятель, кончай играть в прятки! Выходи из укрытия. Не заставляй нас брать тебя за
шкирку.
А вот это уже наглость! Интересно, кто меня вложил по самое некуда? Слушая, как наблюдатель
надрывался в громкоговоритель, я едва не задохнулся от злости.
Не-ет, парниша, шалишь! На-кося, выкуси! Видимо, ты, братец, не очень-то и уверен, что я тут залег. А
вот проверить свои подозрения - кишка тонка. Для этого нужно спуститься вниз и прочесать каменный
лабиринт. Где затаился не молокосос-первогодок, а один из лучших диверсантов-разведчиков армии.
В боевой обстановке эта тарахтелка, что порхает над головой, уже догорала бы на песке, а стрючки,
забившие ее брюхо (думаю, их - спецназовцев группы захвата - там не более четырех человек), говорили
последнее прости. Конечно, с моего позволения.
Не меняя позы, я скосил глаза на часы и в душе торжествующе захохотал - все, концерт закончен, у
вертолета горючки осталось лишь на обратную дорожку. Адью, болтунчик!
Все-е-е... Ну и стрессик, моб твою ять... Когда вертолет превратился в точку, стремившуюся в
бесконечность, я медленно-медленно распрямил ноги, разогнул спину, встал на одно колено и...
И - застыл.
Звук. Знакомый, не раз слышанный, но так и не ставший обыденным и привычным. Словно кто-то
пролил воду на раскаленную плиту. Чувствуя, как меня прошиб холодный пот, я краем глаза посмотрел
направо.
Мог бы и не смотреть. Конечно же, ОНА. Огромная, серовато-песчаного цвета, с оранжевыми пятнами
вдоль спины и мелкими темными пятнышками по бокам гюрза. Или, как ее звали в Афгане некоторые
штабные умники, левантская гадюка.
Как на меня, так один хрен. Тупая безмозглая тварь, ползучая смерть. Немало наших ребят испытало на
своей шкуре укусы таких гадин, и очень немногие после этого остались живы.
Да, дела у меня сейчас, прямо скажем, неважные. Гюрза спала после ночной охоты, а я имел
неосторожность потревожить процесс ее пищеварения.
И кроме того, что самое неприятное, нечаянно загнал эту тварь в угол - позади змеи высился скальный
обломок с отвесными боками, похожий на хоккейную клюшку.
Я застыл, почти не дыша. И наверное, был бледен, как поганка. Не хотелось бы мне сейчас увидеть себя
со стороны.
Я знал, что гюрза, которой преградили путь к спасению, бросается на врага без промедления. И прыгает
на расстояние равное или даже чуть больше длины ее тела. А у этой гадины, толщиной с руку, от головы и
до кончика хвоста уж точно не менее полутора метров.
И тем не менее змея вела себя на удивление смирно. Свернувшись в клубок, она подняла вверх тупую
морду и внимательно разглядывала меня своими безжизненными и страшными глазами хладнокровного
убийцы, впитавшего в себя всю жестокость породившего ее прадавнего мира.
Впрочем, разгадка относительного спокойствия гюрзы лежала, что называется, на поверхности - судя
по раздувшимся бокам чешуйчатой твари, ночная охота удалась на славу. К тому же я торчал перед ней
неподвижный, как гвоздь в доске.
Но я знал, был уверен, что стоит мне только шевельнуться - и пиши пропало. А сейчас сытая стерва,
наверное, радовалась - как же, такая гора мяса припрыгала на зубок - и размышляла: не протухну ли я до
вечера на такой жаре, если прямо сейчас сделать свой навеки усыпляющий укол?
Ну ладно, шутки шутками, а изображать перед толстой зубастой веревкой оловянного солдатика я не
намерен. Да и время поджимает - не ровен час, вернется вертолет (а в этом я был уверен на все сто), и
тогда уж точно хана.
Конечно, в моем РД среди прочих медикаментов есть и противоядная сыворотка, но валяться в госпитале
и ждать, пока сестричка унесет судно, - увольте.
Медленно, по миллиметру, я начал опускать руку, которой держался за карниз. А хотел я добраться до
берета, чудом удержавшегося на голове, когда мне пришлось дать деру от чересчур любопытного всезнайки,
вышивающего по пустыне на летающем драндулете.
Если кто-либо услышит от меня, что в этот момент я был спокоен, как Будда, пусть плюнет мне в лицо и
разотрет ногой.
Я так часто видел смерть в разных ее обличьях, что считал своей подругой и относился к ней с некоторой
иронией ну и, понятное дело, опаской: воздушный поцелуй - куда ни шло, а вот в объятия - извините,
мадам, мы люди вежливые и интеллигентные, так что свою очередь уступаем.
Но какой меня мандраж бил, пока я в сверхзамедленном темпе совершал па из китайского балета, ни в
сказке сказать, ни пером описать. Интересно, почему человек испытывает такой страх перед всеми
ползучими тварями? Страх первобытный, совершенно неподвластный рассудку и здравому смыслу.
По-моему, Адам и Ева сбежали из райского сада на землю только потому, что там чересчур много змей
расплодилось...
Гюрза выжидала. Это была старая, опытная стерва (или стервец? - поди пощупай...). По тому, как она
подняла голову еще выше и слегка отвела ее назад, я понял - эту гадину на мякине не проведешь. Похоже,
ей нравился этот безмолвный поединок и она готова принять мой вызов.
Как хочется мигнуть... Нельзя. Тут и дышать-то нужно в минуту по капельке. Вот зараза!
Гюрза ждала...
Киллер
Ненависть. Ненависть и омерзение. Они плещутся во мне, будто я стал выгребной ямой. Я лежу на койке
лицом к стене, и никакие разумные доводы не могут заставить меня посмотреть в его сторону.
Но я дышу с ним одним воздухом, а потому мне хочется вырвать свои легкие, чтобы ни одна молекула
его воистину смрадного дыхания не могла больше проникнуть в меня и отравить вконец последние дни или
часы перед казнью.
Мой сокамерник... За неделю, которую мы провели вместе, я перекинулся с ним всего несколькими
словами. Не было нужды. Ни он, ни я не отличались словоохотливостью, да и о чем было говорить двум
конченым людям на пороге преисподней?
У нас остались только воспоминания, и мы наслаждался ими отрешенно и в полной тишине. И только во
сне он стонал, ворочался, а однажды, где-то после полуночи, вскочил, забился в угол и долго выл дурным
голосом, правда, не очень громко, время от времени размахивая руками - будто отгонял страшные
призраки.
Такое, достаточно мирное, сосуществование длилось до вчерашнего дня, когда "тюремное радио"
наконец донесло мне сведения об этом человеке: кто он и за что приговорен к "вышке". Лучше бы я этого не
знал...
Его искали почти десять лет. Помог, как всегда, случай, а не высокопрофессиональная работа нашей
славной милиции, успевшей за эти годы отправить в мир иной вместо этого подонка двух невиновных
человек. Так сказать, для отчета, чтобы успокоить общественность.
А он тем временем насиловал и убивал детей, и в свободные от своей кровавой охоты дни преподавал
марксистско-ленинскую философию в одном из институтов - нес в массы великие идеи сплошного
человеколюбия, братства и светлого будущего.
В мою камеру его подселили вовсе не случайно. Он был отверженным даже среди самых закоренелых
преступников - воров-рецидивистов и убийц.
Еще на стадии предварительного следствия этого подонка насиловали практически везде, куда бы его ни
пристраивало тюремное начальство. Насиловали зверски и изощренно. Даже тогда, когда водворяли в
одиночку: у надзирателей ведь тоже есть жены и дети, и по ночам вся тюрьма наслаждалась воплями этого
садиста, которому устраивали "день открытых дверей".
И только когда он попытался повеситься, уже после суда, ему наконец нашли пристанище - к
сожалению, моя репутация тихони сослужила мне плохую службу. Почему его не определили в одиночку?
Все по той же причине - камеры смертников были заполнены под завязку, и запихнуть его туда
означало, что он мог просто не дожить до окончания обычных для "вышкарей" процедур - ответа на
прошение о помиловании и выстрела в затылок.
Наше правосудие всегда отличалось гуманностью...
Я слышу, как он вздыхает и ворочается. Представляю его бритую голову с выпуклым лбом мыслителя,
бледное до синевы лицо и полные красные губы, словно два толстых дождевых червя угнездившиеся под
острым птичьим носом.
Наверное, он был смазлив и пользовался успехом у женщин. В его облике было что-то демоническое,
особенно глаза, а слабая половина человечества падка на необычность, нестандартность. Да уж, чего-чего, а
этого у него не отнимешь...
Опять вздыхает. Вот, сволочь! Нужно попросить, чтобы его убрали из моей камеры. Хотя... сомневаюсь,
что мне пойдут навстречу и доставят такое удовольствие. Для тюремщиков я мусор, и конечно они не видят
особых различий между мною и этим садистом.
Наверное, они правы. Впрочем, смерть уравнивает наши заслуги и прегрешения, а могила одинаково
равнодушно принимает и правых и виноватых, и больших грешников и святых.
А может, его придушить? Тогда, гляди, и меня побыстрее поставят к стенке...
Перед моим мысленным взором вдруг возникло посиневшее лицо сокамерника с выпученными глазами и
вывалившимся языком. Нет, к черту! Только не это. Буду терпеть, сколько хватит сил. Накрою голову
подушкой и...
Задумавшись, я не услышал, как отворилась дверь и кто-то легонько потряс меня за плечо.
- А? Что?
Я в недоумении уставился на пожилого мужчину, дежурного помощника начальника тюрьмы (по
другому - ДП), который - или показалось? - смотрел на меня с сочувствием.
- На выход, -
...Закладка в соц.сетях
