Жанр: Боевик
Обреченный убивать
...наешь? - вяло поинтересовался я, наблюдая за входом, - в "Эмбиру" ввалилась шумная
компания во главе с мрачным метисом в черной рубахе.
- Земля слухами полнится, - невесело рассмеялся Эрнесто. - Жаль. Скажу откровенно - о таком, как
ты, напарнике можно только мечтать. Это не комплимент, поверь. Я многих знавал...
Я промолчал. Мне было интересно с Эрнесто, но особых чувств к нему я не питал. Случайный попутчик
на дороге, ведущей в никуда...
Веселая компашка разместилась рядом, заставив почему-то утратившего улыбку фуло сдвинуть два
стола. Усевшись, метис неторопливо осмотрел зал и, увидев меня, о чем-то негромко спросил официанта.
Видимо, ответ подобострастно согнувшегося фуло его не удовлетворил, и он стал разглядывать меня,
будто натуралист неведомую науке букашку, нечаянно попавшуюся в его сачок.
Я не стал устраивать поединок взглядов во избежание недоразумений и последовал примеру Эрнесто,
отважно сражающегося с ароматным шурраскиньо.
- Эй, гринго*!
Голос был пропитым и наглым. Он принадлежал взлохмаченному типу неизвестно какой расовой
принадлежности - смуглость его кожи, похоже, образовалась от слоя грязи, устойчивым ровным слоем
покрывавшим испитое лицо и суетливые неопрятные руки.
- Ты что, не слышишь?
Он поднялся и вразвалку подошел вплотную к нашему столу.
- Какого черта!.. - было вспыхнул Эрнесто.
Но мгновенно оценив ситуацию, примирительно спросил:
- Что хочет уважаемый сеу*?
- Сеу хочет, чтобы этот гринго убрался отсюда, - кривляясь, ответил хриплоголосый наглец,
поддержанный вызывающим хохотом компании метиса.
- Ладно вам, парни. - Эрнесто попытался изоб-разить приветливую улыбку. - Мы поужинаем и
уйдем.
- Можно и так, - открыл свой щербатый рот в гнусной ухмылке задира. - Платите тысячу крузейро*
- и гуляйте здесь хоть до утра.
- Да ты... ты что, мать твою?! - наконец взорвался Эрнесто.
- Гринго должен уйти, - неожиданно отозвался угрюмый метис; голос у него был глухой и
невыразительный. - Нам не нужен международный скандал. Но ты, амиго*, заплатишь нам... за себя и за
него. Две тысячи крузейро.
- А вот это ты видал?
"Международный" жест Эрнесто был достаточно выразителен.
- Я тебе не мальчик для порки, амиго, - добавил он с угрозой. - Поостерегись.
Уверенность Эрнесто в своих силах и возможностях не была бравадой. Во избежание недоразумений с
полицией, мы были безоружны.
Но я знал, что у моего напарника в потайном кармане покоится чехол с набором метательных ножей -
тонких, узких и острых пластин длиной около пятнадцати сантиметров. И управлялся он с этим страшным
оружием безупречно.
- Прощай, глупец...
Метис с невозмутимым видом вынул из-за пояса пистолет, дослал в ствол патрон и...
Я ударил его в падении из кульбита пяткой в челюсть. Второй ногой я размозжил о стол кисть руки,
которая держала пистолет.
Не ожидавшие такого поворота событий собутыльники метиса, опрокидывая стулья, шарахнулись в
разные стороны.
Краем глаза я заметил, что в руках Эрнесто сверкнула хорошо полированная сталь метательного ножа.
- Остановись, Эрнесто! - крикнул я, подхватываясь на ноги. - Не нужно крови.
С этими словами я заставил наглого задиру проглотить половину зубов. А самому крепкому из
компании, бритоголовому здоровяку с бычьей шеей, сломал ключицу и пару ребер.
*Гринго - белый человек; так в Латинской Америке называют преимущественно граждан США.
*Сеу - сеньор; народная форма вежливого обращения.
*Крузейро - денежная единица Бразилии.
*Амиго - дружище.
Дальше все пошло как по писаному: забрав поверженных товарищей, компания без лишних слов
убралась восвояси, официант-фуло и бармен расставили опрокинутые стулья, а нас окружили восхищенные
завсегдатаи "Эмбиры".
- Кто этот метис? - спросил Эрнесто.
- О-о, это страшный человек! Он известный пистолеро*, - уже шепотом добавил официант.
- Коллега... - пробормотал, ухмыляясь, мой напарник. - Увы, сегодня ему крупно не повезло...
В свою берлогу, неприметный коттедж на окраине Сан-Паулу, который Эрнесто снял две недели назад,
мы добрались далеко за полночь.
*Пистолеро - наемный убийца.
Лежа в постели, я мысленно разговаривал с Ольгушкой.
Во мне все больше и больше крепла надежда на нашу скорую встречу. Я еще не знал, как все это будет
выглядеть, но предчувствие уже подняло меня на свои мягкие, волнующе-легкие крылья и понесло высоко
над землей к яркой звезде, медленно поднимающейся над горизонтом. Сон и явь слились воедино, и
родившиеся от этого слияния грезы засверкали всеми цветами радуги.
Я летел низко над землей, а подо мною клубился туман, время от времени открывая моему взору
картины будущего.
Они были так прекрасны, что даже во сне я им не верил.
Волкодав
Хайруллах-бей был сама любезность. Он тискал меня в объятиях с таким пылом, будто я, к неожиданной
его радости, оказался молодой девушкой.
Впрочем, я понимал этого турецкого мафиози - чек он получил, товар, судя по всему, отправил без
всяких осложнений... чего еще желать его душе, заплывшей жиром наживы?
Что товар - наркотики, я узнал от Джоанны. При расставании она даже прослезилась и, выболтав
секреты своих работодателей, поклялась мне в вечной верности.
Ах, любовь, которой все возрасты покорны... Интересно, как долго еe нерастраченный пыл будет
прятаться под покровами монашеского целомудрия?
Проводив Джоанну (теперь она отплывала первым классом), хотя это уже и не входило в мои
обязанности, и высушив рубаху, намокшую от ее прощально-благодарственных слез, я направил стопы к
Хайруллах-бею. Где получил клятвенные заверения в дружбе и признательности и подарок - золотые
швейцарские часы.
Несмотря на свои патриархальные принципы и служебные инструкции, часы я все-таки взял - от
толстяка не убудет. К тому же, по здравом размышлении, он был обязан мне жизнью.
Да и часики классные, чтоб я пропал...
Домой я вернулся без всяких осложнений - через Болгарию, где шведский бизнесмен мистер Олаф на
вполне законных основаниях с соответствующей визой в руках отправился путешествовать по России, начав
свой вояж с болгарского порта Варна и закончив в неприметном, не значившимся на официальных картах
поселке городского типа со специальным пропускным режимом, где его с нетерпением ждал некий товарищ
Кончак.
- Эх, где мои семнадцать годочков. - Кончак смачно разгрыз пупырчатый огурец. - Хотя... о чем я
болтаю, старый пень. На кой ляд мне моя молодость? Опять вернуться в колхоз и как манны небесной ждать
призыва в армию, чтобы сбежать из деревни? Снова чистить сапоги вечно пьяному замполиту, чтобы он дал
мне рекомендацию для поступления в военное училище? Или шакалить рублик у товарищей по курсу на
покупку бутылки лимонаду и мороженого для любимой девушки, потому что мать мне могла прислать разве
что одну посылку на Рождество с салом, орехами и бубликами каменной твердости, которыми можно было
гвозди в стенку вколачивать...
Кончак тяжело вздохнул, налил полстакана и выпил водку даже не поморщившись - задумчиво и
отрешенно.
- Поминаю... - заметив мой недоуменный взгляд, объяснил он, жуя сухую травинку. - Молодость
свою поминаю. Умерла так умерла, и хрен с ней. Не хочу возврата. Хотелось бы даже из памяти выбросить,
но - увы, увы...
Мы сидели на охапке сена у края лесной опушки, на пригорке. Перед нами сверкали уголья догоравшего
костра, над которым шкворчали импровизированные шашлыки - куски вымоченного в уксусе мяса, -
нанизанные на окоренные ветки.
Внизу, под косогором, плавно и величаво изгибала свой тонкий стан чистая речушка, отсекая луговину
от смешанного леса.
Солнце уже клонилось к горизонту, и тихое, безмятежное предвечерье вливалось в наши души
библейским елеем.
- Попробуй, кстати, тарань. Сам ловил, сам солил и сам вялил...
Кончак достал из бадьи со льдом бутылку пива.
- Хотя, конечно, сейчас рыбка далеко не та, что была в годы моей молодости. Тогда она на солнце
янтарем светилась; а вкус, а запах... закачаешься! Сейчас что - так себе, большей частью дерьмецо; от
любой рыбешки фенолом прет за версту, как из выгребной ямы деревенской больницы.
- Ничего, мы и не такое едали, - подмигнул я Кончаку, намекая на занятия в спецучебке по
выживанию в разных условиях. - Это же не вареные мухоморы...
- И то правда, - понял он мой прозрачный намек. - Часики у тебя, однако, отменные, - неожиданно
сменил тему разговора Кончак. - В Турции купил?
Ага, так я тебе и попался. Нашел придурка...
- Это мне взятку дали, Виктор Егорович. Виноват, не удержался от соблазна.
- Кто?
- Хайруллах-бей.
- Ну ты и борзой, Левада...
Взгляд Кончака тяжелеет, но в глубине его умных, живых глаз бегают бесенята.
- По-моему, в отчете ты не упомянул об этом весьма прискорбном, а с точки зрения разведчиканелегала,
вообще недопустимом факте. Это случилось непреднамеренно или как?
- Или как, Виктор Егорович...
Делаю постную мину и виновато опускаю глаза.
- Уж больно часики хороши... Бес попутал.
- А если честно, без лабуды?
- Нельзя было отказываться, Хайруллах-бей нам может еще пригодиться. А что не упомянул в отчете -
уж извините, Виктор Егорович. Считал и считаю это не суть важным обстоятельством.
- Мы с тобой о чем договаривались? - Кончак начинает заводиться. - Правду, и только правду!..
- И ничего иного, кроме правды, - подхватываю я с неожиданным сарказмом и лихой пьяной злостью.
- Да пошло оно все!.. Вам мало моей жизни, которую купили с потрохами, так вы еще и в постель хотите
заглянуть? Так сказать, для более тесного контакта с подопытным индивидуумом, чтобы чего не вышло.
Может, мне описывать, сколько раз, в какой позе и что я испытываю после оргазма? Надоело!
- При чем здесь твоя личная жизнь?
- Очень даже причем. На часики эти и на многое другое мне плевать, если уж начистоту. Хотя все это и
входит в понятие "личная жизнь", которой я практически никогда не имел. У меня нет ни квартиры, ни
семьи, ни друзей, ни вещей, дорогих мне как память. Я - одушевленная машина, по идее, без лишних
мозгов, без каких-либо желаний, не укладывающихся в железный канон устава, беспощадный убийца и
циник, готовый по приказу начальства зарезать без колебаний родную мать. Не так ли? Так! Так вы все
думаете, отправляя нас на задание. Все! Мы в вашем понятии аппараты для порчи продуктов, пустое место.
И не нужно изображать вселенскую скорбь, когда кто-либо из нас откинет копыта в тмутараканьской
Фаллопендии, исполняя свой долг. Только не перед Родиной! А перед каким-нибудь старым
маразматическим пидором в провонявшихся мочой штанах, изображающим из себя спасителя пусть не
человечества, но своего народа - точно.
- Эк тебя понесло, Волкодав...
В голосе Кончака слышалась ирония вперемешку с затаенной болью.
- И все-то ты знаешь, все тебе ясно и понятно...
- Нет, не все. Но я и не стремлюсь к полной ясности и определенности. Правила игры выработаны,
согласованы, и я им следую и буду следовать. Однако, черт возьми, я никогда не соглашусь исполнять роль
мальчика для битья или трактирного слуги: эй, половой, икры и водки! Да поскорее, с-сукин сын! Мать
твою разэтак!
- К чему ты клонишь, Максим?
Кончак смотрит на меня, сузив глаза, будто прицеливаясь.
- Все к тому же - я не безмозглая скотина. Раньше, уходя на задание, я знал, что и почем. Пусть не все,
но вполне достаточно, чтобы чувствовать себя человеком, солдатом. А сейчас я ощущаю себя
использованным презервативом, который штопают для последующего употребления.
- Ты знаешь про наркотики!?
Голос Кончака напряжен, звенящ, как коса на точиле.
- Естественно. Я ведь разведчик. И за плечами у меня не пансион благородных девиц, а... сами знаете
что.
- Откуда?
- В Турции просветили. И если случай на контрольном пункте можно было посчитать за промашку в
какой-то операции внешней разведки, то теперь мне ясно - это система.
- И какой вывод ты сделал?
- Вывод? Вывод очень простой, а для меня так прямо стандартный - я опять вляпался в дерьмо.
Правда, теперь есть одно маленькое отличие от моих предыдущих похождений - на этот раз даже не по
шею, а с головой.
- Ну что же, этот разговор должен был когда-нибудь состояться, рано или поздно. Правда, я не совсем к
нему готов, ты меня застал врасплох... но что делать - надо.
Кончак поднялся, подошел к костру, поворошил уголья, повернул шашлыки на другой бок, затем достал
еще одну бутылку охлажденного пива и опустошил ее несколькими богатырскими глотками, смачными и
затяжными, как свадебный поцелуй жениха и невесты.
- Хочу тебе, Максим, напомнить, что мы с тобой русские офицеры. Мы ими были и в советское время,
что бы там ни говорили некоторые штатские и прочие борзописцы, и остаемся сейчас. Возможно, ты не
знаешь по молодости, с каким уважением лет эдак двадцать - тридцать назад люди относились к человеку
в военной форме, а офицерской - в особенности. Да, нам платили копейки. Да, у нас порой не было
собственного угла, а наши жены спали с первой попавшейся особью в мужских портках, потому что мы
полгода, год, а иногда и больше шлындали по командировкам, значившимся под грифом "Совершенно
секретно". Да, нередко мы пьянствовали в "медвежьих углах", спуская жалованье до копейки, даже
стрелялись на дуэлях - первый раз слышишь? еще бы, у нас и не такое скрывалось под семью замками, - а
после втихомолку зализывали раны, списывая все на небрежное обращение с оружием. Но мы гордились
своими званиями и формой! Гордились, черт меня дери! И когда приходилось драться, мы не щадили
живота своего, не прятались в кусты, не отмазывались всеми правдами и неправдами от командировок в
"горячие точки"...
- Какое отношение имеет честь мундира к тому, чем мы сейчас занимаемся? - довольно бесцеремонно
перебил я Кончака. - Виктор Егорович, если вы хотите в очередной раз прочитать мне лекцию на тему
наших взаимоотношений, то не напрягайтесь без нужды. Я уже сказал, что готов выполнить любое ваше
задание без лишних вопросов. Мне просто неприятно ощущать себя бессловесным быдлом, которое
посылают на убой за здорово живешь. Тот минимум информации, что мне выдают, меня не устраивает. Это
если совершенно честно. Но я еще раз повторяю: если вы считаете, что наши отношения должны строиться
именно на такой основе - я умываю руки и склоняю голову.
- Ладно...
Кончак помедлил, о чем-то напряженно размышляя, а затем обреченно махнул рукой:
- Коль уж так тебе хочется стать одной из мишеней во всей этой истории - быть посему.
- Можно подумать, что я когда-либо чего-то боялся.
- Дело не в боязни.
- Тогда в чем вопрос?
- Вопрос в конспирации. А за этот участок работы отвечаю я. Естественно, своей головой. Вот так-то,
брат Волкодав.
- Вы хотите сказать...
- Именно. В отличие от тебя я имею семью и престарелых родителей. И без меня они в нынешние
времена по миру с протянутой рукой пойдут. Всего лишь.
- Ну коли так... да хрен с ними, с этими вашими тайнами! Считайте, что разговора на эту тему не было.
- Увы. Тут ты не прав. Разговор состоялся и должен иметь концовку. Я не хочу, чтобы ты считал себя
просто пушечным мясом. И я хочу, чтобы ты мне доверял.
- Валяйте... - не без наглости буркнул я в ответ на взволнованную тираду шефа.
И залил стаканом водки нехороший холодок, который с низа живота переполз в желудок, а затем начал
медленно обволакивать сердце.
Да гори оно все белым пламенем!
Можно подумать, что я сейчас не хожу по острию ножа, выполняя несколько странные, с точки зрения
военного человека, поручения Кончака. И случись какая-нибудь нестыковка в планах шефа и его
вышестоящих покровителей, первая пуля будет моей.
Заметая следы, меня раздавят словно букашку, независимо от объема полученной мной информации.
Так что - крути шарманку, шеф, сучий ты потрох, мать твою...
- Когда нас поперли откуда только можно, многие офицеры остались без крыши над головой, а
зачастую и без средств к существованию. Некоторые ушли в запас, кое-как устроились, но большая часть до
сих пор живет без лишнего гроша в кармане и в таких трущобах, что без слез не взглянешь.
Многочисленные официальные фонды по большей части фикция чистой воды, удобный инструмент для
обогащения небольшого количества проходимцев и негодяев. Так и возникло офицерское братство
взаимопомощи. И, понятное дело, основную партию в этом оркестре пришлось вести нам, как специалистам
специфического профиля. А наши возможности тебе в достаточной мере известны.
- Все мне понятно. Одного только в толк не возьму - почему наркотики?
- Ты дурак или притворяешься им?! - вспылил Кончак. - Да потому, что это самые быстрые деньги,
растущие из-под земли без особых затрат. Но, как я понял, тебя волнует другое - моральный аспект этой
проблемы. Не так ли?
- Я всегда восхищался вашей проницательностью, - не без иронии ответил я.
И снова тяпнул водочки, на этот раз полстакана.
Мне почему-то до чертиков захотелось надраться до положения риз, набить по русскому обычаю комунибудь
морду, а затем завалиться спать под копной, чтобы ночная прохлада освежила мою забубенную
головушку и прогнала хмельную дурь.
- Можешь быть спокоен - нашим наркоманам эта отрава не попадет. Мы работаем как перевалочная
база. Транзит.
- У меня еще один вопрос...
Водка прочистила мозги до прозрачной ясности, и мне теперь было море по колено.
- Как тогда понимать смерть наших, ни в чем не повинных, пацанов на контрольном пункте?
- А, чтоб тебя!.. - злобно окрысился Кончак. - Умеешь ты бить по самому больному месту.
- Так ведь разговор идет начистоту.
- К сожалению...
Мой шеф смотрел зверем, беспощадным и кровожадным; его второе "я" прорвало тонкую оболочку
отеческой задушевности и протянуло ко мне свои невидимые скользкие щупальца, будто намереваясь
вырвать сердце, задушить, размазать меня по траве.
- Ладно, отвечу. Случилась досадная накладка. Туда должны были послать наших людей, но в
последний момент из-за обычной штабной неразберихи отправили новобранцев. Я узнал об этом чересчур
поздно...
- Издержки производства. Лес рубят - щепки летят... - Меня явно понесло. - Упокой, Господи, их
безгрешные души. Наше дело правое, мы победим.
- Да пошел ты, мать твою!..
И Кончак заматерился с таким остервенением, будто сиамский слон в это время нечаянно наступил на
его главную мужскую принадлежность.
Я с вежливой улыбкой выслушал этот поток чисто русского красноречия.
А когда Кончак выдохся, поторопился всучить ему в одну руку шампур с шашлыком, а в другую -
запотевший стакан с охлажденной водкой:
- За тех, кто в "поле"*!
Мы молча выпили и долго в полной отчужденности жевали слегка подгоревшее мясо. По нахмуренному
лбу шефа было видно, что настроение у него сейчас отнюдь не радужное.
*В "поле" (или "на холоде") - за рубежом; обязательный тост сотрудников внешней разведки - за тех,
кто на задании.
А мне плевать!
Гуляй душа!
Пусть изгаженная, притоптанная, но - живая.
Пока живая
Киллер
Родные края, куда я стремился словно изжаждавшийся путник к колодезному срубу, показались мне еще
более чужими, нежели заморская чужбина.
Я просто не узнавал ни улиц, расцвеченных витринами многочисленных киосков, пестреющих
иностранными наклейками на товарах и продуктах, ни вокзалов, бурливших ошалевшими
соотечественниками в окружении грязной пены из сонмища попрошаек, проституток и ворья всех возрастов
и национальностей вплоть до негров - то ли доморощенных, то ли завезенных из какого-нибудь
Ниггерленда, ни ресторанов и кафе, где вместо скромно одетых обывателей, справляющих какое-либо
семейное торжество, восседали коротко стриженые мордовороты с золотыми цепями под килограмм весом
на немытых бычьих шеях.
Я был шокирован, смят, раздавлен увиденным.
И пока Тимоха занимался дальнейшим обустройством своих темных делишек, подыскивая и мне
соответствующую моему "профилю" работу, торчал почти безвылазно в гостиничном номере весьма
престижной гостиницы, куда, как я понял из разговоров обслуживающего персонала, путь ментам и прочая
был заказан.
По вечерам меня одолевала тоска.
Днем я хоть как-то убивал время, шатаясь по улицам и бесчисленным базарчикам, ютящимся в самых
неожиданных местах города.
Но ночи полного одиночества наедине с мыслями, от которых я готов был волком выть, едва не сводили
меня с ума.
До сердечной боли я стремился побыстрее увидеться с женой и сыном. Однако наше долгожданное
свидание зависело только от Тимохи, будь он трижды проклят.
Но этот сукин сын только злобно фыркал в телефонную трубку, когда я в очередной раз напоминал ему о
наболевшем, и грубо требовал, чтобы я не расслаблялся, держал себя в форме, потому как вскоре у меня
будет дел невпроворот.
От таких разговоров меня временами зашкаливало. И я, дрожа от ненависти на весь мир, готов был убить
кого угодно, и в первую очередь своего нового шефа. А затем выброситься к чертовой матери из окна
гостиницы на булыжную мостовую, где с вальяжной снисходительностью ко всем прочим катили дорогие
"мерсы" и "линкольны".
И тогда я лез под горячий душ, почти под кипяток, а после, красный, словно вареный рак, облачался в
приличный костюм и спускался в ночной бар гостиницы.
Там царил сексуальный полумрак, мурлыкала импортная стереосистема, а за столиками, разбившись
парами, вполголоса болтали дорогие путаны.
Этот вечер ничем не отличался от предыдущих.
Те же, набившие оскомину, рожи завсегдатаев - местных "крутых" и их паханов, сорящих направо и
налево баксами.
Разодетые по последнему писку французской моды разнокалиберные шлюхи, с жадностью оголодалых
волчиц подыскивающие себе очередную жертву среди "лохов" - постояльцев гостиницы с туго набитыми
кошельками.
Две или три компании кавказцев, непривычно тихих, незаметных, в отличие от старых времен, а оттого
вдвойне опасных.
Они напоминали мне змеиное гнездо, согретое первыми лучами жаркого весеннего солнца - и
движения вяловатые, и кровь, остуженная зимними холодами, пока стылая, будто подтаявшее мороженое, и
тела не такие гибкие, как обычно; но только тронь их, успокоенный обманчивым видом покорности и
бессилия, тут же последует по-прежнему молниеносный удар, и переполненные за время долгой спячки
пазухи впрыснут в кровь через острые крючковатые зубы смертельный яд, спасения от которого нет.
Я сидел в углу, за самым, с точки зрения посетителей бара, неудобным столиком, где обычно ютилась
оставшаяся не у дел обслуга.
Это место я забронировал едва не в первый день моего "сошествия с небес" - из номера на седьмом
этаже в полуподвальное помещение этого ночного гнезда разврата.
Главным достоинством столика было то, что вряд ли могло интересовать остальную публику,
скупившую на корню всю местную милицию и полицию, если таковая и существовала, - служебный выход
в нескольких шагах.
Я уже знал, что он ведет на кухню, где есть двери, через которые можно выйти на параллельную улицу.
С угла, где я сидел, хорошо просматривался вход в бар, где торчал подобострастный, прилизанный тип в
годах с повадками секретного агента на покое.
Когда я впервые встал на ковровую дорожку ступенек, ведущих в чрево бара, его глаза обшарили мою
фигуру с таким прилежанием, что мне еще добрый час спустя казалось, будто кожу лица потерли
крупнозернистой шлифшкуркой.
Какое-то время он относился ко мне индифферентно, но затем мое несколько нестандартное поведение
для подобного заведения - я почти ничего не пил и не путался со шлюхами - вновь привлекло его
внимание, и с той поры он следил за мной, как вышедший на тропу войны ирокез за случайно забредшим в
леса бледнолицым.
Во избежание осложнений - черт его знает, кому он там строчит доносы, - мне пришлось стать
артистом поневоле.
Как и все остальные, я начал заказывать дорогие коньяки, виски и еще что-то там, иногда угощал "дам",
от которых несло за версту вызывающими рвотные позывы запахами импортных кремов и духов.
А однажды я притворился в стельку пьяным и дал возможность лисьемордому швейцару пошарить в
моих карманах, пока он тащил меня на собственном горбу на седьмой этаж.
В результате я лишился что-то около двух сотен "зелени", зато приобрел доверие и соответствующий вес
в глазах этого сукиного сына в отставке.
Сегодня бар был забит до отказа. Может, потому, что воскресенье, а возможно, по причине какогонибудь
праздника - меня такие мелочи не интересовали.
Спиртное лилось рекой, визгливо хихикали путаны, разобранные "клиентами", пустые и холодные рыбьи
зенки мускулистых качков блестели масляно и вожделенно - на ярко освещенном подиуме раздевалась до
последней нитки стриптизерша с неестественно огромной грудью и тупыми глазами беременной коровы.
Это был писк сезона.
До сих пор единственным развлечением завсегдатаев бара были четыре сухоребрые девицы,
исполняющие провинциальный канкан или что-то на него похожее - я в танцах смыслю мало.
Потягивая через соломинку легкий коктейль - с некоторых пор я понемногу начал прикладываться к
спиртному, правда, больше от ничегонеделанья, нежели по необходимости, - я присматривался к группе
кавказцев на противоположной от меня стороне бара.
Трудно было определить, какой именно они национальности, хотя по некоторым признакам мне
показалось, что армяне, но это обстоятельство меня не волновало.
Другое привлекло мое внимание: среди них находился долговязый тип в кожаной куртке на "молнии",
шумный и бесцеремонный, не упускающий ни одного момента, чтобы не перекинуться словом со смазливой
офицанткой, обслуживающей стол кавказцев, и нередко дающий волю рукам.
Официантка для виду гневалась, но отнюдь не спешила освободиться из объятий наглеца. По тому, как
она по делу и без дела довольно часто подходила к компании и будто невзначай оказывалась вблизи
долговязого, я определил, что его грубые манеры вовсе ей не неприятны.
Даже наоборот.
Впрочем, сие меня только забавляло.
Иное заставило быстрее забиться сердце и впрыснуло добрую порцию адреналина в кровь. Этот дылда в
кожаной куртке - кто он? Я был почти уверен, что мы с ним когда-то встречались.
Но где и когда?
С моего места, да еще в полутьме, черты его лица
...Закладка в соц.сетях
