Жанр: Боевик
Месть обреченного
...сть призрачный, единственный, но все-таки шанс...
Первые дни нашей совместной жизни на квартире у Евдокии Ивановны превратились для нас обоих в
чудовищную пытку. Мы не играли в молчанку, но те немногие слова и фразы, которыми нам поневоле
приходилось обмениваться, давались с большим трудом.
Не знаю, как Ольгушка, но я кипел. Временами мне хотелось уйти из города и где-нибудь в лесной
глуши вставить ствол пистолета в рот и нажать на спуск - чтобы лесное зверье и кости мои растаскало в
разные стороны.
Но моя решительность таяла, едва взгляд останавливался на Андрейке. Он за короткий срок настолько
привязался ко мне, что даже, укладываясь спать, просил меня посидеть у изголовья.
Сын везде и всюду следовал за мной едва не по пятам, а когда я что-либо мастерил, он, прикусив
нижнюю губу, с важным и сосредоточенным видом помогал мне, иногда попадая маленьким молоточком не
по гвоздю, а по пальцам.
Но, на удивление, он не плакал, только морщился и засовывал ушибленный палец в рот, чтобы спустя
некоторое время снова с удивительным упрямством приняться за свое.
Он вообще отличался какой-то недетской серьезностью и сосредоточенностью. И большой физической
силой, что для его возраста было необычно.
Лишенный общества сверстников, Андрейка сам придумывал игры и мог часами сооружать из камешков,
щепок и проволоки фантастические здания, которые затем населял кузнечиками, жуками, бабочками, а
однажды умудрился заточить в построенную башню даже лягушку, чем вызвал немалый переполох у
Евдокии Ивановны.
Иногда на него нападало созерцательное настроение.
Он, будучи цепким, как обезбяна, взбирался по приставной лестнице на старый голубиный насест -
крохотную площадку с перильцами - и, усевшись там, свесив ноги, подолгу пристально разглядывал и
быстро меняющие формы облака, и их отражение в озерной воде, и зализанные временем холмы у
горизонта, и сине-фиолетовые лесные дали.
В такие минуты лучше было бы его не окликать - он все равно ничего не слышал, углубленный в свои
мечтания.
Квохчущая, как наседка над выводком, Евдокия Ивановна, утратившая надежду отвадить Андрейку от
этого, опасного с ее точки зрения, времяпрепровождения, заставила меня наносить к насесту сена, чтобы в
случае падения он не расшибся. Теперь сын в осутствие взрослых не слазил на землю по лестнице, а
спрыгивал.
Хорошо, что этого не видела Евдокия Ивановна...
Долго я не осмеливался даже спать рядом с Ольгушкой. Видимо, и она этого не хотела. Кровать в нашем
жилище была только одна, а потому я устроил себе под окном ложе из досок и старого тюфяка, найденного
на чердаке.
Когда приходила ночь, я часами сиживал на завалинке, чтобы дать жене возможность спокойно уснуть.
Но, как бы поздно я ни укладывался на свою спартанскую постель, все равно чувствовал, что жена
бодрствует, скукожившись под одеялом и стараясь не дышать.
Я не знал, что и думать. Иногда мне хотелось упасть перед нею на колени и закричать на весь белый
свет: ну прости меня, я ведь не совсем конченый человек, и в моей душе не только тьма и мусор!
Но едва она переступала порог, как меня замыкало, и я, опустив глаза, мямлил что-то не очень
вразумительное и спешил заняться какой-либо работой.
Так шли дни, недели, месяцы...
Несмотря на натянутые отношения с женой, я понемногу оттаивал, оживал, постепенно вытравливая из
сознания свою ущербность.
Порой мне даже начинало казаться, что тот, другой, наемный убийца по кличке Ерш, существует только
в моем воспаленном воображении, что он порождение кошмарных снов, где реальность трудно отличить от
вымысла.
В такие моменты я начинал дышать полной грудью. Мне чудилось, что вокруг все цветет и благоухает, я
без причины улыбался, правда, с трудом, будто у меня заржавели скулы.
Жизнь становилась немыслимо прекрасной, она возводила из воздуха волшебные замки, до которых
можно было дотронуться рукой...
Но первый же сильный порыв ветра, подозрительный шорох за забором или в саду вмиг разрушали
иллюзию счастья и умиротворенности, и я чувствовал, как мышцы вновь наливаются злобной, беспощадной
мощью, готовой вырваться наружу, чтобы крушить и уничтожать...
Все произошло настолько просто и естественно, что сейчас, мысленно оглядываясь назад, я понимаю -
иначе и быть не могло.
Наверное, это сближение стало возможным из-за весны, помимо нашей воли вскружившей головы
хмельными от запахов цветущей сирени вечерами.
Но, вероятнее всего, объяснение счастливой концовки моих и Ольгушкиных терзаний лежало, что
называется, на виду - оно таилось до поры до времени в наших исстрадавшихся от одиночества душах.
Однажды поздним вечером, когда Андрейка уже спал, а я, как обычно, помогал Ольгушке устраивать
свою импровизированную постель, наши руки неожиданно соприкоснулись... и она упала в мои объятия,
заливаясь слезами.
Не скрою - я тоже не мог удержать слезы, которые хлынули бурно и стремительно, как вешние воды,
прорвавшие плотину...
За всю ночь мы не сказали друг другу ни слова. И не уснули ни на миг.
Мы любили друг друга, мы безумствовали так, словно эта ночь была последней в нашей жизни.
А когда забрезжил рассвет и первые петухи разбудили сонную тишь окраины, мы, не сговариваясь,
встали, вышли во двор и, тесно прильнув друг к другу, просидели на завалинке до самого восхода, попрежнему
молча, переполненные счастьем до краев...
Опер
Дело разваливалось на глазах.
Потеющий, словно он находился не в зале областного суда, а в сауне, прокурор не обвинял, а мямлил
нечто жалкое и постыдное. Был он невзрачен, хлипок в кости и носил большие роговые очки, в которых
походил на старого ощипанного сыча.
Когда адвокат подсудимых, наглый, самоуверенный хмырь в серой тройке, резко и безапелляционно
отвергал даже очевидное, прокурор нервно листал подшивки с документами, что-то пришептывал при этом,
а затем, сняв очки, недоуменно пожимал плечами и в который раз с обреченным видом говорил: "Да-с,
здесь, пожалуй... кхм... не совсем ясно. Недоработка следствия..."
- Какого черта! - кипел рядом Слава Баранкин. - Он что, сбрендил?! Какие недоработки, Серега? Там
железный фактаж, комар носа не подточит.
- Помолчи...
Я уже перегорел, и весь этот фарс с судом мне был до лампочки.
- Не прикидывайся недалеким, Слава.
- Что ты хочешь этим сказать?
- За все заплачено, дружище. Нас в очередной раз умыли. Пора бы уже и привыкнуть.
- А эта... бельдюга хитровыдерганная - она-то что?! - не унимался Баранкин, кивая на судью,
женщину в годах с оранжево-фиолетовой "химкой" на голове. - Если уж дело, как трындит адвокат, шито
белыми нитками, тогда почему она не вернула его на доследование? Или опыта не хватает?
- Чего-чего, а опыта ей не занимать.
- Тогда в чем дело?
- По-моему, семейная жизнь напрочь перепахала твои мозги. Вы оторвались от нынешних реалий,
товарищ старший лейтенант. А напрасно. Это чревато.
- При чем здесь моя семейная жизнь? - возмутился Баранкин.
- Это я так, к слову...
- Что значит - к слову? - не унимался разозлившийся Баранкин.
- Не кипятись...
- Ну, знаешь ли!..
- Ладно, объясню. Видишь ли, Слава, у судьи двое детей, муж-инвалид, внуки, зарплата копеечная...
- Ну и что? - перебил меня Баранкин. - Все мы так живем.
- Кстати, ей даже пистолет не положен по штату...
- На кой хрен такой грымзе пистолет? От нее в темном переулке будут шарахаться и без оружия.
- Поди скажи ей об этом лично... - Я нехотя ухмыльнулся.
- И сказал бы! Она комплиментов никак не заслуживает.
- Старость, Слава, - это больше состояние души, нежели тела. Скажем так - до определенного
возрастного порога.
- Ты это к чему? - Баранкин смотрел на меня с подозрением, ожидая подвоха.
- А все к тому же. Она столько насмотрелась за свою судейскую жизнь всякого дерьма, что просто
сожгла себе душу.
- Ладно, пусть так. Но каким боком можно приставить ее несчастную загубленную душу к этому
процессу?
- Представь себе весы: на одной чаше - благополучие семьи, даже не материальное, а больше
физического плана, заключающееся в элементарном для любого человека инстинкте самосохранения, а на
другой - неумолимый долг перед законом. Представил?
- Представил, - буркнул Славка.
- А теперь посмотри в зал.
- Смотрю... - опять недовольно пробубнил Баранкин.
- Видишь вон ту волчью стаю в кожанках?
- Ну...
- Конечно, видишь. Я в этом не сомневался. Как ты думаешь, сколько судья получила телефонных
звонков с намеками, некими предложениями и даже угрозами?
- Немало, - неохотно ответил Славка.
- То-то. И она точно знает, что в данном случае это не просто треп. Так в какую сторону склонится
стрелка весов Фемиды?
Баранкин встрепенулся и со злостью сказал:
- Волков бояться - в лес не ходить. На кой ляд тогда она нацепила на плечи судейскую мантию? Пусть
уступит место другим.
- Легко сказать... Ей до пенсии остался год, а возможно, и меньше. Куда она пойдет? В уборщицы?
- В адвокаты. Вон как тот сукин сын.
Баранкин пожирал глазами защитника подсудимых.
- У него денег - куры не клюют, - сказал он не без зависти.
- В адвокатуре таких море и маленький океан. Не протолпишься, ноги отдавят. А ей уже за пятьдесят.
- Будет сидеть дома на средствах, накопленных за годы судейства.
- Ты считаешь, что у нас судьи - сплошь взяточники?
- Я готов подписаться под твоим мнением, - ехидно сказал Славка.
- Точно?
- Слушай, Серега, ты достал меня с этой крашеной выдрой! Какое мне дело до ее личной жизни?
- Так вот, дружище, я уверен, что среди судей, как и среди ментов, есть люди и толковые, и
порядочные.
- Открыл Америку... - криво ухмыльнулся Баранкин.
- Скорее, убеждаю сам себя. Это если честно.
- Вот, вот... И я об этом.
- Но мы-то с тобой взяток не берем?
- Нет. Нам просто не дают.
- Шутки шутками, а правда такова, что не все в нашей системе продажные. И я готов свое мнение
отстаивать где угодно и перед кем угодно.
- Идеалист...
- Согласен. Таким уж я уродился.
- А! - Славка махнул рукой.
Мы умолкли. Разбирательство шло своим чредом и приближалось к бесславному финалу.
- Хреново. Все хреново... - после минутного раздумья изрек Баранкин.
И надулся, как сыч..
- Еще как хреново, Слава... Ведь именно мы с тобой брали этих четверых, мы с тобой целых полтора
года шли по следу, считая трупы, которые они оставляли. Три заказных убийства, из них два доказаны
почти на сто процентов.
- И все коту под хвост, - вклинился в мою речь Баранкин.
- Верно. Все наши услия оказались напрасными. В прежние времена только за хранение нарезного
оружия они схлопотали бы пятак. А мы выгребли из их убежища целый арсенал.
- Мудаки мы с тобой, Серега...
Бледный от злости Баранкин кровожадно смотрел вслед бандитам, освобожденным из-под стражи в зале
суда.
- Нужно было грохнуть их прямо там, на хазе, и дело с концом, - сказал он с ненавистью. -
Вооруженное сопротивление при аресте. Собственно, так оно и было на самом деле. И пусть потом
попробовал бы кто-нибудь кинуть камень в наш огород.
- Это точно... Но, знаешь ли, мне почему-то совсем не хочется быть палачом. Даже таких подонков. Ты
сейчас говоришь - нужно было грохнуть...
- Да, нужно было!
- Тогда почему не нажал на спусковой крючок, когда на тебя шли с ножом? А момент был очень
серьезный. Молчишь? То-то...
Я пытался казаться спокойным, но внутри у меня все кипело.
- К сожалению, мы сильны задним умом, - сказал я больше себе, нежели Баранкину. - И что совсем уж
плохо - страдаем от чрезмерного человеколюбия.
- Да уж... - проворчал Славка. - Увы, нас так воспитали...
- Хорошо воспитали. Только жаль, что времена круто изменились. Тогда менты и преступники в
основном играли в игру под названием "Сыщики и воры", а теперь мы с ними стали кровными врагами.
Раньше опер был лицом неприкасаемым - за редким исключением. Это когда попадался какой-нибудь
придурок, у которого происходил сдвиг по фазе. А нынче самая дешевая мелкая сявка, босота, чуть что,
хватает ствол и стреляет, не раздумывая.
- А все потому, что отменили смертную казнь.
- Не знаю. Не уверен. Думаю, дело в другом.
- В чем именно?
- В смещении нравственных ориентиров.
- Только не надо заумных речей!
- Ну, не хочешь слушать - не слушай. Все легче. Я ведь не нанялся читать тебе курс
общеобразовательных лекций.
- Нет, ты все-таки скажи!
- Если желаешь... - Я пожал плечами. - Раньше тому самому вору, сявке, хватало червонца, чтобы с
корешами зайти в пивную. Потому он на большее и не претендовал. И о "мокром" деле даже боялся думать.
А сейчас с десятью рублями можно сходить разве что в платный туалет. Чтобы посетить кабак, нужно как
минимум сто баксов. Где и как он их отыщет? Кошельки рядовых граждан сплошь и рядом практически
пусты. Вот и выходит, что ворам для более-менее сносной жизни нужно "бомбить" квартиры состоятельных
граждан, угонять престижные иномарки или брать на гоп-стоп. Причем, обязательно имея ствол. Иначе
можно здорово нарваться, так как многие, следую веяниям времени, вооружились. А оружие, сам знаешь,
имеет подлую привычку стрелять, в основном неожиданно и часто без всяких мотивов.
- Я так понимаю, ты записался в защитники ворья разных мастей, - с сарказмом сказал Баранкин. - Это
что-то новое...
- Неправильно понимаешь. Никого я не защищаю. Просто констатирую факты. Не нами заведено, что
кто-то живет честным трудом, а кто-то жульничает, и не нам такое положение вещей менять. Это просто не
в наших силах. Каждый зарабатывает, как умеет. Умные люди говорят, что наши способности и недостатки
закреплены на генном уровне. А против природы не попрешь. Но гораздо лучше быть вором, чем убийцей...
как эти. - Я кивком указал на металлическую клетку, где сидели подсудимые.
- И все равно я не могу тебя понять... - начал было Славка.
Но я решительно встал и сказал ему:
- Давай наши прения перенесем куда-нибудь в иное место и на другое время. С меня сегодня хватит
заумных разговоров и речей. Все, я сваливаю. Рекомендую последовать моему примеру. Нам тут делать
нечего. Все и так ясно.
- Пожалуй, ты прав...
Мы пошли к выходу, провожаемые недобрыми взглядами подсудимых.
Ничего, козлы, подумал я, еще не вечер... Я не успокоюсь, пока не упрячу вас за решетку. А повезет -
еще дальше.
Туда, откуда никто не возвращался...
Небо над городом было чистое и голубое как косынка юной девственницы. Где-то ворковали голуби,
возле урны на тротуаре озабоченно чирикали воробьи, подбирая хлебные крошки, из хлебного киоска
доносился умопомрачительно аппетитный запах свежеиспеченного хлеба.
"... Вроде - все как всегда: то же небо - опять голубое, тот же лес, тот же воздух и та же вода, только он
не вернулся из боя...", - вспомнил я слова из песни Володи Высоцкого.
Да, Славка, свой бой мы сегодня проиграли...
"Пойду-ка напьюсь! - решил я, проследив взглядом за Баранкиным, который, понурив голову, медленно
шел на автостоянку, где были припаркованы его "Жигули" - подарок тестя. - Ненавижу эту подлую
ментовскую работу, ненавижу свой кабинет, это здание, и это небо тоже... И вообще - пошло оно все на
хрен!"
Жорж Сандульский пополнел, раздался в заднице, но в его влажных выпуклых глазищах по-прежнему
таились настороженность, подозрительность и глубоко спрятанный страх.
Теперь он был владельцем самого престижного и дорогого в городе ресторана "Клипер".
- За мной пришел? - насмешливо поинтересовался Жорж.
Он неслышно появившись из-за декоративной перегородки, возле которой я сидел на мягком диванчике.
- А что, пора?
- Шутник вы, гражданин начальник...
Он сел напротив и закурил.
Со своей смуглой физиономией он мог быть похож на кого угодно. Его принимали и за грека, и за
ассирийца, и за турка, и за азербайджанца, и даже за цыгана.
На самом деле мама у Жоржа была еврейка, а папа... Ну, скажем так, - адвокат, как однажды выразился
известный российский политик, рассказывая о своей родословной. Или примерно так - у политиков всегда
семь пятниц на недели, и чтобы понять то, что они говорят, лучше заткнуть уши и следить за мимикой.
Только она и выдает их истинные намерения и устремления. Чай, не актеры. А если и актеры, то неважные.
Жоржа рос без отца, который был неизвестно кто и неизвестно где. Сандульского в основном
воспитывала бабушка, дочь богатого ювелира. В свое время богатого. То есть, до революции.
Правда, поговаривали люди, что старушка тоже имела неплохой гешефт со своей основной работы. А
трудилась она в мединституте на кафедре стоматологии. И была, между прочим, лучшим зубопротезистом
города и имела звание кандидата медицинских наук.
Как бы там ни было, но Сандульский не просто рос, а еще и катался как сыр в масле. Если имелось тогда
где-нибудь на базе или под прилавком птичье молоко, можно было не сомневаться, что Жорж вкушал его
утром и вечером. Притом, вместе с гогелем-могелем.
Мы учились в одном классе. И в армию нас забрали в один день. Я знал, что Жорж не испытывает
никакого желания надеть на себя солдатские керзачи.
Но тогда мы воевали в Афгане, и отмазаться от призыва могли только сынки высокопоставленных
военачальников и партийных боссов, и то с большим трудом.
К сожалению - теперь я точно знаю, что к сожалению - в год окончания школы ни мне, ни Жоржу не
удалось поступить в институт. Тогда студентам дневного отделения военкомат предоставлял отсрочки.
Я не попал в ВУЗ только по причине своей легкомысленности. Мне почему-то думалось, что готовиться
к вступительным экзаменам в институт можно и на пляже.
Как оказалось, я ошибался...
У Жоржа была иная история. Его бабка решила, что он обязательно должен пойти по ее стопам и стать
врачом.
Но у юного Сандульского явно преобладали гены его прадеда. Он мечтал поступить в торговый
институт.
Пока Жорж препирался с властной бабкой на сей предмет, поезд, как говорится, ушел, оставив на
перроне несостоявшееся светило стоматологии. Бабку он в конце концов уломал, но сдать документы в
торговый институт не успел.
В Афгане он тоже побывал, но совсем в ином качестве, нежели я. Жорж прилетал туда на несколько
дней со штабным начальством из Москвы.
Каким-то хитрым образом Сандульский сумел устроиться то ли шифровальщиком, то ли еще каким-то
ценным армейским кадром, которому путь на передовую заказан. Но медальку за Афган он все-таки
ухитрился получить.
Наверное, в этом вопросе Жорж поскромничал. Со своими связями он мог бы претендовать и на
большее.
Я знавал одного проходимца, который не нюхал не только пороха, но и солдатских портянок. И тем не
менее он сумел отхватить серьезный орден за свои "подвиги" в Афганистане и три медали.
В настоящее время этот сукин сын отирается в обществе воинов-интернационалистов, притом на
главных ролях, и время от времени рвет на груди тельняшку, рассказывая доверчивым телезрителям о том,
как он сражался против душманов.
- У нас, между прочим, сейчас обед, - сказад Сандульский с явным подтекстом.
- Не похоже.
Я окинул взглядом пустой зал.
- Спецобслуживание, - самодовольно ухмыльнулся Жорж. - Иностранная делегация. Прибудет с
минуты на минуту.
- Понятно...
Я поднялся.
- С нашим кувшинным рылом да в калашный ряд... Покеда.
Я сделал вид, что собираюсь уходить.
- Э-э, старик! Постой. Ты что, обиделся?
- С какой стати? Нынче на милицию не брешет разве что бродячий пес из подворотни.
- Ну зачем же так...
Сандульский покраснел от волнения и заискивающе заглянул мне в глаза.
- Ты ведь зашел перекусить? Так в чем вопрос - идем со мной, у меня есть прелестный уголок
подальше от нескромных взглядов.
И я пошел.
Я понял, что Жорж здорово испугался...
Как ни неприятно иметь дело с ментами, особенно торговому люду, но еще хуже попасть к ним в
немилость. Эту истину Сандульский усвоил крепко.
А я пошел с ним потому, что хотел пусть на несколько часов выбросить из головы не только все еще
свежие сцены из зала суда, но и весь тот хлам, который накопился за последний год работы над "мокрыми"
делами.
Я был по горло сыт и "демократией", и "новым мышлением", и нашим "народным капитализмом",
расплодившим такую пропасть бандитов и жулья всех мастей и расцветок, что впору сесть где-нибудь на
вершине горы и завыть на луну.
Уж кто-кто, а я знал, что среди ментов немало настоящих профессионалов, готовых за державу горло
перегрызть всем этим подонкам и новоявленным нуворишам. Вот только никто не давал команду "фас".
Да и кто ее даст? Те, что сидят в мягких начальственных креслах? Как бы не так. В этом случае многие
из них пошли бы по этапу.
А кто себе враг?
Я медленно наливался под завязку весьма недурным армянским коньяком, как я понял, из старых запасов
Сандульского. Я пил, но почему-то не пьянел, а тупел.
Есть мне не хотелось, и я больше налегал на дольки лимона в сахаре и маслины.
Помещение, куда привел меня Жорж, оказалось небольшим банкетным залом, отделанным карельской
березой.
Под потолком висела чешская люстра, и в ее хрустальных подвесках весело роились мириады
светлячков, выловленные из пламени шикарного, отделанного мрамором, камина.
Вытянув ноги к огню, я блаженствовал, словно сытый кот на завалинке.
- Балдеешь?
Жорж переоделся. Вместо темно-бордового - клубного - пиджака, в котором он меня встретил, теперь на
нем красовались черный фрак с цветком в петлице и белая рубаха с бабочкой.
- Очки втираешь? - ответил я вопросом на вопрос.
И с ухмылкой кивнул на его сногсшибательную фрачную пару.
- Не без того, - согласился он, присаживаясь. - Нужно держать марку.
- Фирма веников не вяжет... Выпьешь?
Сандульский снял бабочку, сунул ее в карман и согласно кивнул:
- Плесни чуток. Уже можно.
- Накормил акул капитализма?
- По самое некуда.
- Судя по интерьеру, навар у тебя приличный. Деньги в чулок складываешь или держишь в банке?
- Ага, в стеклянной...
Жорж со злостью тыкал вилкой в тарелку, пытаясь наколоть маринованный гриб.
- Понятно. Значит, качаешь за бугор.
- Намекаешь?
- Так ведь уже полгорода толпится в приемной ОВИРа.
- А что я в Израиле забыл?
- Ну как же - историческая родина...
- Чушь собачья!
Сандульский выматерился, как портовый грузчик.
- У меня здесь жили и померли все деды-прадеды, я тут описал все заборы в детстве, как щенок на
первой прогулке, я могу поговорить с каждым камнем в городе... и он меня поймет! А там? Что меня ждет
там?
- Реки из кока-колы, шоколадные кораблики и берега из гамбургеров.
- Чушь собачья! Не ерничай. Там я буду всего лишь безгласой песчинкой, пылью, принесенной ветром
пустыни, одним из многих скитальцев, до ломоты в скулах растягивающих рот перед телекамерой, чтобы
изобразить как он счастлив в "земле обетованной".
- А ты, оказывается, поэт.
- Нет, я всего лишь жид. В меру жадный, в меру хитрый, в меру образованный. Не более. Те, кто
считает себя евреями, давно смайнали. Без всякой поэзии.
- Зато теперь они наконец определились с национальностью.
- Не понял...
- И между прочим, радуются этому до потери штанов.
- Сергей, кончай говорить загадками!
- Какие тут загадки... Дело в том, что местные евреи считают наших эмигрантов русскими. Без всяких
оговорок. Что многим твоим соплеменникам очень даже импонирует. Как это ни странно.
- Ай!..
Сандульский сделал характерный жест правой рукой, что могло значить и негодование, и раздражение.
- Говорят, ты "мерс" прикупил...
Я решил сменить больную для Сандульского тему.
- Это кто такой всезнающий?
Жорж подозрительно прищурился, не донеся до рта вилку с насаженной шпротиной.
- Есть люди... - ответил я неопределенно.
И отхлебнул из высокого стакана пузырящейся минералки.
- А все же?
- Сторожук.
- Кто-о!?
Сандульский вдруг побледнел.
- Сторожук... Ах, мать твою... - Он горестно вздохнул.
Мы в полном молчании выпили по рюмке.
Бледное лицо Сандульского пошло красными пятнами, а в глазах появилось выражение безысходности.
И я, и Жорж знали Сторожука достаточно хорошо. Он был в чине майора и работал заместителем
начальника РОВД того района, где находился "Клипер".
В областном управлении внутренних дел имелись сведения, что Сторожук подмял под себя одну из
самых свирепых банд рэкетиров и теперь пожинал плоды этого, несколько странного - если не сказать
больше - сотрудничества, совершенно немыслимого еще пять лет назад.
Но сведения сведениями, а фактов у нас не было, и пока задания на "разработку" Сторожука наше
начальство дать не решалось.
Похоже, у майора в верхах была своя рука, притом весьма солидная.
О связях Сторожука с уголовниками, естественно, знал и Сандульский.
- Дурак... - наконец нарушил молчание Жорж. - Жить красиво захотелось...
- Это ты о себе?
- Ну, а о ком же?
- Не рви волосы на голове раньше времени. Я не думаю, что ты рискнул начать такое солидное дело без
"крыши".
- Со Сторожуком может конфликтовать только умственно недоразвитый.
- Значит, жди наезда.
- Лучше бы ты сюда не приходил...
Сандульский посмотрел на меня с ненавистью.
- Тебе больше нравится поза страуса: голову в песок - и трава не расти?
- Так спокойней.
- Не всегда. В таком варианте могут случиться неприятные приключения.
- Что ты имеешь ввиду?
- Это не я, а кто-то другой может иметь тебя ввиду. Береги задницу, Жорж.
- Не учи меня жить!
- От жизни не спрячешься, Жорж.
- А я и не прячусь.
- Кстати, я не думаю, что данные о твоем валютном счете в банке являются для определенных
личностей тайной за семью печатями...
- Разве это деньги? Жалкие гроши.
- Ну, не совсем жалкие. И даже не гроши, а центы и доллары. Не нужно прибедняться, Жорж.
- К чему этот разговор?
- А все к тому же...
Я откупорил вторую бутылку.
- Налить?
- Спрашиваешь...
Сандульский схватился за рюмку, как утопающий за соломинку.
- Классный коньяк, - сказал я с удовлетворением.
- Нормальный, - хмуро ответил Жорж.
Мягкая, горячая волна хлынула в жилы и начала подниматься к голове, вызывая эйфорию. Что было
совсем некстати.
- Давно такого не пробовал, - признался я честно.
Я отхлебнул глоток, и как дегустатор покатал капельку на кончике языка.
- Сейчас на прилавках одни суррогат
...Закладка в соц.сетях
