Жанр: Боевик
Джеймс Бонд - агент 0 0 7. 1-25.
...территории только я находилась как на юру. Я еще несколько раз вдохнула
мягкий, влажный воздух. Влажность усилила запах сосен и мха, а сейчас еще
появился и сильный прелый запах земли. Словно и сам лес вспотел от того же
приятного возбуждения, которое испытывала я. Где-то совсем рядом нервная
сова громко спросила: "Кто?" и сразу затихла. Я сделала несколько шагов из
освещенного проема двери и остановилась на середине пыльной дороги, глядя
на север. Сильный порыв ветра налетел на меня и растрепал волосы.
Бело-голубая стрела молнии прочертила горизонт. Через несколько секунд
тихо, как пробуждающаяся сторожевая собака, зарычал гром, затем налетел
сильный шквал, и вершины деревьев начали плясать и гнуться. Желтый свет
фонаря над бензоколонкой задергался и стал моргать, как будто предупреждая
меня. Внезапно начавшийся дождь сделал очертания танцующего фонаря
расплывчатыми, его свет потускнел за надвигающейся стеной воды. На меня
упали первые тяжелые капли, я повернулась и побежала.
Захлопнув дверь, я заперла ее и набросила цепочку. И как раз вовремя,
потому что тут же на землю с ревом обрушился мощный водяной поток, звук
его менялся от тяжелого барабанного грохота по скату деревянной крыши до
высокого бренчания по оконным стеклам. Скоро к этим звукам присоединился
звук воды, устремившейся вниз по водосточным трубам. Все это составляло
шумовой фон грозы.
Я еще стояла в комнате, лениво прислушиваясь к звукам снаружи, как
вдруг за моей спиной раздался чудовищный раскат грома. Молния озарила
комнату, и в этот же самый момент прозвучал оглушительный, потрясший стены
взрыв, от которого воздух завибрировал, как рояльная струна. Прогремел
взрыв колоссальной силы, словно огромная бомба упала всего в нескольких
ярдах от дома. Послышался резкий звон упавшего где-то на пол кувшина и
плеск выливающейся на линолеум воды.
Я не могла двинуться с места. Не могла себя заставить. Так и стояла,
сжав уши руками. Никогда не думала, что эффект может быть таким сильным!
Оглушающая тишина снова заполнилась ревом дождя, успокаивающим, но как бы
говорящим: "Не ожидала, что будет так страшно? Никогда не видела грозу в
этих горах? А вообще-то убежище у тебя довольно хрупкое. Ты бы для начала
хоть свет выключила. Как насчет удара молнии сквозь потолок этой спичечной
коробки? Чтобы покончить с тобой, дом можно поджечь или просто убить тебя
током. А может, так тебя напугать, чтоб заставить выскочить на дождь и
попробовать преодолеть эти десять миль до Лейк Джорджа? Тебе ведь нравится
быть одной, не так ли? Ну-ка, попробуй, сможешь?" Комната снова окрасилась
в бело-голубой цвет, и прямо над головой раздался взрыв, от которого чуть
не лопнули барабанные перепонки, но на этот раз раскат грома был более
продолжительным и грохот его был подобен неистовой канонаде, от которой в
баре задребезжали стекла и стаканы с чашками, а деревянные конструкции
дома заскрипели от давления звуковых волн.
Я почувствовала слабость в ногах, с трудом дотащилась до ближайшего
стула и села на него, обхватив голову руками. Как я могла быть такой
глупой, такой безрассудной? Если бы хоть кто-нибудь пришел и побыл со
мной, хоть кто-нибудь сказал мне, что это всего-навсего гроза! Но ведь это
не просто гроза! Это катастрофа, конец света! И все против меня! Надо
что-то делать, сейчас же, сию секунду. Кто-то должен мне помочь! Но Фэнси
рассчитались с телефонной компанией, и связь отключили. Оставалась только
одна надежда! Я побежала к двери, схватилась за рубильник, зажигавший над
дверью табло с красной неоновой надписью "Добро пожаловать" или "Свободных
мест нет". Может быть, кто-нибудь окажется на дороге? Кто-нибудь, кто был
бы рад укрыться от грозы. Но как только я опустила ручку рубильника вниз,
молния, которая следила за мной, ослепительно сверкнула и, когда раздался
удар грома, какая-то гигантская рука схватила меня и бросила на пол.
2. МИЛЫЕ СЕРДЦУ ВОСПОМИНАНИЯ
Очнувшись, я сразу же поняла, где нахожусь и что произошло: я прижалась
к полу, ожидая еще одного удара и оставалась в таком положении около
десяти минут, прислушиваясь к шуму дождя и размышляя о том, каковы будут
для меня последствия электрического шока: стала ли я инвалидкой, быть
может, он сжег изнутри, сделал ли так, что у меня теперь не будет детей
или выбелил мои волосы? А может, мои волосы совсем сгорели? Я коснулась
рукой головы. Все было в порядке, только на затылке я нащупала шишку.
Попробовала осторожно подвигаться. Ничего, кажется, сломано не было.
Никаких повреждений. В этот момент стоящий в углу большой холодильник
фирмы "Дженерал электрик" заработал, издавая приятный домашний звук, и я
поняла, что мир все еще существует и что гроза прошла. Испытывая слабость,
я поднялась на ноги и огляделась, ожидая увидеть картину хаоса и
разрушений. Но все было так, как я "оставила" - солидно выглядевший стол
администратора, металлическая настольная полка с книгами в мягкой обложке
и журналами, длинная стойка кафетерия, десяток аккуратных столиков с
окрашенными во все цвета радуги столешницами и неудобными металлическими
стульями, большой сосуд с холодной водой и сверкающий кофейник - все на
своих местах, все совершенно обычно, как всегда. Единственным
свидетельством разрушительного урагана, который только что обрушился на
меня и эту комнату, была дыра в окне и растекающаяся по полу лужа воды.
Ураган? О чем я говорю? Разрушительный ураган был только в моей голове!
Была гроза. Сверкали молнии и гремел гром. Я была напугана сильными
раскатами грома до смерти, как ребенок. Как идиотка, я схватилась за
электрический выключатель, не дождавшись даже промежутка между вспышками
молний, наоборот, выбрала момент, когда надо было ожидать новой вспышки.
Из-за этого я потеряла сознание. Так мне и надо, глупой, несмышленой
напуганной кошке! Но подождите, может, я поседела? Рванувшись к сумочке,
лежавшей на столе, я зашла за стойку бара, нагнулась и посмотрела в
длинное зеркало под полками. На меня смотрели глаза - голубые, ясные, но
расширенные от страха. Ресницы и брови были на месте и - темные. Вот так!
Я достала расческу и небрежно провела ею по волосам, потом спрятала
расческу в сумку и защелкнула замок.
Мои часы показывали почти семь. Я включила радио и пока радиостанция
УОКО пугала своих слушателей - линии электропередач вышли из строя,
уровень реки Гудзон у Глен Фолз угрожающе поднимается, - упавший вяз
заблокировал дорогу N_9 у Саратога Спрингс, ожидается наводнение в
Меканиквилле - заделала дыру в окне с помощью картона и клейкой ленты,
достала тряпку и ведро, вытерла лужу на полу. Потом я побежала по крытому
переходу к домикам, зашла в свой номер 9, справа по направлению к озеру,
разделась и приняла холодный душ. Падая, я испачкала свою териленовую
блузку, поэтому теперь простирнула ее и повесила сушить.
Я уже почти забыла о своих страхах и грозе и о том, что вела себя как
глупая гусыня, и опять мое сердце пело в ожидании вечера, который мне
предстояло провести в одиночестве; и завтрашнего дня, когда я буду
предоставлена сама себе. Поддавшись порыву, я надела самый прекрасный
наряд: черные бархатные брюки в стиле "Тореадор" (сзади на брюках была
вшита молния - выглядела она довольно вызывающе, да и сами брюки были
чрезмерно обтягивающими) и связанный из золотистых ниток свитер "Камелот",
с широким отстающим от шеи воротником; о лифчике я при этом и не
вспомнила. Глянув в зеркало и полюбовавшись собой, я подвернула рукава до
локтей, надела золотистые сандалии фирмы "Феррагамо" и быстренько
вернулась в вестибюль. В литровой бутылке "Джентльмен из Виргинии",
которой мне хватило на две недели, оставался как раз стаканчик. Я положила
лед в один хрустальный бокал и вылила в него остатки виски, все до капли.
Затем подтащила от администраторской стойки поближе к радиоприемнику самое
удобное кресло, включила радио, закурила одну из пяти оставшихся у меня
сигарет "Парламент", сделала глоток и свернулась клубочком.
Реклама. Все для кошек. Кошкам очень нравится еда из печенки,
приготовленная фирмой "Пусси-фуд"... Радио мурлыкало, скрадывая неумолчный
шум дождя, который усиливался, когда сильный порыв ветра бросал дождевые
капли, словно крупную картечь в окна и слегка при этом сотрясал здание.
Все было так, как я себе и представляла - от непогоды меня надежно
защищают стены, мне уютно и весело в этой сверкающей огнями и хромом
комнате. По УОКО возвестили о начале 40-минутной программы "Музыкальный
поцелуй". И вдруг группа "Кляксы" стала исполнять песенку "Кто-то
раскачивает лодку моей мечты", и я вновь увидела себя там, на Темзе, пять
лет назад, мы медленно плывем в лодке мимо Королевского острова, вдали
виднеется Виндзорский замок, Дерек не спеша гребет, а я вожусь с
переносным проигрывателем. У нас было только десять дисков и когда
наступала очередь долгоиграющей пластинки, записанной "Кляксами", и
начинала звучать мелодия "Лодка моей мечты", Дерек обязательно просил:
"Поставь это еще раз, Вив", - и мне приходилось опускаться на колени и
ставить иголку на то место, где начиналась эта песенка.
Словом, на глазах у меня выступили слезы, - не из-за Дерека, а из-за
сладкой боли воспоминаний о мальчике и девочке, о ярких лучах солнца, о
первой любви с ее наивными мотивами и любительскими фотографиями, с
письмами "Запечатано поцелуем". Это были сентиментальные слезы по
ушедшему, слезы жалости к себе, слезы боли воспоминаний, развевающихся
парусом моего детства. Две слезинки скатились по щекам прежде, чем я
успела их смахнуть, тут же решив отпустить поводья воспоминаний.
Меня зовут Вивьен Мишель, и в тот момент я находилась в мотеле "Сонные
сосны", предаваясь воспоминаниям. Мне было 23 года. Рост - 5 футов и 6
дюймов. Я всегда считала, что у меня хорошая фигура, пока
девочки-англичанки из Астор-Хауса не заявили, что у меня слишком выпячен
зад и что мне надо носить более плотные лифчики. Глаза у меня, как я уже
сказала, голубые, а волосы темно-каштановые, вьющиеся. Мое тайное желание
- подстричь их в один прекрасный день под "Львиную гриву", чтобы выглядеть
старше и эффектнее. Мне нравятся мои довольно высокие скулы, хотя те же
самые девочки сказали, что из-за них я выгляжу "иностранкой", а вот нос у
меня слишком маленький, и рот - слишком большой, поэтому он часто кажется
сексуальным, когда мне этого совсем не хочется. По темпераменту я
сангвиник. Мне хочется думать, что мой темперамент романтично окрашен
меланхолией, но я своевольна и независима до такой степени, что это
беспокоило сестер в женском монастыре и раздражало мисс Тредголд в
Астор-Хаусе ("женщины должны быть подобны ивам, Вивьен. Мужчины должны
быть подобны дубам и ясеням").
Я канадская француженка. Родилась недалеко от Квебека, в маленьком
местечке, которое называется Сент-Фамий, на северном побережье
Иль-д-Орлеан, вытянутого острова, похожего на затонувший корабль и
расположенного посередине реки Святого Лаврентия, в том месте, где она
приближается к месту впадения в Квебекский пролив. Я выросла около и,
можно сказать, на самой этой великой реке, поэтому мое хобби - плавание,
ну и рыбалка, туризм и другие занятия на открытом воздухе. Я очень плохо
помню своих родителей, помню лишь, что любила отца и не ладила с матерью.
Во время войны, когда мне было восемь лет, они погибли в авиакатастрофе
при посадке в Монреале: летели на чью-то свадьбу. По суду моей опекуншей
стала моя тетя, вдова, Флоренс Туссэн. Она переехала в наш домишко и стала
воспитывать меня. Мы с ней довольно хорошо ладили и сегодня мне даже
кажется, что я ее любила, но она была протестанткой, а я католичкой, и я
стала жертвой суровых религиозных войн, которые всегда отравляли жизнь
ревнителей веры в Квебеке, почти пополам расколотом на католиков и
протестантов. Католики выиграли сражения за меня, и я училась до
пятнадцати лет в монастырской школе Ордена урсулинок. Сестры были очень
строги и придавали большое значение набожности, в результате чего я стала
докой в вопросах истории религии и познакомилась с некоторыми довольно
непонятными догматами. Я с удовольствием бы занялась другими предметами,
которые позволили бы мне стать кем-то еще, а не только сестрой милосердая
или монахиней. И когда, в конце концов, мне стало так невмоготу и я стала
упрашивать, чтобы меня забрали оттуда, тетя с радостью вызволила меня из
рук этих "паписток". Было решено, что когда мне исполнится шестнадцать
лет, я поеду в Англию и продолжу там свое образование. Это решение вызвало
небольшой трам-тарарам местного значения. Не только потому, что монастырь
урсулинок - центр католических традиций в Квебеке. Монастырь гордится тем,
что владеет черепом Монкальма. На протяжении двух веков в монастыре не
проходило и минуты, чтобы по меньшей мере девять сестер не молились
коленопреклоненно перед алтарем в часовне. Все члены моей семьи были
настоящими французскими канадцами, и то, что я собиралась пренебречь их
священными традициями и сделать это так решительно и разом, вызвало
изумление, разрешившееся скандалом.
Истинные сыны и дочери Квебека представляют собой общество, почти
тайное, которое ставит целью достичь такого же могущества, как и
кальвинисты Женевы. И посвященные в это общество мужчины и женщины с
гордостью называют себя канадцами по-французски. Ниже, значительно ниже их
по положению считаются англоязычные канадцы, канадцы-протестанты. Еще
дальше идут англичане, сюда относятся все более или менее недавно
прибывшие эмигранты из Великобритании, и, наконец, - "американцы". Термин,
который по-французски произносится всегда с пренебрежением. Франко-канадцы
гордятся своим французским языком, хотя он представляет собой смесь
местных диалектов, в которых полно слов 200-летней давности и которые
непонятны настоящим французам. Кроме того, их французский напичкан
офранцуженными английскими словами - я полагаю, это очень похоже на то,
как бурский язык соотносится с голландским. Снобизм и претензии на
исключительность этого квебекского общества распространяются даже на
французов, живущих во Франции. Этих прародителей франко-канадцев называют
здесь просто "иностранцами". Я рассказала все это так подробно, чтобы
объяснить, что отступничество от веры одного из членов семьи Мишель, из
числа "семей посвященных" выглядело для них почти таким же неслыханным
преступлением - да об этом и говорить нечего - как дезертирство из мафии
где-нибудь на Сицилии. И мне прямо было сказано, что, покидая монастырь
урсулинок и уезжая из Квебека, я сжигаю все мосты и предаю своих духовных
наставников и свой язык.
Моя тетушка благоразумно успокоила мои расходившиеся из-за угрозы
общественного остракизма нервы (большинству моих друзей запретили иметь со
мной дело). Но факт остается фактом, я прибыла в Англию с угнетающим
чувством вины и "отличия", вдобавок к моему "колониализму", что являлось
ужасной психологической нагрузкой. Обремененная этой душевной драмой, я
должна была появиться в людной школе, где шлифовались манеры молодых леди.
Астор-Хаус мисс Тредголд находился, как и большинство подобных, сугубо
английских учреждений, в районе Саннингдейл - это был огромный, похожий на
большую биржу дом в викторианском стиле, верхние этажи которого были
перегорожены оштукатуренными панелями, образовавшими спальные комнаты для
двадцати пяти пар девушек. Так как я была "иностранкой", меня поселили с
другой иностранкой - смуглой ливанской миллионершей. Под мышками у нее
торчали огромные мышиного цвета пучки волос и она одинаково увлекалась
шоколадной помадкой и египетской кинозвездой по имени Бен Сайд. Его
фотография со сверкающими зубами, усами, глазами и волосами вскорости была
порвана и спущена в канализацию - тремя девицами из старшей группы
дортуара "Роуз", к которой мы обе принадлежали. А вообще ливанка меня
спасла. Она была такой страшной, вздорной, от нее шел отвратительный
запах, она была так помешана на своих деньгах, что почти вся школа жалела
меня и так или иначе старались быть добрей ко мне. Но было много и таких,
кто по отношению ко мне вел себя иначе. Они насмехались над моим акцентом,
моими манерами, которые они считали грубыми, полным отсутствием у меня
понятия о том, как подобает себя вести и вообще над тем, что я канадка. Я
тоже, как сейчас помню, была слишком чувствительной и вспыльчивой. Я не
терпела грубого обращения и насмешек. И когда я отлупила двух или трех
своих мучительниц, другие собрались вместе с ними и однажды ночью
навалились на меня, когда я спала и стали меня бить, душить и обливать
водой до тех пор, пока я не разрыдалась и не пообещала, что больше не буду
драться "как лосиха". Потом все постепенно уладилось. Я заключила
перемирие со всей школой и занялась унылой наукой, как стать леди.
Ситуация решительно изменилась после каникул, я подружилась с девочкой
из Шотландии, Сюзен Дафф; ей нравились те же занятия на открытом воздухе,
что и мне. Она тоже была единственным ребенком, и ее родители были рады,
что я составляла компанию их дочери. Мы провели лето в Шотландии, а зимой
и весной катались на лыжах по всей Европе: в Швейцарии, Австрии, Италии. И
мы держались друг друга до самого окончания школы, в конце нас даже
"выпустили" из школы вместе, а тетя Флоранс внесла за меня пятьсот фунтов
на идиотский выпускной танцевальный вечер в отеле "Гайд Парк", и я попала
в тот же "список" и танцевала те же идиотские танцы, а молодые люди - мои
партнеры, казались мне грубыми и прыщавыми и совершенно лишенными
мужественности по сравнению с канадскими юношами, которых я знала. (Но
может быть я и ошибалась, так как один из них, самый прыщавый, участвовал
в "Гранд нэшнл" [крупнейшие скачки с препятствиями, проводятся ежегодно
весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля] и не сошел с дистанции.
И тогда я повстречалась с Диреком. В это время мне было семнадцать с
половиной, и мы с Сьюзен жили в маленькой трехкомнатной квартирке на улице
Оулд Черч, неподалеку от Кингз роуд. Был конец июня, уже поздно было
организовывать один из наших знаменитых "сезонов", и мы решили устроить
вечеринку для тех немногих, с кем, повстречавшись, когда-то подружились.
Семья, живущая с нами на одной лестничной площадке, уезжала за границу в
отпуск, и они позволили нам распоряжаться их квартирой по необходимости,
если мы будем за ней присматривать, пока они в отъезде. Мы почти
разорились, желая "не ударить лицом в грязь" при устройстве вечеринки и я
послала телеграмму тете Флоранс и получила от нее сто фунтов. Сьюзи
наскребла пятьдесят и мы решили организовать нашу вечеринку как следует.
Мы собирались пригласить человек тридцать, полагая, что приедут только
двадцать. Мы купили восемнадцать бутылок шампанского - розового, потому
что это звучало шикарнее, банку икры за десять фунтов, две довольно
дешевые банки печени в масле, которая выглядела вполне прилично, когда мы
разложили ее на тарелки и множество кушаний с чесноком, которыми знаменит
Сохо. Наделали массу бутербродов из черного хлеба с маслом, кресс-салатом
и копченым лососем, добавили кое-что из блюд, традиционных для Рождества.
Например, чернослив и шоколад - это была глупая идея, никто их даже не
попробовал - и когда мы все это расставили на двери, снятой с петель и
накрытой блестящей скатертью, чтобы выглядело как буфетная стойка,
оказалось, что все похоже на настоящий взрослый праздничный стол.
Вечеринка прошла успешно, даже слишком успешно. Пришли все тридцать
приглашенных, а некоторые из них привели с собой еще и знакомых, так что
людей было столько, что яблоку негде было упасть; гости сидели на
лестнице, а один даже на унитазе, с девушкой на коленях. Шум и жара были
ужасными. Может быть, в конце концов мы и не были теми добропорядочными
буржуа, какими себя считали, а может быть, людям действительно нравятся
настоящие буржуа, а не те, которые пытаются изображать из себя таковых. Во
всяком случае конечно, случилось самое ужасное - у нас кончилась выпивка.
Я стояла у стола, когда какой-то шутник опустошил последнюю бутылку
шампанского и заорал придушенным голосом: "Воды! Воды! Или мы никогда
больше не увидим Англии!!" Я занервничала и произнесла с глупым видом: "Но
больше ничего нет". В это время высокий молодой человек, стоявший у стены
сказал: "Нет есть. Вы забыли о винной лавке". Он взял меня за локоть и
повел вниз по лестнице. "Пошли, - твердо сказал он. - Нельзя портить
хорошую вечеринку. Мы достанем еще, в пивной!"
И мы отправились в пивную, купили две бутылки джина и горку горьких
лимонов. Он настоял на том, что за джин платит он, а я заплатила за
лимоны. Он был сильно "под мухой", но общаться с ним было все равно
приятно. Он объяснил, что до нашей вечеринки был еще на одной и что к нам
его привела молодая супружеская пара Норманы. Они были друзьями Сьюзен. Он
сказал, что его зовут Дирек Моллаби, но я не обратила на это особого
внимания, так как была озабочена тем, чтобы донести бутылки до гостей.
Когда мы поднялись по лестнице, раздались радостные возгласы. Но к этому
моменту вечеринка прошла свой пик и гости начали расходиться. Наконец,
никого не осталось, кроме небольшой группки близких друзей и тех, кому
негде было пообедать. Затем и они потихоньку разошлись, в том числе и
Норманы, которые были очень милы. Уходя они сказали Диреку Моллаби, что
ключ от двери он найдет под ковриком. А Сьюзен предложила всем пойти в
кабачок "Попотт", что через дорогу, местечко, которое мне не нравилось. В
это время Дирек Моллаби подошел ко мне, отвел волосы, закрывавшие мое ухо,
и хриплым шепотом пригласил побродить с ним. Я согласилась. Думаю, потому,
что он был высоким, сильным и взял инициативу в свои руки, в то время как
я находилась в нерешительности.
Мы выплыли на душную вечернюю улицу из квартиры, напоминавшую после
вечеринки поле битвы. Сьюзен с друзьями ушла, а мы поймали такси на Кингз
Роуд. Дирек провез меня через весь Лондон в ресторанчик под названием
"Бамбу" недалеко от Тоттенхэм Корт Роуд, в котором подавали только
спагетти. Нам подали спагетти по-Белонски и бутылку Божоле. Он выпил почти
всю бутылку сам и рассказал мне, что он живет недалеко от Виндзора, что
ему почти восемнадцать лет, что ему предстояло учиться в школе еще один
семестр, что в команде по крикету у него был одиннадцатый номер, что его
отпустили в Лондон на двадцать четыре часа для того, чтобы встретиться с
адвокатами его тетки, которая умерла и оставила ему какие-то деньги. Его
родители провели с ним весь день и отправились в Крикетный клуб, чтобы
посмотреть на стадионе "Лордз" игру с участием команды "Кент". Потом они
вернулись в Виндзор и оставили его с Норманами. Предполагалось, что он
тоже пойдет на стадион, а потом домой спать. Но его пригласили на одну
вечеринку, потом ко мне и вообще как насчет того, чтобы посетить "Клуб
400".
Конечно, я оживилась. "400" - лондонский ночной клуб для высшей знати,
а я никогда не была нигде, кроме винных погребков в Челси. Я немного
рассказала ему о себе с юмором, описала свою школу. С ним было очень
легко. Когда принесли счет, он абсолютно точно знал, сколько дать на чай,
и мне он казался очень взрослым, я не могла себе представить, что он все
еще ходит в школу. Но английские частные школы для того и предназначены,
чтобы люди в них очень быстро взрослели и учились вести себя. В такси он
взял меня за руку, и мне это показалось нормальным. В клубе его, кажется,
знали. Был приятный полумрак, он заказал нам джин с тоником. На столик,
который очевидно был его постоянным столиком, поставили полбутылки джина.
Оркестр Мориса Смарта играл очень приятную мелодию. Мы пошли танцевать и
сразу попали в такт. Он чувствовал музыку так же как и я. Мне
действительно все очень нравилось. Я заметила, как приятно вьются на
висках его темные волосы, что у него красивые руки и что, улыбаясь, он
смотрит прямо в глаза. Мы пробыли в клубе до четырех утра. Джин был весь
выпит, и когда мы вышли на улицу, мне пришлось держаться за него. Он
остановил такси. Когда он обнял меня в машине, мне это опять таки
показалось вполне естественным. Когда он поцеловал меня, я ответила тем
же. От груди я дважды отводила его руку, но потом сочла это ханжеством. Но
когда рука его поползла вниз, этого я ему не разрешила. Так же как
воспротивилась его попытке положить мою руку туда, куда ему хотелось, хотя
все мое тело дрожало от желания подчиниться ему. Наконец, слава богу, мы
подъехали к дому. Он вышел из машины и проводил меня до дверей. Мы
договорились встретиться еще раз, а он обещал написать мне. Когда мы
целовались на прощание, он опустил руки вниз и сильно сжал мои ягодицы. Я
все еще чувствовала его руки, даже после того как такси скрылось из вида.
Я взглянула на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Глаза мои сияли
так, словно внутри их были зажжены огоньки, хотя, веро
...Закладка в соц.сетях
