Жанр: Боевик
Китайская петля
...учим и мягким, другой поменьше —
походный тючок из крепкой дорогой кожи. Не доезжая до ханской юрты, воин
швырнул мешки на землю, подбежавшие стражники ударили пленных по ногам,
заставив их встать на колени, а потом и согнуть спину, опустив лица в сухую
пыль. Именно так положено было стоять перед ханской юртой, в которую направился
на доклад десятник — предводитель взявшего их конного отряда.
Жених с невестой — Кистим и Ханаа, — окруженные всадниками, подъехали к
большой войлочной юрте, у входа которой показалась женщина, повязанная платком,
— мать Ханаа. Рядом с ней стоял пожилой мужчина — дядя Ханаа, брат ее убитого
отца, который стал теперь
башлыком
— главой рода и по совместительству
старостой селенья. Все спешились, молодые вышли вперед. Кистим вынул из мешка и
подал дяде
хысхылых
— убитого им фламинго, на которого он надел красную
сатиновую рубашку, а голову повязал таким же красным платком. Одетая птица
выглядела забавно, но все сохраняли полную серьезность, пока Кистим,
поклонившись в ноги, произносил ритуальную просьбу о благословении брака:
Мы пришли просить пестрого коня, чтобы ездить в гости.
Мы пришли просить белую корову, чтобы из ее молока делать айран.
Мы пришли просить посуду для продуктов.
У нас нет курицы, которая бы кудахтала.
У нас нет собаки, которая бы лаяла.
Ничего не поняв из сказанного, Андрей встал поодаль. Невесту между тем
увели в юрту, где женщины расплели ее девичью прическу, состоящую из множества
косичек, и уложили волосы в две толстые косы. В уши ей вдели специальные
серьги, положенные только замужним, — с тремя розово-красными коралловыми
бусинами, арабской серебряной монетой и шелковой кисточкой на конце.
Мужчины расстелили на земле войлоки, готовя место для свадебного обеда.
Все делалось быстро и скромно, так как Кистим не уплатил положенный обычаем
выкуп. Решено было, что свадьбу догуляют после, когда род жениха переселится в
Хоорай, а пока что невеста отправится погостить у его родных.
Когда улыбающаяся Ханаа показалась из юрты, на ней был наряд молодой
замужней женщины — распашной кафтан из тонкого черного сукна, поверх которого
праздничная безрукавка. Молодые устроились на подушках во главе стола, когда
подошедший Андрей вручил невесте букет ирисов. Чуть замешкавшись и пожав
плечами, Ханаа взяла цветы, вдыхая их несильный, но резкий лекарственный запах.
Ишь ты, какая. Хакасочка
,— усмехнулся чему-то Андрей, глядя на невесту. В
этот момент она была чудо как хороша — черная бархатная шапочка чуть сдвинута
на чистый лоб, правильный овал лица, зарозовев по мягким, еще детским щекам,
склонился к крупным фиолетовым лепесткам. Приоткрыв твердые белые зубки, полные
губы растянулись в неуверенной еще, но радостной улыбке ожидания, в лад которой
черные глаза блеснули разгорающейся женской страстью, тут же притушенной
густыми загнутыми ресницами. Легкий выдох — и женский пламень отлетел до поры
легким облачком, а перед гостями снова сидела девочка, породистая таинственной
древней породой — ее круглые груди туго выгнули расшитую безрукавку, а гладкие
бедра трепетали в ожидании часа, когда они раздвинутся под тем, кто рядом с ней
на свадебном пиру.
После нескольких чашек араки мысли Андрея поплыли — он снова видел
смеющуюся невесту, которая склонилась к плечу жениха, потом Таню, потом
испуганную москвичку, потом иных девушек и женщин, столь непредставимо далеких
в пространстве и времени, — и непривычные слезы вдруг навернулись ему на глаза.
Ему было грустно и хорошо — так, наверное, и положено плыть во хмелю
пространственной русской душе.
Глава двадцать шестая
Клинки енисейских кыргызов были известны на всем Востоке:
пробивают кожу
носорога
— так говорили о них арабы. Сами кыргызы воинами были хоть куда —
зело свирепы и воисты
— писал московский хронограф. Был таким и нынешний хан
Ишинэ — не степной разбойничий царек, а наследник великих дел и царств. Всю
свою молодость резался он, точно волк, то с русскими на севере, то с урянхами в
Саянах, вновь и вновь приводил к покорности кыштымов-данников: северных
качинцев, степных сагайцев, таинственных саянских тофаларов. Не раз бывал он
под Красноярском, и невзятая эта крепость до сих пор торчала занозой,
преграждая выход с гор на простор Енисейской лесостепи. Смети, сожги ее — и
покатится степная лава до самого Енисейска, а там поднимутся эвенки, подойдут
буряты по Ангаре, заволнуются якуты на Лене. И это лишь начало, за которым
двинутся настоящие силы — ударят джунгары из Семиречья, перейдут Амур Маньчжуры
с китайцами. Объединись сибирские народы — ив месяц вырежут по Сибири
орысов
,
останется у них Тюмень с Тобольском, а то и вовсе покатятся за Уральский
камень, откуда принес их черный бог Эрлик-хан. И третьего не дано — либо мы их,
либо они нас...
Так думал кыргызский хан, покачивая в руках маленький кубок, расширяющийся
узорными лепестками-гранями. Старое потемневшее серебро, усеянное пылью веков,
переливалось рыжими бликами горящего очага. На гранях отчеканены тигры и олени,
а основание обведено круглой уйгурской вязью:
Держа сей сверкающий кубок, я,
Толыт, познал счастье
. Кем был тот Толыт, хану неведомо — древен был кубок,
еще тех времен, когда кыргызы, перейдя Саяны и разгромив уйгуров-манихеев,
двести лет господствовали над всей Центральной Азией. Восемьсот лет прошло с
тех пор, много воды утекло в холодном Енисее. У хана было круглое лицо с черной
седеющей бородкой, тяжелые плечи и кривые ноги степного воина, хотя тело его
понемногу оплывало — сам в битвы не ходил, а пища была сладкой, жены покорными.
Но глаза по-прежнему глядели остро. Хоть черные они, а не желтые, как у волка,
но время от времени хищно, по-волчьи впивались в глаза китайского господина Ли
Ван Вэя, сидящего напротив на шерстяном петельчатом ковре. У китайца глаза были
узкими и веселыми, а в улыбке никакой хитрости. Зачем ему хитрить — он открыт
для правды, спрашивайте, о чем хотите!
— Прошу извинить моих воинов за непочтительность, господин Ли Ван Вэй, —
прижав руку к груди, вежливо извинился хан.
— Вам не за что извиняться, достопочтимый хан. То была лишь необходимая
предосторожность.
— Именно она заставляет меня спросить, что именно посол великой Империи
делал на водах Кима, передвигаясь в столь утлом суденышке? — все так же вежливо
спросил Ишинэ.
— Сие есть прискорбное следствие нападения степных разбойников на мирных
китайских подданных, стремившихся доставить в ваши пределы лучший чай, что
производят плантации Цзяннани и Хебэя.
— Стыд и позор для нас! Считайте, что головы разбойников уже торчат на
позорных шестах.
Китаец с легким поклоном принял любезность хана.
— Однако же, — продолжил тот, — не могу не признаться, что ваше появление
на грузовом судне еще менее объяснимо для меня. Согласно нашему соизволению, вы
же... — Хан пытался вспомнить, каков был предлог для задержки китайца в
пределах Хоорая.
— Совершенно верно, изучал целебные свойства соленого озера, пока кочующий
там род, давший мне пристанище, не подвергся злодейскому набегу горных урянхов,
поддержанных жестокими мунгалами. Увидев страдания ваших бедных
соотечественников, я не мог не оказать им посильной поддержки.
— Да, Ханза-чазоол мне докладывал. Правда, он считал, что вы погибли,
прикрывая отход.
— Как видите, слухи о нашей смерти оказались несколько преувеличенными, —
усмехнувшись уголком рта, заметил господин Ли Ван Вэй.
— Что ж, я рад, — ответил хан без особой, впрочем, радости.
— Ханза-чазоол отважный воин и мудрый начальник, — заметил Мастер.
— Вы так думаете? Однако он понес потери, хотя скоро нам понадобится
каждый воин, — задумчиво проговорил Ишинэ.
— Уже не как частное лицо, но как представитель Его императорского
величества осмелюсь спросить — в каких именно землях понадобятся вам воины? Или
это секрет?
— У нас нет секретов перед послом великой державы. Но и выбора у нас нет —
в который раз мы пойдем на север. Можем ли мы рассчитывать на помощь Китая в
войне с урусами?
— Официально, думаю, нет — между Китаем и Россией сейчас перемирие. Однако
вы должны знать, что взорванное разбойниками судно везло не только чай. Потому
я и оказался на нем, желая лично проследить за доставкой груза.
— Да, пороха у нас мало. И пищалей мало, а пушек совсем нет. Казаки в
степь не идут, стреляют из пушек с деревянных стен. Что могут мои воины под
стенами?! — Хан слегка пристукнул кулаком по колену.
Господин Ли Ван Вэй замолк на минуту, затем спросил, тщательно подбирая
слова:
— Все дело лишь в Красноярском остроге?
Волчьи глаза Ишинэ снова впились в честные и веселые глаза китайца.
— В том-то и дело, что нет! Наша страна еще с Чинрисовых времен была
данником монгольских Алтын-ханов. Монголы грабят, конечно, но мы с ними
уживались. С урусами договориться невозможно — они плюют на договора и строят в
наших землях острог за острогом. Однако до сих пор мы отбивались от урусов,
даже ходили на них.
— Что-то изменилось? — подчеркнуто спокойно спросил китаец.
— Изменилось... — горько подтвердил хан, — Монголия год от года слабеет, в
ней сильная засуха. Это значит, что войну с Джунгарией она проиграет. Джун-гары
уже разгромили монголов в большой битве на Алтае, в верховьях Чулышман-реки.
При этом погибла наша тяжелая конница, которую мы вынуждены были предоставить
Алтын-хану. Значит, скоро война придет и в наши степи. Пока джунгар держит то,
что они не знают путей через Саяны, где главные перевалы перекрыты нашими
заставами.
— Если джунгарский хунтайши решится на вторжение, достаточно ли в Хоорае
сил, чтобы противостоять и ему, и русским одновременно?
— Куда там... — махнул рукой хан Ишинэ, — даже на одних джунгар сил не
хватит. Как тут быть?
— Как говорят в Китае:
Тот, кто хорошо ведет войну, подобен змее с гор
Чанышшь: ударишь ее по голове — она бьет хвостом, ударишь по хвосту — она бьет
головой, ударишь в центре — бьет головой и хвостом
.
— Легко сказать! Не будь Красноярского острога, мы бы ушли на север, в
Енисейскую степь, да там и отсиделись. Но пока выход с гор запирают урусы, туда
нам дороги нет.
— А покориться русским?
— Покориться?! — Голос хана даже захрипел от ненависти, — да не будь вы...
— Нижайше прошу извинить меня, достопочтимый хан, — низко склонился
господин Ли Ван Вэй. — Мог бы лично я чем-то помочь вам? Учитывая мои планы
посетить Красноярский острог, где, как известно, вскоре состоится ярмарка.
— Помочь? — Хан глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Ярмарка? С чем же вы
поедете? Нужны лошади, еда, хоть какой-то товар для продажи.
— Осмелюсь напомнить о вашем интересе к моему Белому, хоть и не
высказанному вами явно. Не мог бы я обменять этого коня на некоторое количество
товаров и припасов, необходимых для поездки?
— Жаль, что нет еще и Рыжего... Конечно, господин посол, я буду счастлив
принять Белого, в свою очередь снабдив вас всем необходимым. Но где же этот
конь?
— Сейчас он у соленого озера, с моим слугой. Если не возражаете, я
отправлю за ним второго слугу, правда, ему нужны лошадь и провожатый.
— Ему дадут. А мы пока обсудим, что вы можете сделать для нас.
По приказу хана Чену развязали руки, после чего с ним кратко побеседовал
Мастер. Затем Чену подвели коня, и через несколько минут стук копыт уже стих за
ближайшим степным пригорком.
Ханзы-чазоола в этот момент в ханской ставке не было, его ставка была
южнее, у Батеневского кряжа, надвое разрезающего хакасские степи. Все свидетели
посещения пещеры с золотым истуканом, кроме Андрея с Мастером, к тому моменту
были уже мертвы.
Выбравшись из импровизированной палатки — куска войлока, натянутого на две
кривые палки, — Андрей сел у входа, протирая заплывшие глаза и скребя в
отросшей лохматой бороде. Ему не спалось. Рука болела. Да и холодно. Во рту
было сухо, голова тяжелая.
„Пахпыр" у меня, похмелье. Тьфу, пакость, совсем
окиргизился, по-ихнему заговорил
.
В сером тумане был неясно виден Белый, пощипывающий редкую траву.
Я хоть
вел-то себя прилично?
— он быстро ощупал тело. Похоже, не совсем — один глаз
заплыл, костяшки правого кулака сбиты вполне характерным образом — явно о
чью-то морду.
Но вспомнить как-то не получалось.
Ладно, что за свадьба без драки
.
Помахивая тяжелым хвостом, подошла здоровенная овчарка-волкодав,
охраняющая табун. Сунулась черной утюгообразной мордой, ткнув холодным носом,
как своего.
— Чего тебе, собачка?
Овчарка лизнула его розовым языком, не торопясь, пошла вниз, где у реки,
смазанные туманом, виднелись темные силуэты пасущихся лошадей.
— Умыться предлагаешь? Пр-р-а-авильная мысль!
Вслед за собакой Андрей спустился к речке, напился студеной воды,
зачерпывая ее горстями, затем полил себе на затылок. Завершил все чисткой зубов
с помощью сломанной веточки — рот наполнился водяной стынью, резким привкусом
древесного сока. С мокрых волос капало, влажный утренний воздух выбил прокисший
водочный смрад, заполнив грудь холодным запахом степи. Кое-как ополоснувшись до
пояса, Андрей поднялся к палатке, соображая, что за день ему предстоит.
Так...
а, вспомнил! — пацана подлечить надо. Ладно, сейчас и поедем
. Может быть, там
же удастся и похмелиться, согласно закону магии:
Подобное воздействует на
подобное
. Андрей свернул палатку, приторочил к седлу все, включая кривые
палки, потом выехал на гору и двинулся в селение.
Постепенно всплывали картины вчерашней гулянки. Помнится, в компании
воинов, с которыми Андрей шел на перевал, они взялись пить местную водку.
Кистим сидел с невестой, так что переводчика у Шинкарева не было, он лишь
пытался- на слух определить немногие знакомые слова. Чаще всего мелькало
название Красноярского острога — Кзыл-Яр-Тура, при этом рты говоривших
ощеривались с каким-то злобным сладострастием, черные глаза вспыхивали в
предвкушении. Вся эта вековая, клокочущая ненависть к
орыс-ит
—
русским
собакам
(Андрей уже знал это слово) как-то странно соотносилась с объектом
этой ненависти — крохотными белыми бугорочками, стоящими на краю бескрайней
тайги. В них-то и было все дело?
Внезапно до него дошло, что это самое слово обращено к нему — ощеренный
рот орал ему что-то, горящие глаза-щелочки впились в его глаза. Тряхнув
захмелевшей головой, Андрей узнал воина, который тащил его на аркане от озера —
для того, чтобы сбросить в яму.
— Орыс-ит! — визжал кыргыз, тыча в него пальцем, затем ребром ладони
провел себе по горлу.
И это было знакомо. Такое ему говорили не раз. Чеченцы, например, кричали:
гяске!
—
козел!
. Какой-то пьяный финн назвал его
русея
—
русак
, главное
оскорбление времен Зимней войны. Эстонцы говорили
вене вярт
—
русское
дерьмо
; хохлы и поляки —
кацап
. Слова были разные, суть их одна —
предлагалось почувствовать себя дерьмом, если ты имел несчастье родиться
великороссом. Отвечал Андрей по-разному — иногда матом в лицо, иногда пулей в
глотку, иногда кулаком в зубы. Но часто приходилось молчать.
Он и сейчас решил не связываться с дураком — уехать в степь, поставить
палатку и завалиться спать, благо всю ночь провел в седле. Но просто так уйти
не удалось — резко опустив руку от горла, кыргызин плеснул недопитую араку из
своей чашки в лицо Андрею. Попади он — и Андрей ослеп бы на пару минут из-за
действия спирта, а что бы сделали со слепым, можно только догадываться. Андрей
успел отдернуть голову, и струя местной самогонки пролетела мимо. А вот его
кулак попал точно — и кыргыз завалился назад, дрыгая ногами. Дальше Андрей
помнил плохо: замелькали кулаки, руки, ноги, кто-то кричал, визжали бабы...
потом хлопнула чья-то плеть, разгоняя дерущихся, в результате он все-таки
уехал. Уехать-то он уехал, но при этом не заметил важной вещи. Один из воинов,
тоже ходивший на перевал, быстро оседлал коня и поскакал на юг. Именно там, у
одного из небольших озер, была в тот момент ставка чазоола.
Сейчас, подъезжая к селенью, Андрей решил сделать вид, будто накануне
ничего не произошло. Спешившись у юрты, от которой лишь вчера увез невесту, он
отодвинул войлочную полость, громко окликнув:
— Салям алейкум! Хозяева дома?
— Заходи, Адерей, — послышался спокойный голос Кистима, — садись, поешь.
Кроме Кистима, в юрте была мать Ханаа, с низко надвинутым платком на
голове. Она готовила
корчик
— древний напиток Саяно-Алтая. Свежее коровье
молоко, взбитое длинной палочкой с войлочным кружком на конце, женщина
поставила на медленный огонь и перед самым кипеньем слила в большой глиняный
горшок, который стала вращать до образования пены. Деревянная кружка
корчика
,
поданная Андрею, оказалась прекрасным завтраком, сразу утолив голод и жажду.
Похмеляться не потребовалось.
— Ну что, посмотрим мальчишку? — предложил он Кистиму.
— Пойдем.
Саим тихо играл в соседней юрте, опасливо поглядев на вошедших. Андрей был
не особенно силен в детском массаже, помнив лишь главное правило — массировать
только кисть, не трогая основных точек тела. Но дело твое.
— Хорошо потеет? — спросил он Кистима. Тот перевел вопрос матери мальчика.
— Плохо, — ответил Кистим. Андрей объяснил, обращаясь к нему:
— Надо потеть, легче будет. Смотри. — Он взял круглую детскую ладошку,
показывая способ массажа: мягкое нажатие большим пальцем от центральной
ладонной точки
лао
ко второму и третьему межпальцевым промежуткам.
— Вот так делать, утром и вечером. Понял?
— Подожди, матери скажу. Мы-то уезжаем.
— Когда?
— Скоро — два дня, может, три. Надо быстро ехать, поздно будет.
— Что поздно будет?
Кистим насторожился от вопроса:
— Так, ничего... Пошли, араки выпьем.
Они перешли в большую юрту, устроившись у очага с горшком араки и большим
куском кровяной колбасы.
— Почему ты ударил этого воина? — спросил Кистим через некоторое время.
— Не помню, — с ходу ответил Андрей, — пьяный был. А что, я кого-то
ударил?
— Да. Того, кто назвал тебя
русской собакой
.
— Вон оно что... а чему ты удивляешься?
— Почему ударил, если сам не русский? — пояснил Кистим. — На что обиделся?
Ну, на такие вещи Андрей уж лет пятнадцать не покупался.
— Потому и ударил, что не русский. Чего ради меня
русской собакой
обзывать?
Сейчас у него не было никакого чувства измены или внутреннего отречения от
своих. Шла привычная игра, она всегда такая.
— Вот как. — Кистим покачал головой и отвернулся к очагу, по
пепельно-черным поленьям которого перебегали рыжие язычки огня.
Через некоторое время на улице послышался стук копыт и русский оклик с
явным китайским акцентом:
— Андрей! Ты слышишь меня, презренный раб?
— Чего орешь? — Андрей высунулся из юрты. Чен гарцевал посреди пыльной
улицы на пегой киргизской лошадке. С ним был один из уланов хана.
— Слезай, тут выпить дают, — сказал Андрей.
— Вот, бери, — передал Чен повод своей пегой, — теперь ты на ней
потрюхаешь. И барахло свое сам вези.
— Ну и рожа, — заметил он, разглядывая синяк Андрея, — хорошо погуляли?
— Как положено.
Сбросив притороченную палатку, Чен прошептал Белому что-то по-китайски,
погладил по шее, оправил потник, подтянул подпругу. Белый склонил к Чену тонкую
морду, довольно фыркая.
— Господи, настоящий китайский конь! — воскликнул довольный Чен. — На
местных клячах ездить, все равно что спать с кем попало... Ладно, где тут
наливают?
Он вошел в юрту, приветствуя молодого мужа:
— Ну здорово, как там тебя — Кистим, что ли?
— Много говоришь, — спокойно ответил тот.
— — Да? А кто тут считает? Ну, за новобрачных! — Чен единым махом осушил
большую чашку араки. — Собирайся, мы уезжаем, — это уже Андрею.
— Что за срочность? А Ши-фу?
— Ши-фу не приедет. Поднимай задницу, кому сказано!
— Тоном ниже! А то сейчас подниму, в три переворота полетишь!
Чен, несколько удивленный, глянул в глаза Андрею.
— Чего это ты разгавкался? Забыл, кто тебе в будку хлеб кидает?
— А тебе кто?
На это Чен не сообразил, что ответить. Андрей тоже промолчал, отвернулся и
стал подтягивать подпругу пегой киргизской лошадки. Хочет Чен ехать на Белом,
да и хрен с ним, пусть едет! Для Андрея лошадь была и осталась лишь средством
передвижения, некоторые чувства он начал испытывать к Рыжему, но тот пропал.
Сев в седло, Андрей задержался, желая что-то сказать Кистиму и не зная что.
— Ладно, может, увидимся еще. Ты не думай, что я враг.
— Счастливой дороги! — пожелал Кистим обоим, никак не откликнувшись на
последнюю фразу Андрея. По тону было ясно, что Андрею он по-прежнему не верил.
Молодая жена его так и не показалась. Трое всадников тронули коней, и скоро и
юрты, и холмы, и озеро — все исчезло за длинной горой.
Спустя несколько часов после их отъезда, когда солнце уже стало клониться
на закат, отражаясь в багровой воде озера, в селенье ворвалась группа всадников
на взмыленных конях, посланная чазоолом. Сам он спешно направился в ханскую
ставку, куда ему, собственно, и так нужно было ехать в связи с походом на
Кзыл-Яр-Туру. Отдохнув и переменив лошадей, посланные чазоолом воины поскакали
вдогон Андрею с Ченом.
Вечером Мастер снова был в ханской юрте. По просьбе хана к нему привели на
осмотр одну из новых наложниц, жалующуюся на боли в груди. Оставшись лишь в
пестрых шелковых штанах, девушка уселась на пятки, в то время как Мастер обвел
ладонями ее крепкий крестьянский торс. Неровный свет очага скользил по налитым,
янтарного цвета грудям, чуть раскинутым на стороны и увенчанным тугими темными
сосками. Жесткие пальцы китайца слегка ощупали груди, обнаружив в одной из них
небольшое уплотнение.
— Красивая девушка, — улыбнулся господин Ли Ван Вэй. — Что, здесь болит?
Надо рожать, кормить — тогда рассосется. Воина рожай, улана...
— Благодарю вас, господин посол, — прервал его хан, бесстрастно
наблюдавший за процедурой. — А сейчас мы могли бы закончить наш разговор.
— Думаю, что утром конь будет здесь.
— Прекрасно, хотя я имел в виду не это.
— Очевидно, ваш поход на север?
— НАШ поход на север, — произнес хан с нажимом. — Если я правильно понял,
нам была предложена помощь.
— Разумеется, достопочтимый хан, разумеется! Но что именно...
— Два дела. Первое: купить для нас на Красном Яру партию пищалей и припаса
для огненного боя — пороха и пуль. Не будет припаса, шайтан с ним, купить хотя
бы ружья. Второе: вывести конных урусов за крепостные стены, под наши сабли.
— Всех? — в голосе китайца сквозило сомнение.
— Как выйдет. Хоть сотней казаков меньше будет, и то нам легче.
— Если потребуется послать-получить известие — кто поможет?
— В Кзыл-Яр-Туре есть наши люди, они помогут.
— Кто они? Им можно доверять? — спросил господин Ли Ван Вэй.
— Они урусы, но доверять им можно, — кивнул хан.
— Почему же русские вам помогают?
— Нажились под московским царем, в степь хотят, в
кыргызы
. А другие не
так молятся, оттого и в леса уходят. Говорят, сами себя жгут. На Бирюсе такая
артель стоит, лодки строит — и себе, и нам. До них доберетесь верхами, с нашим
провожатым. Купите у них лодку, коней нам вернете. За белого коня даю товару на
продажу, еды в дорогу. А поможете — век не забуду!
— Сделаю все, что смогу, достопочтимый хан. С почтительным поклоном китаец
покинул ханскую юрту, выйдя в дикую, тревожную темноту, озаренную рыжими
сполохами костров. С юга послышался слитный топот большого конного отряда —
похоже, войска уже начали стягиваться в ханскую ставку.
Над степью опустилась ночь, но трое коней все так же рысили по натоптанной
конной тропе, поднимаясь и спускаясь на пологих увалах. Всадники ехали молча,
подремывая, говорить не было желания. Темные склоны сливались с небом, вдоль
слабо сереющей дороги проходили черные тени могильных плит. Для Андрея все они
были одинаково неразличимы, однако, не доезжая одной из них, всадник-кыргыз
вдруг придержал лошадь, вгляделся в темноту, потом привстал на стременах и
вгляделся
...Поділитися у соцмережах
