Жанр: Боевик
Китайская петля
...аньги. Все выпивали — вслух за общее и молча — каждый за
свое; после трудного дня ели много и с аппетитом.
Целовальник ушел на стройку своего
анбара
. За стойку встала
целовальникова жена — в ярмарочный день в кружале полно народу, торговля шла
бойко. Убрав со стола и получив от хозяйки по кружке чаю, Мастер с Ченом
перешли на китайский.
— Ну, что у тебя? — спросил Мастер.
— Этот раненый русский вор может продать двадцать ружей. Зачем они нам?
— Для кыргызов. Хан просил достать.
— Понятно. Но за ружья им нужно отдать Андрея. Я согласился, не знаю,
правильно, нет?
— А без этого нельзя?
— Нет.
Мастер замолчал, глядя в мутное оконце.
— Так что? — переспросил Чен.
— Отдадим.
— Он что, нам больше не нужен?
— Нужен. Ничего, что-нибудь придумаем. Да пищали тут не главное — это
вообще неизвестно, получат ли их кыргызы.
Чен налил себе еще чаю.
— Извините, Ши-фу, а мы вообще-то за кого? Кому мы помогаем — русским,
кыргызам, джунгарам?
— Ни тем, ни другим, ни третьим.
Прищурившись, Мастер посмотрел на пыльное окно, сквозь которое пробивается
красноватый закатный свет, теряясь в пыльном стекле бутылок, расставленных за
стойкой.
— Кистима помнишь?
— Конечно, — ответил Чен.
— Так вот — я обещал хану вывести казаков под кыргызские сабли.
— Зачем? Чтобы кыргызы взяли город?
— Ни в коем случае! Нужно, чтобы победа не досталась ни той, ни другой
стороне. Но свести все к ничейной перестрелке не годится — если кыргызы просто
поскачут вокруг острога, а казаки просто постреляют в них со стен, это ничего
не даст. Задача в том, чтобы обе стороны значительно ослабили друг друга.
Значительно! А для этого нужно вывести казаков за стены. А вывести можно,
только если напустить их на Кистимовых родичей, уходящих или якобы уходящих в
степь.
— Так в чем проблема?
— Кистим здесь. Хочет говорить с воеводой. С помощью нашего Андрея.
— О чем они собираются говорить?
— Кистим будет просить разрешения своему роду перейти на Красный Яр, под
защиту русских. То ли правда уходить не хотят, то ли воеводу отвлекают, чтобы
уйти без шума. Но и то и другое нам не подходит. Найди Кистима, говори ему, что
хочешь, но он должен уйти из города! А если и род его двинется, совсем хорошо
будет. Ты понял?
— Да, Ши-фу. А если его... — Чен провел рукой по горлу.
— Не показывай на себе.
— А все-таки?
— Не сейчас. И не ты.
— Ладно, — вздохнул Чен, — подумаем.
Заскрипела входная дверь, и в кружало сунулся Гришкин дружок, недавно
побывавший в Кистимовом аркане. Оглядев заполненный кабак, он подошел к их
столу и что-то прошептал Чену на ухо.
— Договорились. — Чен отсыпал ему горсть серебряных монет. — Задаток.
Остальное против товара.
— А курвенка тово?
— Его мы с собой приведем.
Получив монеты, Гришкин кореш сразу ушел.
— Договорились? — спросил Мастер.
— Да, Ши-фу.
— Тогда идем.
Они поднялись, вышли из кабака и разошлись в разные стороны. Чен
направился на рынок, в конский ряд.
Солнце уже склонилось к закату. Узкая долбленка, которой правил чернявый
парень с перевязанной головой, скользила по играющей бликами воде. Долбленка
ткнулась в берег рядом с покосившейся баней, парень свистнул. Из бани показался
мужик постарше. Вдвоем они выгрузили из лодки длинные тяжелые свертки и занесли
их внутрь. Когда закончили, чернявый прыгнул в лодку и двинул вниз по течению,
а дружок его снова скрылся в бане.
Торг кончился, рынок опустел. Кистим уж собрался уводить непроданных
лошадок, когда путь ему неожиданно преградил Чен.
— Помнишь меня? — спросил китаец.
— Помню, — бесстрастно ответил Кистим, — много говоришь.
— Сейчас мало скажу. Мало и быстро.
— Говори.
Кистим взял своего коня за повод, кивнул напарнику, чтоб тот забирал
коней, а сам неторопливо двинулся к выходу из города. Чен — за ним.
— Я только приехал, — начал Чен, — на лодке плыл, заезжал на Бирюсу, к
русским, которые по-старому молятся.
— Знаю таких.
— А Дмитрия знаешь?
— Лодки делает? Белый волосом. Знаю.
— Вот он меня и привез.
— Зачем Дмитрий на Красный Яр приехал? — без всякого интереса спросил
Кистим.
— Рыжую девку знаешь, Старостину дочку? С моими до Красного Яра в лодке
ехала, хотела на ярмарке погулять. Одно место, видать, у нее чешется. А Дмитрий
со мной приехал, попозже. Староста его послал, девку забрать.
— Зачем дочку увозить? — Кистим слегка насторожился.
— Ты же знаешь людей с Бирюсы, у них кругом уши. Так вот, Дмитрий говорит,
что красноярский тайша казаков пошлет по Енисею — и к ним, и к вам. Узнали,
говорит, что раскольники лодки для кыргы-зов строят и потому надо те лодки
сжечь или на Красный Яр приплавить. И про ваш отход узнали — старый китаец, что
в степи с нами был, сегодня к тайше ходил.
— Я видел!
— Ну вот. А главное, — Чен склонился ближе к уху Кистима, — они узнали про
Ханаа, жену твою. Сам видишь, в Красноярске баб мало, их из России на лодках
привозят. А тут такая
фэй
... э-э-э, коасавица — много охотников найдется. Да
хоть и сам тайша, хоть куда еще мужик.
— Молчи!!! — яростно оборвал его Кистим.
— Да мне-то что? Я отсюда уйду скоро, в Китай поеду. — Чен помолчал
немного. — А в степи кыргызы войско собирают.
— Так то на джунгар... — откликнулся Кистим.
— Это мы с тобой знаем, что на джунгар, — развел руками Чен. — Думаешь,
русские этому поверят?
— Но это правда.
— Ну и что? Все равно красноярский тайша озаботится, и уж на вас, бывших
кыргызских данников, в первую очередь казаков напустит. Хотя бы просто
посмотреть, что у вас там происходит. А доберутся к вам казаки, жену твою
быстро используют — не знаешь, что ли, как они улусным бабам подолы задирают?
Кистим подумал немного и спросил:
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чудак, я же в Китай степью поеду. Мне там врагов не надо.
— Каких врагов? Почему?
— Да родственников жены твоей. Случись что с дочкой, ее родня со всех
спросит, кого рядом видели. Что ж я, кыргызов не знаю?
Ворота остались позади, впереди лежал луг, освещенный закатным солнцем,
пересеченный длинными тенями близких сосен.
— Уходить надо, — подумав, сказал Кистим, — а уходить долго: cкoт гнать,
припас, вещи везти. Уходить надо!
— Ну да. Завтра, может, поздно будет. А так, если до Хоорая и не дойдете,
кыргызов на пути встретите — так и так казаки вас не достанут. Может, успеешь.
Кистим, не ответив, взлетел в седло, и вскоре стук копыт стих за темным
сосновым бором.
Насвистывая китайскую песенку о глупом барсуке и трех гималайских
медвежатах, Чен с довольным видом повернул в город.
Узнав еще утром, где живет торговый человек Вы-ропаев, Андрей после обеда
заглянул к нему. Дома того не оказалось, о чем из-за закрытой калитки сообщил
сварливый бабий голос, добавив, что
к Мишке все хо-дють и ходють, да все
неруси каки-то
. Похоже, поутру у Выропаева побывал Мастер. Зачем — хотел
купить оружие? Для кого — для кыргызов? И если не смог купить, что он теперь
предпримет?
Проходя через опустевший, замусоренный рынок, перед какой-то наспех
сколоченной сараюшкой Андрей заметил знакомую женскую фигуру в темном ситцевом
сарафане.
— Глаша! — окликнул Андрей еще издалека.
— А, женишок, — усмехнулась Рыжая, обернувшись на его голос, — я тя днем
искала.
— На ловца и зверь бежит. А зачем искала?
Андрей говорил, не торопясь, стараясь справиться с неожиданно накатившим
волнением. Все так же посмеиваясь, женщина молчала, щелкая кедровые орешки.
Опытным глазом Андрей видел, что перед ним настоящий мастер — она раскалывала
орех поперек, чуть повернув в зубах, — совершенно сухие скорлупки были
разделены точно, словно разрезаны, открывая аппетитное, маслянисто-желтое
ядрышко.
— Так зачем искала-то? — повторил Андрей вопрос.
— Да што ж, — стрельнула она глазками из-под платка, — Митрей с вестью
явится, дак куды ему ит-тить? Где искать-то вас будет?
— Ясно. Пойдем, покажу.
Они двинулись с рынка в сторону речки Качи, где стояла их избушка.
— А где ты живешь в Красноярске? — спросил Андрей, подсознательно ожидая
чего-то типа
Третьего микрорайона
или
улицы Ленина
.
— У тетки Марфы в дому. У ей все нашенские стоят, ковды на Красном Яру
бывают.
— Есть и другие ваши, кроме тех, что на Бирюсе живут?
— Все-то те знать надо! Пристал, прям репей!
И снова щелк да щелк, и только глазки мелькали из-за платка. Они
спустились Качинской улицей, ведущей к закрытым сейчас городским воротам.
Отсюда уже можно было разглядеть их покосившуюся халупу.
— Вон тот дом, видишь? В нем мы и живем, — указал Андрей.
— Тоже дом! Курей токо держать али свинью.
— Что поделаешь. Да и это ненадолго.
— Вона что... — Веселье в ее голосе вдруг пропало. — И куды ж ты потом?
Далеко и надолго
, — только и пришло в голову.
— Далеко, Глаша.
Они остановились в тени, падающей от высокого амбара, которая протянулась
через улицу, залитую красным закатным светом, прыгая на кучах золы и засохших
тележных колеях. Глаза глядели в глаза — женские казались огромными, как озера,
— мелкие, прозрачные до радужного дна и провально-глубокие в черных кругах
зрачков. Андрей поправил рыжую прядь, выбившуюся из-под темного платка, женщина
несмело приникла к нему, положив руки на плечи.
— С собой забери, — прошептала она ему, опустив глаза, — ить хорошо
было...
Андрей легонько, чуть касаясь, провел губами по длинной белой шее, легко
обвел ладонью остро-вытянутую, но мягкую грудь, потом худую спину, крепкие
круглые ягодицы. Голова закружилась от отчетливого, но чистого запаха молодой
женщины.
— Давай к нам зайдем, — прошептал он, сдвинув рыжий завиток ей с уха, —
зайдем, как люди ляжем...
— А вот и не зайду я к тебе, женишок! — внезапно расхохотавшись, отпрянула
от него Рыжая.
— Это почему? — несколько опешив, спросил Андрей.
— Да ить первый день седни! Вчера б вечор пошла с тобой, а ноне — извиняй!
Вот, черт, непруха!
— А ну тебя! Иди к своей Марфе, раз нельзя.
— И пойду, дак тя не спрошусь! На-ко вот, пош-шелкай, — высыпала она ему
оставшиеся орехи.
— Митрея к вам пошлю! — крикнула Глаша, обернувшись уже издалека, и
скрылась за поворотом потемневшей улицы.
С чувством легкого разочарования Андрей направился к избушке, к которой с
другой стороны, негромко насвистывая, спускался и Чен.
Внутри пахло дымом, у очага сидел Мастер, хворостинкой пошевеливая угли.
— А-а, явились! И оба сразу, — поприветствовал он их, заглядывая в
котелок. Все сели по-турецки на пол, разлив чай по чашкам и разложив рыбный
пирог на чистой тряпице.
Были ли эти трое настоящей командой? Нет, конечно. Но судьба свела их, и
выжить они могли только вместе.
Когда три человека живут под одной крышей и
делят между собой обязанности, тогда проявляется облик Дао
, — писал историк
восемнадцатого века Чжан Сюэчен.
— А мне нравится здешняя еда, — заявил Чен, подцепляя кинжалом кусок
пирога с рыбой, — и девки местные нравятся. Да вот не добраться до них, все-то
я в делах, в заботах.
— Как прошел разговор? — поинтересовался Мастер.
Чен молча скосил глаза в сторону Андрея.
— Что нужно сделать с человеком, который вот так стреляет глазами? —
спросил господин Ли Ван Вэй, показав на Чена.
— Сбить ему мушку с прицела, — мрачно ответил Шинкарев, сжав кулак.
— Говори, — приказал Мастер Чену.
— Кистим уехал. Его род уйдет в ближайшее время.
— Под Красноярск? — спросил Андрей.
— Нет. В степь, к кыргызам.
— Почему?
— Приближаются главные события, ради которых мы и попали в это время и
место. И ты должен решиться. — Мастер пошевелил палочкой очаг, по углям
пробежала быстрая оранжевая змейка.
— На что?
— Избавиться от иллюзий.
— Каких иллюзий?
— Что окружающие люди принадлежат к твоему народу. Что ты им чем-то
обязан. Что некоторые из них дороги тебе. Что твии действия должны определяться
эмоциями и привязанностями, а не разумом.
— Если я буду действовать и мои действия будут определяться этими, как вы
сказали... иллюзиями — что будет?
— Очень плохо будет.
— А точнее?
— Неизвестно. Непредсказуемо. Цепь неизвестных и непредсказуемых событий.
— Это и есть самое худшее?
— Да.
Андрей помолчал, обдумывая сказанное. Может, и так. Может, прав китаец. А
может, и нет. Может, это то, на что не хватает мудрости
земного Пути
—
принять неизвестность как благо.
— Моя забота о Тане — это иллюзия? — наконец подал он голос.
— Она тебя действительно заботит? — глядя ему в глаза, спросил Мастер. —
Только честнг.
Честно?
— Не знаю уже. Да, наверное. — Он поглядел на браслет.
— А кто тебя занимает? Из здешних женщин? Рыжая?
Андрей покосился на Чена, но тот сидел молча, никаких шуток.
— Да, — проговорил Андрей. — И отчасти Ханаа. Не могу понять, но я будто
отвечаю за нее.
— За девочку, жившую за триста лет до твоего времени? Если это не иллюзия,
тогда что такое иллюзия? Видишь, как твой разум расходится с чувствами. При
этом разум темен, а чувства полны страхами. Спроси себя — что делать в такой
ситуации?
Андрей помолчал.
— Что молчишь? Так что тебе делать? — повторил Мастер.
Андрей еще помолчал, потом ответил:
— Только то, что скажет Мастер. Слушать и подчиняться.
— Верно. Но хватит ли у тебя сил?
— Я хочу спросить Чена.
Господин Ли Ван Вэй хмыкнул:
— Разве Чен тебя учит?
— И все-таки.
— Что ж, спрашивай.
— Чен, ты проходил
гуань-тоу
? — спросил Андрей.
— Должен я ему отвечать? — поинтересовался Чен.
— Ответь, если хочешь, — разрешил Мастер.
— Так ты проходил
затруднительные положения
? — переспросил Андрей.
— Проходил.
Ответив, Чен отвернулся. На какую-то долю секунды Андрею показалось, что в
глубине узких глаз китайца мелькнуло страдание — давно и накрепко задавленное.
— Что делать в
затруднительном положении
? — спросил его Андрей.
— Сказать ему? — Чен снова повернулся к Мастеру.
— Ну, скажи.
— У тебя есть три варианта. Первое — не делай ничего. Второе — изучи
проблему и прими взвешенное решение. Третье — доверься интуиции и сделай
первое, что придет в голову. Нельзя смешивать эти варианты. Выбрал что-то одно
— иди до конца. Я так сказал, Ши-фу? Правильно?
— Это он сам решит. Ты понял, Андрей?
— Да, Ши-фу. Спасибо, — ответил Шинкарев, поблагодарив Мастера формальным
приветствием — руки перед грудью, левая ладонь на правом кулаке.
— Тогда всем спать, — приказал Мастер.
Уже засыпая, Андрей вновь почувствовал головокружение, в уши накатил
слабый шум, быстро усиливаясь и кровяным гулом ударяя в виски. Потом все
отступило, и голову, словно мягкой лапой, накрыл темный сон.
Глава тридцать восьмая
Ранним утром по Енисею потянуло туманом, обещая жаркий погожий день.
Блестящая серая вода колыхалась, словно ртуть, растворяясь в густой белой вате,
скрывающей прибрежные утесы, тайгу, вершины гор. Казацкий ертаульный струг,
который накануне, пользуясь низовым ветром, сумел подняться до устья Калтата,
теперь готовился к возвращению в Красноярский острог — на починку и отдых. Одна
была беда: все, что с собой было, уж выпито, весь хлебный припас подъеден до
корочки, а до Красного Яру отсюда не меньше суток плавиться.
— Слышь, мужики! Тута, на Калтате, вродь как улус стоял. Давай заедем —
пожрать чево возьмем, араки. Не то жэншшину каку попользуем.
— Нашшот баб воевода наказ дал — не озоровать шибко. Неча, грит, кыштымей
злить попусту.
— Да хрен с имя, с бабами. Лучше розыск учиним — можа, оне царевый ясак
утаивают. Давай вертай — вон он, Калтат-то, а за каменьем и сакма пошла ихняя.
Струг осторожно повернул к берегу, на носу казак шестом промерял глубину.
Невысокий утес выходил прямо из воды, над ним поднимался еще один — и так,
длинным гребнем, они уходили в туман, до самой невидимой вершины. В тумане,
наполненном тихим плеском волн, казаки не заметили мужчину, спрыгнувшего с
вершины скалы и бесшумно метнувшегося в тайгу. Не увидели они и
долбленки-однодеревки, подходящей сверху.
Но одну странность казаки все же заметили — у подножия утеса на воде
покачивался плот, не очень умело сделанный из гладких темных бревен с пазами на
концах, явно взятых с разобранного строения, причем не русского.
— Плавиться куды хотят? Тож мореходы! А лесины таки откудова?
— Ладно, пятеро со мной, трое струг караулят. Счас во всем разберемся, —
распорядился старший.
Пятерка казаков, не вынимая пищалей из кожаных заплечных чехлов, цепочкой
двинулась по узкой тропе. Выйдя на поляну, они увидели разобранные деревянные
строения, нескольких коней, на которых улусные старики и женщины навьючивали
походные тюки. Навстречу казакам вышел отец Кистима.
— Ну, чево удумали? — грозно поинтересовался старший казак, положив руку
на саблю. — В отход собралися? В кыргызы?!
— Йок, урус алып, — поклонился качинец. Он почти не говорил по-русски. —
Нету кыргыз. Барашка гонить.
— Ты ври-ври, да не завирайся. В кулях-то што? Ясак, поди, недоданный,
рухлядь мягкая? Ну-ка, — последовала команда своим, — проверить тут все!
Казаки рассыпались по селенью, вытаскивая еду, долбленый бочонок с аракой,
выкидывая найденную пушнину.
— Старшой, глянь кака птаха! — крикнул один из них, выводя из юрты молодую
женщину, прикрывающую лицо широким рукавом. Ханаа, ничего не понимая, только
блестела круглыми темными глазами.
— Не трожь — воевода наказал...
— Да што с ей зделатца — небось, не убудет!
Казак толкнул испуганную Ханаа за полуразобранный дом, когда из ближнего
пихтача раздался короткий свист, и в грудь ему впилась длинная оперенная
стрела.
— Разбой, казачки! А ну, в сабли их! — скомандовал старший и сам повалился
с двумя стрелами, торчащими в широкой спине. Еще один казак упал, хрипя
пробитым горлом, двое запрыгали вниз по тропе, торопясь к стругу. Но и в струг
полетели стрелы с береговых скал — один казак перевесился через борт, двое
других лихорадочно заряжали пищали — наконец, двойной грохот раскатился по
тихой туманной воде. Из-за скалы показался казак, припадая на левую ногу,
которую зацепила стрела, другой остался на тропе. Дошедший тяжело перевалился в
струг, в котором остался лишь один из стрелков — другой скорчился, ухватившись
за древко стрелы, торчащей из живота. Двое с трудом оттолкнули шестом тяжелую
лодку, и тут второй стрелок задрал голову к невидимому небу и с громким плеском
рухнул в темную воду — лишь оперение стрелы мотнулось в пенном бугре, скрывшем
дергающееся тело. Раненый еще раз толкнулся шестом, затем упал на дно, спасаясь
от стрел, и струг, наконец, медленно скрылся в тумане.
В качинском поселке, расположенном на горе, народу прибавилось — из тайги
вышел Кистим и другие мужчины с луками. Дорезав раненых, они сняли с них пищали
и припас для огненного боя (русские сабли оставили, не нужны) и снова
приступили к сборам. Теперь надо было уходить, не мешкая, — плохо, что струг
ушел со стрельбой, но ничего, река пустая, туман густой, глядишь, и пронесет.
Но Енисей не был пуст. Митрей, который плыл к Кистиму по распоряжению
староверческого старосты (под предлогом какой-то безделицы, на самом же деле
глянуть, что да как нынче'в улусе), услыхал выстрелы. Подведя лодку поближе,
сквозь редеющий туман он смог разглядеть обстрел ертаульного струга и сейчас
же, поймав в парус слабый попутный ветер, повернул долбленку на Красный Яр.
На сто пятьдесят километров выше по Енисею туман уже поднялся. На ярком
солнце заблестели железные шлемы, частые наконечники кыргызских пик и редкие
пищальные стволы. У берега стояли плоты и лодки, на берегу выстроились плотные
ряды всадников, за ними мохнатые навьюченные верблюды. Впереди, на широкогрудом
белом коне сидел хан Ишинэ. Высокая лука его седла была украшена фигурными
серебряными накладками с чеканными травяными узорами, серебро блестело на
оружии и бляхах, украшающих кольчугу.
Кам — Верховный шаман — перед воинским строем принес жертву верховному
богу — Худай-чаяну, главе девяти творцов, обитающих в Верхнем мире богов —
Чаян-чири. Девять творцов благословили кыр-гызов на славный поход здесь, в
Среднем мире людей — Кунниг-чири. Воины сбросят урусов с берегов Енисея и
отправят их в Нижний мир мрака — Айна-чири, где им самое место.
Кам разрубил черную жертвенную собаку и разбросал обе части туловища,
обрызгав землю жертвенной кровью. Когда жертвоприношение было совершено, хан
дал знак, и войско с лязгом и топотом двинулось по степи, направляясь вниз по
Енисею.
Узкие глаза воинов вглядывались в таежную даль, в береговые скалы, за
которые заворачивала туманная гладь Енисея. Сейчас, после жертвоприношения, их
плечи переполняла древняя сила, от века данная хозяевам сибирских гор и степей.
Некогда великие царства падали под копыта их коней, горели и рушились города,
сдавались неприступные твердыни. Пришло время гореть и деревянной крепости
урусов, точно гнойный прыщ вскочившей на их исконной земле, на берегу их
Большой воды.
С утра Андрей решил помахать топором, пособить в постройке целовальникова
анбара
. Ну и с народом потолковать заодно.
— Слышь, Ондрюха, а ты ничего, с топором-то, — сказал рядчик Степан, до
того искоса приглядывавшийся к Андрею. — Я б тя в ватагу взял.
— Я подумаю, — ответил Шинкарев. — А ты, Степа, давно на Красном Яру?
— Да уж десятый годок пошел, как на Анйсей перебрался.
— Кыргызов-то видал?
— Как не видать, видал. — Дядя Степан оттянул косой ворот рубахи, показав
бугристый розовый шрам над ключицей. — Стрела ихняя.
— На стене стоял? — Андрей кивнул на мощные стены Малого города, краем
видные из-за берегового угора.
— И на обламах стоял, да и в поле ходил, с казаками.
— Понятно.
Андрей помолчал, отесывая стропилину и обдумывая следующий вопрос.
Спросить надо было точно.
— А как думаешь, если кыргыз опять на острог набежит, откуда его ждать?
— Откуда? Да отовсюдова, — усмехнулся рядчик, аккуратно выводя очередную
курицу
— опору для
потоков
, деревянных желобов, предназначенных для отвода
дождевой воды.
— Вершные все, долго ль имя... и отсюдова, — он махнул на склон Афонтовой
горы, — и оттудова, — показал на степную долину речки Качи, не видимую с
енисейского берега.
— А с реки?
— С Анисею-то? Да нет, такого не видал. Не любят оне лодок-то. Вот казаки,
те завсегда по воде в кыргызы ходют.
Короче, с реки кыргызов не ждут. А тем временем раскольники кому-то лодки
готовят. С берега до острожных ворот — всего ничего. Только в Большой город
войти, но эту-то стену они легко возьмут
.
— А вы где живете, на Посаде? — снова спросил Андрей.
— Посадские мы, верно.
— Тут это... такое дело. Как ехали мы сюда, у кыштымей на Калтате
ночевали. Так те говорили, что у кыргызов лодки завелись. Ежели что... ты
поглядывай за рекой. Да воеводе скажи или сам знаешь кому.
Рядчик хмыкнул только, ничего не ответив, — не разберешь, то ли поверил,
то ли нет. Но Андрею стало спокойнее. Поставив стропила, плотники набили на
обрешетку деревянную кровлю, пригрузив крышу сверху
охлупнем
— тяжелым
бревном, оканчивающимся
кокорой
— резным торцом, украшающим фронтон амбара.
Заколотив в крышу темный, грубо-кованый гвоздь, Андрей огляделся — к вечеру
день потемнел, под полосой тяжелого, сине-серого неба, над темными вершинами
заречных хребтов поднимались нагромождения круглых облаков, словно бы изнутри
освещенных глубинным, нутрянно-желтым светом. В одном месте свет был какой-то
особенно яркий, плотный — словно зрачок диковинной птицы из путаницы
мутно-сизых перьев зловеще уставился на Андрея.
Гроза идет
.
— Дядя Ондрей! А
...Поділитися у соцмережах
