Жанр: Боевик
Китайская петля
.../q>, — решил он и
заснул.
Глава тридцать шестая
Ранним утром густой туман поплыл над темной водой Енисея, роса упала на
серую гальку, темные бревна городских стен, узкие листья береговых тальников.
Скрипнула дверь покосившейся избушки, и на берегу показался невысокий пожилой
китаец, одетый в простые темные штаны и такую же куртку с узелками вместо
пуговиц. Чуть согнув в коленях ноги, он повернулся лицом к востоку, смутно
розовеющему сквозь туман, и начал традиционные утренние упражнения. Заводя руки
над головой, господин Ли Ван Вэй
снимал
Янь-энергию Небес. Проводя кисти по
кругу перед собой на уровне пояса-груди, он
вытягивал
Инь-энергию Земли.
Небо черное, Земля желтая, Небо круглое, Земля квадратная
— так
говорила древняя китайская космология.
Взяв энергию Земли и Неба, господин Ли Ван Вэй собрал ее в
сияющий
цветок
, то сжимая кисти в шарик перед грудью, то снова разводя их по
диагонали.
Закончив, он еще раз взглянул на солнце, чей сияющий оранжево-красный край
показался из-за темной заречной сопки. Почтенный китайский господин направился
в обход енисейского мыса, мимо пристани, где в кормовом балагане их долбленки
безмятежно спал Чен. На сегодняшний день было намечено много дел, в некоторых
Чену предстояло сыграть важную роль.
Но вот роль Андрея Мастеру была еще неясна. Судя по всему, тот не желал
быть просто кулаком, вбивающим в косную жизнь замыслы китайского мудреца. Но
кем тогда? Скорее всего, круг всеобщих перемен сам повернется и найдет для него
нужное место. Господин Ли Ван Вэй остановился на этой мысли, как раз подойдя к
воротам в стене Большого города.
Солнечный луч, пройдя сквозь дырку в мутном оконном пузыре, острой
стрелкой стоял в темном воздухе избы, оканчиваясь круглым зайчиком. Медленно
двигаясь по полу, светлый кругляш наполз на лицо Андрея и разбудил его. Мастер
ушел, оставив на столе несколько серебряных денежек —
суточные
. Хлебнув
холодного чаю из котелка, Андрей помыл посуду, как смог, прибрал избенку.
Закончив уборку, задвинул наружную щеколду и направился в город.
Ясное и чистое утро уже накалялось полуденным жаром. От реки слышался стук
вальков — там, на низких мостках, расселась цветная бабья клумба: белые рубахи
с широкими рукавами, темные ситцевые сарафаны и фартуки с мелкими белыми
цветами, розовые, красные, темно-синие платки. Из-под платков виднелись круглые
загорелые лица, потные лбы, блестящие на ярком солнце. Однако, поднимаясь по
крутому взвозу, Шинкарев не особенно всматривался в окружающее: он размышлял.
В ворота втекала густая толпа, направляясь по улице в сторону рынка. На
всякий случай придерживая карман, Андрей, без особых намерений, тоже двинулся
на торг — сегодня открылась ярмарка.
Купив в обжорном ряду горячего медового сбитня и пирог с зайчатиной
(сбитенщик дал сдачу медными денежками — обсчитал ли, нет, черт его знает),
Шинкарев прошел меховым рядом. Укрытые от солнца, под навесами красовались меха
собольи, куньи, лисы черные и красные, белка в розни и сшитыми мехами, бобры,
песцы черные и белые, зайцы и волки, горные барсы и даже барбы (тигры). Со
всего Саянского нагорья стекались в Красноярск меха — лучшие, понятно, в цареву
казну (...сколь числом придет в году, того описа-ти не в память, а чаять тое
казны приходу в год боле шти сот тыщ рублев-..), да и базару оставалось
довольно. .
А ведь недавно еще все это были кыргызские угодья, их кыштыми — саянские
шорцы и койбалы — меховой
алдан
в Хоорай посылали. Смирятся кыргызские тайши
с такой потерей? На-ко, выкуси — смирятся они! Значит, в который раз жди войны.
А на торжище стоял шум, толчея, гомон. Пьяненький мужичонка тренькал на
балалайке, веселил народ:
Чаще-почаще, что кому послаще:
Кому сахар и медок, кому бабий передок
Пушной ряд окончился, пошел красный товар: сукно цветное,
каменье-одекуй
(бисер), посуда медная и оловянная, уздечки наборные, узорные попоны и много
еще чего. Тюменские ковры — на черном поле огромные красно-белые розы и зеленый
виноград — розан мой алый, виноград зеленый... Вот и их ткань продавалась и,
как видно, неплохо. Но Андрей не стал подходить к целовальниковой жене —
разбитной сибирячке в цветастом платке. У него появилась мысль — купить подарок
Рыжей, может, бусы какие-нибудь; да только не знал, хватит ли на это его
денежек.
Кончился и красный товар, пошел одежный ряд — порты, рубахи, кожаные
сапоги (сибиряки лаптей не носили), кафтаны, пестрый женский наряд.
— Ай, хорош азямчик! Глянь-ко! — протянул какой-то мужичок Андрею
длиннополый, теплый кафтан.
— Мне такой же, но с перламутровыми пуговицами, — машинально бросил тот,
занятый мыслями о кыргызах.
Хочет ли Ши-фу отдать им город, ни разу не взятый, согласно известным
сведениям? Много ли стоят известные сведения? Можно ли это допустить?
Андрей повернул в сторону конских рядов, не заметив, как из-за кафтанного
ряда за ним осторожно скользнул мужчина, одетый в старый казацкий кафтан,
продранный на локтях. На переносице запеклась большая багровая корка — след
крепкого удара, полученного не далее как вчера.
Войдя в город на рассвете, господин Ли Ван Вэй сразу направился на Посад.
Свой путь он сверял со
схемой
, грубо нацарапанной на куске бересты, который
он получил от староверческого старосты. Подойдя к нужной калитке, посол Его
императорского величества, господин Ли Ван Вэй стукнул несколько раз витым
железным кольцом.
— Кто там? — послышался неприветливый бабий голос из-за высоких ворот.
— Мне нужен Михаил, — вежливо ответил Мастер.
— Нету Мишки. В Енисейск за товаром уехамши.
— А когда он вернется?
— Да кто ж ево знат — неделю проездит, не то и две.
— Кто-нибудь его заменяет в торговле?
— Никто не заменят — то дела евонные. Иди отсель, мил человек, не знам я
ничево.
Навестив Чена, Мастер направился к Малому городу. Пройдя Посад, он вышел к
открытому месту, где рядами были вкопаны вертикальные столбы — надолбы. За
надолбами шел глубокий ров, за которым поднималась высокая крепостная стена.
Верхняя часть ее выступала вперед, образуя боевые навесы —
обламы
.
Тяжелые серебристо-серые бревна отчетливо рисовались в густом синем небе,
дальние башни — квадратные, с четырехскатными тесовыми крышами и малыми
островерхими башенками наверху, — виделись уже туманно-голубыми,
полурастворенными в теплом воздухе. В центральной Преображенской башне были
открыты ворота, сбитые из листвяжных плах в три пальца толщиной, стянутых
широкими железными полосами и скобами.
— Куды прешь? — опустив бердыш, поинтересовался воротный.
— Мне к воеводе, по важному делу.
— Сабля али пистоль при себе имется?
— Вот. — Китаец показал широкую китайскую саблю в черных кожаных ножнах с
узорными бронзовыми петлями. — Но я не воин и не умею рубиться, как вы,
доблестный альт.
Караульный поскреб в затылке.
— Ладно, проходь.
Войдя в ворота, китаец внимательно огляделся, накрепко запоминая
увиденное. Рубленые крепостные стены, или
городни
, образовывали внутри стены
прямоугольные клети, заполненные хозяйственными, складскими, а частью жилыми
помещениями крепостного гарнизона. Внутри острога стояло несколько строений:
съезжая изба
— крепостная тюрьма,
приказная изба
— воеводская канцелярия,
государевы анбары
— склады собранной пушной дани, где она хранилась перед
отправкой в Москву. Еще в остроге имелась рубленая церковь и
жилая изба
, в
которой жили
аманаты
— заложники туземных данников. Во всем чувствовались
сила и порядок крепости, готовой в любой момент сесть в осаду. Немного постояв,
господин Ли Ван Вэй решительно направился к приказной избе.
После ухода Мастера, еще немного соснув в балаганчике, Чен ополоснул лицо
в потеплевшей енисейской воде, подошел к уже знакомому пристанскому сторожу,
дал тому копейку и поручил поглядывать за лодкой. Сам же направился в город. По
описанию господина Ли Ван Вэя найдя вчерашний кабак, Чен вошел внутрь и взял
чекушку у целовальника, предложив и тому выпить.
— Не пью я до обедни. Жена узнат, враз во власы вцепится — аспид, не баба!
— Сочувствую. Ну, тогда твое здоровье!
— Буди и ты здрав, коль человек хороший.
— А если плохой?
— А плохой дак подохни, я жалеть не буду.
— Понял. А вот вчера у вас в чуланчике был один плохой, Гришкой звали. Он
как, жив еще?
— Да што ж ему, варнаку, зделатца? Чен набулькал еще стаканчик.
— Хотелось бы с ним потолковать.
— Толкуй, мне што?
Он открыл дверь чуланчика:
—— Гришка, подыми харю-то! Дело до тебя есть.
Спящий мордой вниз Жиган поднял кудлатую голову, небрежно перемотанную
какой-то тряпкой:
— Вина дай, — прохрипел он спросонья.
— Пожалуйста. — Чен с улыбкой поднес налитый стаканчик.
Тот опрокинул, дернув выступающим кадыком:
— Ишшо!
— Вот. — Чен снова поднес ему, теперь только треть стакана. — Остальное
после нашего разговора.
— Чево надоть?
— Судя по вашему виду, вы деловой человек.
— Ча-а-во? — непонимающе протянул Жиган.
— Выропаева знаешь? — совсем другим тоном, коротко и жестко спросил Чен.
— Кто ж Мишку не знат. Шшипнуть ево, што ль?
— Бабу свою щипай. Знаешь, чем торгует Выропаев?
— Дак много чем...
— А мне много не надо. Ты что, еще не понял?
— Бона што... — догадавшись, протянул чернявый, —хошь
слово и дело
государево
? На остроге прознают, враз на дыбу подвесят!
— Не узнают. А мы не поскупимся. Давай еще, — плеснул он в стакан, — и я с
тобой.
— Припасу у меня нету...
— А сами пищали? — Чен сел на солому рядом с Жиганом.
— Рушницы-то? Поишшем. Казакам на острог невдаве новые прислали —
кремневки
. Хороши, собаки! Дак они стары-то пишшали,
фитильные
, по указу и
поломали.
— Все поломали?
— По росписи все. — Жиган помотал головой, что-то соображая. — Значится,
двадцать
фитильных
, по два рубли за штуку. Годится?
— Пойдет. — Чен поднялся.
— Погодь! Окромя денег, ты мне добро зделашь.
— Что за добро?
— Вишь, как меня, — показал он на замотанную голову, — моим же бутылом
приложили. Курвенок один. Дак ты тово курвенка мне подвесть должен, я ему из
спины ремни резать буду. А иначе те рушниц не видать, а видать
слово и дело
.
Понял?
— Откуда ты знаешь, что я с ним знаком?
— Толкуй! Дак ты понял?
Чен погладил широкий выбритый лоб.
— Договорились. Как ты дашь знать, что товар готов?
— Уж дам, не беспокойсь!
Оставив Гришке бутылку, Чен в раздумье вышел на улицу. Сдать Андрея?
Плохо. Очень плохо. А если по-другому не получится? Так или иначе, надо было
говорить с Мастером.
Пройдя одежный ряд, Андрей почувствовал запах пота, услышал негромкое
ржанье конского ряда. В ряду стояли разные кони: коренастые злые киргизы из
хоорайских степей, северорусские Пегашки и Карьки, приведенные в далекую Сибирь
из Холмогорья, дорогие аргамаки, пригнанные из Средней Азии. Засмотревшись на
лошадей, Андрей лишь в последний момент почувствовал бросок чьей-то тени ему
под ноги. Не раздумывая, он ушел кувырком. Больная левая рука несколько
задержалась с подкатом, и запястье, защищенное кольчужным браслетом, попало под
удар ножа. Острый конец оцарапал руку, но не более того. Вскочив, Андрей увидел
одного из вчерашних Гришкиных дружков, готового снова броситься с ножом.
Вопрос первый: один ли он здесь? Это вряд ли. Топором в спину, колом по
загривку — запросто. Андрей крутнул головой, осматриваясь, и вдруг узкая черная
петля змеей захлестнула Тришкиного дружка. Тот выронил нож, грохнулся, и его
тут же поволокло по грязи. Андрей поднял глаза — и увидел сухощавого азиата в
простом темном халате и матерчатой кыргызской шляпе с загнутыми ушами.
— Кистим!! Вот те на! Ты как здесь? — не скрывая удивления, воскликнул
Шинкарев.
— Ярмарка, — пожав плечами, спокойно ответил тот, — коней продаем.
Брезгливо сдернув аркан, он медленно сматывал его, пока нападавший уползал
куда-то, пробираясь меж конскими ногами, весь перепачканный пылью и навозом.
— Пойдем, айрану выпьем. Поговорить надо, — предложил Кистим.
— Пойдем.
Кистим спешился, и они с Андреем отошли к юрте, поставленной недалеко от
конского ряда. Внутри, за войлочной полостью гомон ярмарки мгновенно отступил
куда-то. Тут было чисто, сумрачно, приятно пахло овечьей шерстью. Кистим достал
кожаный мех с айраном и пригласил Андрея присесть на кошму.
Приказная изба была одноэтажной, но высокой, поставленной на подклет.
Внутрь вела крытая лестница с навесом над крыльцом. В передней горнице,
приемной
воеводы, по стенам стояли лавки. Сейчас горница была пуста, сквозь
дверь, приоткрытую во вторую горницу, где работали воевода с подьячим (дьяка
Красноярску не полагалось no-малости), виделся длинный стол и деревянный
стул-складень, на котором лежала баранья шкура. В углу комнаты была устроена
большая печь, облицованная муравленными изразцами, доставленными из России, —
на блестящих квадратах гарцевали всадники с копьями, скалились диковинные звери
с рогами, широко распустили паруса круглые голландские кораблики.
Воевода Никита Иванович Карамышев, одетый в серый кафтан с длинным
отложным воротником в мелкую синюю клетку, был густобород, высок и широкоплеч.
Над пушистыми усами нависал широкий
утиный
нос, маленькие глаза прятались под
тяжелыми бровями.
Воевода диктовал письмо в Тюмень, о постоянной острожной напасти —
кыргызах:
...По вся годы в работное и летнее время хлебного жнитва и сенокосу
приходят кыргызы под Красноярской войною, а в иные времена посылают для отгону
всякого скота малое число воровских улусных людей, селы и деревни жгут и всякий
скот отгоняют, и людей побивают...
Темно-золотистые пластинки слюды, вставленной в свинцовые переплеты,
пропускали мало света, и потому у стола подьячего одна оконная створка была
распахнута. На столе были разложены принадлежности для письма: стопа нарезанной
чистой бумаги, медная чернильница с пером, баночка с киноварью для заглавных
буквиц, песочница с мелким песком, чистая тряпица — обтирать перо. Написав
оригинал документа —
отписку
и архивную копию—
список
, подьячий посыпал их
мелким песком, затем сдул его и передал документы на подпись.
— Все, што ль, на севодни? — подписывая, спросил воевода. — А то на
ярмонку сходить.
— Один сидит, вродь как не нашенский, — кивком головы указал подьячий.
— Пушшай заходит.
Вежливо поклонившись в дверях, господин Ли Ван Вэй прошел в присутствие и
сел на табуретку, придвинутую к столу.
— Назовись — кто таков, откуль прибыл? — приказал воевода.
Господин Ли Ван Вэй представился, подьячий записал аккуратно.
— Ну, и што у тя за дело?
— Будучи проездом у кыргызского хана, слышал я, что один из ясачных
качинских родов собирается отойти в степь. Хан уже выделил им землю.
— Ох, шатуны ети... — вздохнул воевода, — прям беда с имя. А што за род и
куды пойтить намылился?
— Скоро в Красноярский острог должен прибыть мой человек, он сообщит
точнее, а я без задержки передам.
— А я вот слыхал, што войско хан собирает. Ста-ло-ть, жди ево вскорости.
А?
Простодушные глаза воеводы встретились с веселыми и честными глазами
китайца — похоже, собеседники оказались достойными друг друга.
— Собирает, но против джунгар. Джунгарский хунтайджи намерен отправить
войско на Хоорай,
— Вот оно што... — покачал головой Никита Иванович, — а как же Алтын-ханы
мунгальские? Кыргы-зы ж у мунгалов под рукой ходют.
— Монголия слабеет, достопочтимый воевода, Джунгария же с каждым днем
усиливается. Но кыргызы боятся джунгар и не хотят видеть их своими господами, —
вежливо пояснил господин Ли Ван Вэй.
— Правильно боятся. Слышь-ка, — воевода грузно обернулся к подьячему, — ты
не пиши пока, а што написал, то порви. Уж больно дело темное. А не врешь ты? —
снова обратился он к китайцу. — Зачем те нас-то упреждать?
— Исключительно в порядке доброй воли, проявляемой императором Китая по
отношению к дружественной Московии.
— Уж конешно, без вас тут никак. Пусти козла в огород...
— Чтобы вы могли удостовериться в нашей искренности, я намереваюсь
сообщить вам следующее... — низко наклонившись к уху воеводы, господин Ли Ван
Вэй тихо прошептал что-то.
Воевода задумался, потом ответил:
— Ладно, глянем, каков ты гусь. А коли врешь, дак на дыбу подвесим, у нас
это не долго. Понял?
— Вполне. На этом разрешите откланяться, достопочтимый воевода.
Китаец поклонился.
— Иди уж, — махнул рукой Никита Иванович, — один черт не по Уставу
посольскому кланяться, ни большой, ни малый поклон не разбирать. Ох вы,
бусурмане... — Воевода зевнул, перекрестив рот. — Ладно, на ярмонку пойду.
Усмехнувшись в редкие усы при поклоне, китаец отступил в переднюю горницу,
воевода вышел за ним на крыльцо. Яркий день разогрелся. Над темными острожными
стенами, в голубой выси плавала вершина Караульной сопки, подрагивая в горячем
воздухе. По крепостному двору, заросшему низкой травой, шел высокий худой
человек в иноземном наряде — темном суконном кафтане и высоких
сапогах-ботфортах с начищенными латунными пряжками.
— Бона, глянь-ка, — указал воевода господину Ли Ван Вэю, — немец наш
шкандыбат, Францем зовут. У ляхов был, по хохлам из пушек палил, да взяли ево
под Белой Церковью. Богдашка Хмельницкий взял, гетман хохляцкий. Слыхал,
небось, про такого?
— При императорском дворе известно про Хмельницкого и унию Московии с
Украиной.
— Ну куды ни плюнь, все-то вы знаете!
— Мир тесен, достопочтимый воевода. А это ваш единственный человек с
польской войны?
— Ишшо полковник хохляцкий есть, Васька Многогрешный. За татьбу невдаве
прислан, ноне в клети сидит. Думаю вот, што с им делать. Слышь, Франтиш-ка, как
дела у тя?
Франц подошел, щелкнул каблуками.
— Das ist Ordimg! Порьядок!
— A y нас вон кыштыми в степь подалися. Што делать-то будем?
— Kommand слать, Herr Kommendant! Кыштым должен arbeiten! А на кыргыза
рейтар надо.
— Ну, это ты врешь! Рейтар кыргызина в поле нипочем не достанет — тяжел
больно. Тут гусары надобны, как у поляков, да где ж их взять-то? Ладно, —
обернулся воевода к китайцу, — скоро увидим, врешь ты аль нет. Иди покуль,
глянь на ярмонку нашу, а я с тобой не пойду — на остроге ишшо пройтись надобно.
— Ну, как твоя жена? — спросил Андрей, приняв от Кистима пиалу с белым
айраном.
— Боится. Войны боится.
— Вы уйдете в степь?
— Думаем вот, как лучше. Может, сюда, на Красный Яр, если казаки от
кыргызов помогут.
— Зачем вам от кыргызов помогать? Вы же друзья с ними. Ты, вон, к хану
ездил.
— Ездил, да... — вздохнул Кистим, — можно и к хану. Только скоро в степь
джунгары придут, скажут:
Давай ясак, давай людей, много людей — женщин для
работы, мужчин для войска
. Кыргызы в Джунгарию не пойдут, нас пошлют.
Вроде все сходится — и Ши-фу говорил о том же
.
— Ну, а я тебе зачем?
— К воеводе пойдем. Скажу, чтобы сюда, на Красный Яр, нас пустил. Ты
по-русски говоришь, помогать будешь. Пойдем?
— Пойдем, почему нет?
— А как твое дело?
— Какое дело? — не понял Андрей.
— Ты от своего народа приехал, ханьца увидеть. Что решили? Вместе с урусом
воевать?
Точно!
— Андрей же зимой послом представился. Сейчас он решил
отстраниться.
— Что должен был сказать, то сказал. А так я же лекарь, о лекарском деле
говорить приехал. Травами ханьцы лечат, я не умею.
— Травы да, хорошо будет, — с готовностью согласился Кистим, вероятно, так
же не поверив ему, как не поверил и зимой.
Выйдя из юрты и перейдя торг, они прошли узкой улочкой, изогнувшейся в
направлении Малого города. Вглядевшись в народ, входящий-выходящий из острога,
Кистим вдруг резко завернул обратно.
— Ты чего? — удивленно рпросил Андрей.
— Так, дело одно забыл. Завтра к воеводе пойдем.
Андрей увидел Мастера, выходящего из крепостных ворот. Дело в этом?
— А где встретимся? — спросил он Кистима.
— У коней. Иди, иди — завтра пойдем!
Пожав плечами, Шинкарев повернулся было, но Кистим остановил его:
— Адерей!
— Что еще?
Кистим помялся, не решаясь сказать, потом произнес:
— Узнай, зачем твой ханец к воеводе ходил. Мне скажи завтра, хорошо?
— Попробую. Ладно, пойду я.
Андрей перешел открытое место перед крепостными стенами и подошел к
китайцу.
— Добрый день, Ши-фу!
— А, это ты, — ответил китаец, судя по голосу, явно пребывающий в хорошем
настроении, — пошли, на рынке потолкаемся.
— Угадайте, кто здесь? — поддержав веселый тон, спросил Андрей.
— Ну?
— Кистим. Коней продает.
— Ты с ним говорил? — Мастер быстро обернулся, глаза его вдруг стали
серьезными и жесткими.
— Конечно, говорил. Вот только что.
— О чем? — веселье исчезло и в голосе.
— Он собирается к воеводе, говорить о переходе своего рода под Красный Яр.
— Вот как...
Они снова вошли на торг, проталкиваясь сквозь толпу.
— Как ты думаешь, — выйдя на свободный пятачок, снова спросил Мастер, —
правду он говорит или просто отвлекает внимание красноярцев, выигрывая время
для перехода в Хоорай?
— Он говорил, что его род боится уходить в степь из-за джунгар. Но когда
Кистим увидел вас выходящим из ворот, он вдруг отказался идти к воеводе. А вы
были у воеводы?
— Был. Так, ничего интересного, — в голосе китайца снова появилось
веселое, ничем не омраченное спокойствие. — О, да тут цирк! Давай-ка глянем.
В окружении плотного кольца зевак, сквозь которых они с трудом
протолкались в первый ряд, широкими крадущимися шагами прохаживался Чен. Его
гладкий смуглый торс, мощный, но почти лишенный мускульного рельефа, двигался
волнообразно, словно пропуская через себя невидимые импульсы. Отставив какую-то
чашечку, он закинул голову, поднеся ко рту тлеющий фитиль, и изо рта его
вырвалась длинная струя пламени. Зеваки ахнули и тут же, протягивая старую
войлочную шляпу, по кругу побежала шустрая целовальникова Малашка.
— Кидай денежку-то, сюды кидай, што гляделки выпучил! — строго внушала она
зрителям, дергая их за полы. Позвякивая тяжело и солидно, шляпа уже оттягивала
тонкие девчоночьи руки.
— А сейчас —
железная рубаха
! — объявил Чен следующий номер.
В кольцо зрителей вошел здоровенный мужик, волоча за собой длинную,
груботесаную оглоблю.
— Зашибу-кось... — с сомнением протянул он, оглядывая Чена.
— Давай, давай!
Чен слегка наклонил голову, мужик размахнулся и, крякнув, что есть силы
опустил лесину на бритый китайский лоб. Хрясь! — толстая оглобля переломилась,
отлетевшей половиной чуть не пришибив какую-то бабу, а Чен, присев в коленях и
приставив кулаки к бокам, взревел, как дикий зверь, и тут же снова отправил
девчонку по кругу.
— Мне Крыса говорила... — попытался вспомнить Андрей, коснувшись пальцами
виска, —
Миру нужны люди с чугунными лбами
. По ее словам, так сказал Альберт
Швейцер.
— По-моему, он имел в виду нечто иное, — ответил господин Ли Ван Вэй,
глядя на лоб Чена, на котором оглобля не оставила никаких следов.
— Эй, Чен! — Мастер коротко и резко щелкнул пальцами. — Концерт окончен!
Поклонившись зрителям, Чен вышел из круга, при этом легким, почти
неуловимым движением смахнул с пояса чей-то кожаный полукруглый кошелек,
украшенный выдавленными полосками.
Выйдя с торжища, все четверо (девчонка уцепилась за руку Мастера, к
которому она еще вчера почувствовала расположение) направились уже проторенной
дорогой — в кабак.
Русские денежки семнадцатого века — легкие и тонкие, как овальные
лепесточки, — были высыпаны на стойку и справедливо поделены между
целовальником и компанией.
— Это называется:
Из ничего сотворить нечто
, — с довольным видом
произнес господин Ли Ван Вэй, ссыпая деньги в изящный кошелек арабской работы.
На стол выставили бутыль и сибирскую снедь — пельмени, мясо жареное, рыбу
соленую, пироги, ш
...Поділитися у соцмережах
