Жанр: Боевик
Гражданин тьмы
...и это бедой?
На сей раз попал - зацепило старика. Просветлел ликом в аскетических
чертах проявилось что-то детское.
- Хоть и глупость сказали, а приятно. Видно, не совсем вы потерянный для
отечества человек. Отвечу так. Мою пуповину с народом никому не оборвать, хотя
пытались, как известно, многие.
Я решил ковать железо, пока горячо.
- Неужто, Олег Яковлевич, вас сюда силой привели. Неужто осмелились?
Мыслитель бросил заполошный взгляд на кусты бузины, откуда доносились
странные повизгивания.
- Ах, сударик мой Виктор Тихонович, опять легкомыcленные слова, не
подходящие для доктора наук. Кстати, пo убеждениям вы, надеюсь, не демократ?
- Как можно... Монархист, разумеется,- возразил я c обидой.
- Тем более стыдно. Православный монархист-и такая собранность в мыслях.
Скачки несуразные. То о россиянах забота, а теперь вдруг... С чего вы взяли, что
сюда кого-то силой гонят? Откуда такие сведения?
- Разве все эти люди...- в изумлении я развел руками, - Разве они?..
Мыслитель благодушно хмыкнул.
- Добровольцы. Уверяю вас, убежденные добровольцы-общинники.
- И волейболыцики?
- Они тоже. И все прочие. Нам с вами, сударик мой, Тихон Васильевич,
выпала честь участвовать в замечательном социальном опыте. Возможно, здесь
создается прообраз будущей России. На наших глазах воплощается вековая мечта
россиянина о Белом озере, о тихой обители, где все обустроено по справедливым
Божеским законам...
Показалось, в суровых глазах мыслителя блеснули слезы, и я не выдержал,
перебил:
- Олег Яковлевич, неужели вы это всерьез? Тряхнул бородкой, на лицо
вернулось высокомерно-укоризненное выражение.
- Я, сударик мой, за всю жизню ни единого словечка не сказал шутейно, не
обдумав заранее. И не написал. Если читали мои книги, должны знать.
- Простите великодушно, сорвалось с языка... И что же будет дальше с этими
общинниками-добровольцами? Когда закончится опыт?
- Большинство вернутся в народ, просвещать темную массу. Благое дело... Вы
давеча наобум помянули проклятый режим, а я вот что скажу. У сатанят-коммунистов
тоже есть чему поучиться. Они хоть и врали безбожно, но понимали наиглавнейшую
вещь: россиянину для счастья мало кнута, ему мечта необходима. В тех же лагерях
не токмо морили людишек, но давали им и духовную пищу...
Я уже потерял надежду выведать у писателя что-либо путное и приготовился
слушать с покорным вниманием, чо нам помешали. Повизгивания в кустах вдруг
оборвались на громкой истерической ноте. На газон вывалилась натуральная коза с
тяжелым, волочащимся по земле выменем, за ней выскочила крупнотелая бабенка в
разодранном Комбинезоне и с окровавленным лицом, а следом появился хмурый,
сосредоточенный Чубайс, распаренный, будто из бани. Коза и бабенка куда-то
умчались, а великий при-ватизатор, поправив лямки, забрел к нам в беседку.
- О-о,- приветствовал его Курицын.- Все свирепству, ere, сударь мой? Все
никак не угомонитесь?
В голосе писателя зазвучали несвойственные ему почтительные интонации. Я
не удивился. Солнце сияло в полнеба трепетно дымилась зелень листвы. Морок
продолжался, и я уже не был уверен, что когда-нибудь проснусь.
Чубайс смотрел осоловелым взглядом. Вопроса не понял, но чего-то явно
ждал. Известная всему коммерческому миру статная фигура, благородное лицо как-то
особенно внушительно и загадочно выглядели на фоне хосписного пейзажа.
- Чего говорите? - выдавил он наконец, скривясь в шкодливой гримасе, с
какой обычно объявлял об отключении зимой электричества в больницах.
- Мы-то ничего не говорим,- лукаво отозвался писатель.- Лучше ты нам
скажи, Толлша, неужто никогда не пресыщаешься?
Мой тезка минуту-другую пытался осмыслить эти слова, потом произнес почти
по слогам:
- Ищу бригадира Семякина.
- Понятно,- Курицын зачем-то мне подмигнул.- Не видели мы твоего
бригадира. В процедурной он, скорее всего. Ступай в процедурную. Толя. Там тебя
уважат.
Чубайс в растерянности покачался на пороге, вдруг протянул руку и жалобно
попросил:
- Дай! Хочу.
Я не сразу сообразил, что он просит сигарету. Зато мгновенно отреагировал
писатель:
- Ни в коем случае! Уберите, спрячьте пачку.
- Почему? - удивился я,- Пусть покурит, не жалко.
- Нельзя ему, сударик мой,- пояснил мыслитель,- ни табака, ни алкоголя.
Все это снижает потенцию,- и добавил, обращаясь к реформатору: - Ступай, Толяша,
ступай с Богом. Семякин за козу два лишних тюбика подарит.
- Правда? - просиял Чубайс.
- Только попроси интеллигентно. Задницу голую покажи, Семякин это любит.
Чубайс развернулся и чуть ли не бегом припустил к корпусу.
- Ничего не понимаю,-признался я,- Кто такой Семякин? Что все это значит?
- Да нечего понимать. Семякин - его наставник... кстати, не знаю, как вы,
сударик мой, Виктор Андреевич, а эти чикагские мальчики не очень по душе. Умом
сознаю без них Россию не обустроить, ненасытные, могучие люди" цвет нации" нo не
лежит душа - и все. Есть в них какая-то чернота. Нехристи ведь они все. Чему
научат россиянина? Денежки считать? Так у него их отродясь не было и никогда не
будет. Знаете почему?
-Нет.
- Они ему противопоказаны, и он об этом знает. О-о, тут прелюбопытная
коллизия. Россиянин к денежкам тянется и приворовать горазд, но когда их много
скапливается, у него наступает как бы помрачение ума. Спешит от них скорее
избавиться, разбазарить, прокутить, спустить... Поразительные есть примеры.
Вспомните, тот же Саввушка Морозов накрутил капитал - и будто рассудком
помутился. Кому казну передал? Не бедным и гонимым, жаждущим вспомоществования,
а исконным врагам отечества, сатанятам, революционерам. Типичный вывих
россиянского человека, коему подвалило богатство. Причина здесь тонкая,
деликатная. Россиянин нутром чует: каждая лишняя копейка, не заработанная в поте
лица, неправедная, на ней мета дьявола. Старается ее сбагрить, но делает это
подло, нелепо, как и все остальное. Улавливаете суть?
- Пытаюсь... Олег Яковлевич, а каким образом тут оказался Чубайс? Или это не
тот Чубайс, который электричество прикарманил?
- Об этом, сударик мой, старайтесь не думать. Одно могу сказать: каждому
из нас отведена своя роль. Толяша призван для благороднейшей цели - улучшить по
возможности россиянскую породу. Замечательная, архисвоевременная задача. Раньше
мы как обычно делали? Выискивали производителей за границей, в Германии, в
Англии, и вот наконец научились, образно говоря, выращивать их прямо в стойле.
Великолепно! Возможности открываются сказочные. Главное, впервые появился шанс
покончить с загадочным россиянским дебилизмом.
Тоска все круче сжимала мою грудь.
- Олег Яковлевич, может быть, вы знаете, какая роль oтведена и мне?
- Никакой,- ответил мыслитель.- Вы, Иванцов, относитесь к тем, у кого нет
никакой роли.
- Почему такая дискриминация? - попытался я пошутить, но шутки писатель не
принял.
- Вы же интеллигент по определению. Доктор наук и прочее. Книжный червяк.
Интеллигенция в России - это исторический мусор. За два последних столетия ее
вина перед народом достигла таких размеров, что ее уже не искупить никакими
страданиями и покаяниями. Сказано про вас: образованны. Кстати, летучее и едкое
определение. Но не совсем точное. Вернее сравнить интеллигенцию
с окаменевшими каловыми массами в пищеводе нации. Чтобы очиститься,
вернуться к исконным корням, народу необходимо отрыгнуть интеллигенцию,
исторгнуть ее из себя.
- Что же будет лично со мной?
- Полагаю, ничего особенного. Проверят на степень генетической прочности и
вернут восвояси, в прежнюю среду обитания. Для дальнейших наблюдений.
Меня уже не занимали его рассуждения, и я не пытался угадать их смысл.
Когда он назвал меня Иванцовым, я словно прозрел. Вероятнее всего, я беседовал
не со старцем из плоти и крови, а с его голографическим изображением. Скоро и я
превращусь во что-то подобное, уже превращаюсь. Руки и ноги, правда, были еще
теплые, живые, кровь струилась по жилам, язык ощущал вкус горьковатой слюны, но
сумасшествие подобралось так близко, что при желании я мог потрогать его
кончиками пальцев.
7 ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН
К пятому, шестому (или двенадцатому?) дню я обжился в хосписе и накануне
первого экзамена совершенно не волновался, хотя от его успешной сдачи, как
предупредил наставник Робентроп, зависела дальнейшая выбраковка. Я спросил, что
это такое - выбраковка, и Робентроп, внезапно разъярясь, чуть не оторвав себе
ухо, отрезал:
- Когда надо, узнаете, сэр!
Прошлое отступило, истаяло, и тоска в груди утихла. Я уже не горевал об
утраченной семье и о кое-как налаженном обетовании. В прошлом было, конечно,
много хо-пошего, но ведь и жалеть особенно не о чем. По крайней мере здесь, в
хосписе, я ни в чем не нуждался и не приходилось думать со страхом о завтрашнем
дне. Строгий, раз и навсегда заведенныйраспорядок, стабильное лечение, долгий,
беспробудный сон... Труднее всего было привыкнуть к здешнему питанию:
желеобразные, рвотные супы, вторые блюда - протухшие мясо и рыба, в которых зубы
увязали, как в глине, пирожные, посыпанные каким-то порошком вроде птичьего
дерьма. Все это поначалу плохо удерживалось в желудке, но на третий, кажется,
день, перед обедом мне вкололи порцию универсального лекарства "Бишафилиусгерметикус",
штатовского производства, приготовленного, по уверениям медсестрыдавалыцицы,
с использованием змеиного яда и спермы папуасов. И буквально через
час у меня открылся такой жор, что я попросил вторую порцию рыбы-фри, которую
мне, правда, не дали.
Медицинский персонал в основном относился ко мне хорошо, а уж с Макелой и
Настей наладились такие отношения, что хоть к жене не возвращайся. Добрые
женщины по нескольку раз в день забегали в комнату, приносили разные сладости,
гнилые фрукты, шоколадки, которые можно сосать, не чувствуя вкуса, но которые
резко поднимали потенцию, а вечером я сам приходил к ним в гости во флигелек.
Свидания проходили по одной и той же схеме, но мойщицы иногда ссорились между
собой, кого из них я должен первую изнасиловать. Победительницей в споре
обыкновенно выходила Макела, потому что была физически намного крепче Насти. Я
пил чай или прокисшее красное вино без градусов и высокомерно, как турецкий
султан, наблюдал за перебранкой двух влюбленных женщин. Сперва они пикировались
беззлобно, пересчитывая, кто больше сделал для меня хорошего, потом начинали
вспоминать какие-то давние истории, незабытые обиды - и наконец с ужасными
воплями набрасывались друг на дружку, причем дрались не по-женски, не царапали,
не xвaтали за волосы, а, отступив на середину комнаты, наносили ющные прямые
кулачные удары до тех пор, пока одна из них, обычно Настя, не валилась на пол. И
тогда Макела выбивала каблуками остатки дури из подруги, пока та не теряла
сознание. Проделав все это, безумная мойщица, еще разгоряченная победой,
валилась на кровать и истомно, тоненьким противоестественным голосишкой взывала:
- Ну что же ты медлишь, любимый!
По установленному ритуалу, я выходил за дверь и через секунду врывался в
комнату с разъяренным лицом и набрасывался на невинную жертву, аки вепрь. Надо
заметить, все комнаты хосписа были снабжены видеоглазками, кассета с нашими
ежевечерними развлечениями ходила по рукам, и я все чаще ловил на себе
уважительные взгляды сотрудников, включая мужчин. В прежней жизни я никогда не
считал себя исключительным любовником, да и никто не считал, и поймал себя на
том, что новый статус неудержимого самца, этакого буйного мачо, тешит мое
самолюбие. К слову сказать, я больше симпатизировал беленькой Настене, и не в
силу расовых предрассудков, а из вполне понятного восхищения ее необыкновенным
любовным упорством. Она знала, что потерпит поражение, но раз за разом без
всяких колебаний вступала в неравную схватку. Наставник Робентроп по-научному
растолковал феномен ее поведения, сказал, задумчиво почесывая мошонку:
- Они обе, сэр, из одного мазка, потому ни в чем друг другу не уступят.
Вплоть до полного самоуничтожения. Как и заведено у одноклеточных.
Интересное объяснение по поводу моего будущего дал фельдшер Миша
Чингисхан, проводивший со мной утренние и вечерние процедуры. Приземистый
кривоногий мужичок монголоподобной внешности, отчего, вероятно, и прозвище. С
ним у нас сложились почти приятельские отношения. Он бьи чистоплотен, брезглив,
любил почесать языком и никогда не причинял лишней боли и не перебарщивал с
дозой. Не знаю, как с другими, а меня он по-своему даже жалел, пару раз украдкой
дал нюхнуть кокаина, который заметно смягчал воздействие лекарств. По положению
в хосписе Чингисхан принадлежал к среднему звену, как и мойщицы Настя с Макелой,
и это означало, что у него не было прошлого и соответственно какие-то важные
участки сознания были наглухо заблокированы, зато в абстрактном, ни к чему не
обязывающем общении он был вполне вменяем, меня жалел подобно тому, как каждый
нормальный мужик жалеет скотинку, откармливаемую на убой. Правды не скрывал,
говорил откровенно, с сочувствием:
- Тебе, Толик, после экзамена сделают коррекцию, гла ты уж никого из нас
не признаешь, но это не страшнo. Главное, чтобы человек был хороший, согласен со
мной? Я пытался узнать подробности:
-разве без коррекции никак нельзя обойтись?
- Невозможно. Даже не надейся. Размножение без коррекции все равно что
автомобильный движок без смазки. В любой момент заклинит.
- Значит, меня все-таки будут размножать?
-Тебя, Толик, уже давно размножают, токо ты не чувствуешь. Этого никто не
чувствует. Ты вот сейчас один, и вдруг вас будет много. Вынырнете, как
головастики из садка. В этом весь кайф.
Я не боялся правды Чингисхана: размножение так размножение, коррекция так
коррекция, какая разница...
О моих приятельницах фельдшер, в отличие от Робентропа, отзывался крайне
уважительно. Относил их к особям, у которых в процессе утилизации по недосмотру
медиков сохранились первоначальные женские инстинкты. Он работал в хосписе около
трех лет, всякого нагляделся и уверял, что это редчайший случай. Большинство
измененных типов перевоплощались в функциональную личность со строго
ограниченными параметрами жизнедеятельности: наставник становился наставником,
водитель - водителем, сливняк - сливняком, повар - поваром, охранник -
охранником,- и никакого шажка в сторону. Макела и Настя, кроме того что были
действительно первоклассными мойщицами, каким-то чудом уберегли в себе женскую
суверенность и по-прежнему мечтали о тихой, сокровенной бабьей доле на пару с
самцом. Поэтому обе были обречены на выбраковку. На своем любвеобилии они
прокалывались и раньше, до меня, но их прощали, пытались усиленной терапией
сбить побочный настрой, но безрезультатно. Чингисхан с грустью заменил, что
после меня их наверняка угомонят окончательно. Корпорация "Дизайн-плюс", как
всякая крупная финансовая структура, избегала держать в штате людей, сохраняющих
признаки половой индивидуальности, и выходки мойщиц терпела лишь потому, что
проверяла на них новейшие хичические средства ликвидации психогенных аномалий:
— Ты, Толик, последний, кто ими попользовался,- с Кистью заметил
Чингисхан.
В вечер перед экзаменом я попробовал развить эту тему надеясь, как обычно,
выведать дополнительную информацию, После укола, разжижающего мозги, и короткого
подключения к аппарату "Энергия" я лежал на кушетке и задыхался, как рыба,
выброшенная на берег, а Чингисхан, нюхнувший кокаина, сидел рядом, глядя на меня
добрыми глазами.
- Потерпи, Толик,- бормотал сочувственно.- Сейчас отлегнет.
Домашняя обстановка в кабинете навеяла очередную иллюзию о возможном
человеческом контакте.
- Миша, а ты вроде сам не прочь побаловаться с Макелой?
- Эх, Толик, любой бы согласился, да не у всех твое здоровье.
- Неужто ты слабее меня?
- Не в том дело. Ты на допинге, а я на служебной пайке. Разницу чуешь?
Я еще не в силах был пошевелить ни рукой, ни ногой, но разницу чуял.
Каждый разговор в хосписе с кем бы то ни было - с мойщицами, с фельдшером, с
писателем Курицыным, со старшим наставником Робентропом, начинавшийся как
нормальный, обязательно заканчивался чудовищным нагромождением пустых, каким-то
образом вывернутых наизнанку фраз, в которых ускользал любой смысл, будто хвост
ящерицы в щелке. Разница между мной и, допустим, Мишей Чингисханом была в том,
что он безболезненно ориентировался в словесном поносе, а у меня возникало
тяжкое ощущение, что сошел или вот-вот сойду с ума. Однако этот назойливый страх
день за днем терял свою острую первоначальную жуть.
Экзамен проходил в специальном помещении с белыми, покрашенными масляной
краской стенами, заставленном всевозможной аппаратурой, совершенно мне
незнакомой. Меня раздели до пояса и усадили в медицинское кресло посредине
комнаты. Опутали проводами и облепили датчиками с ног до головы. На сеансе
присутствовали рыженький, с рязанской мордой координатор Джон Миллер, старший
наставник Робентроп, беспрестанно дергающийся и гримасничающий, двое санитаров,
похожих на братков из телесериала "Бандитский Петербург", а также представитель
дирекции "Дизайна-плюс", господин японской наружности, к коему все остальные
относились как к Высшему сущeству. Обращаясь к нему, многократно кланялись и с
подчeркнутой почтительностью начинали фразу словами:
- Ваше превосходительство, многоуважаемый Су Линь...
Наставник Робентроп торжественно объявил, что кандидат четвертого разряда
Иванцов к испытанию готов, после чего японец раздраженно бросил:
- Почему на нем разные носки?
- В соответствии с менталитетом,- ответил Ломота подобострастно.-
Интеллигент вонючий. - Это он женский персонал баламутит?
- Так точно, ваше превосходительство.
В узких, с сиреневым отливом глазах японца зажглось любопытство, из своего
кресла он дотянулся до меня тонкой черной указкой вроде тех, которыми раньше
пользовались школьные учителя, но более длинной и изящной. Потыкал ею в голый
живот.
- Чубайсу подражаешь, а, Иванцов? Хочешь стать производителем?
Я туго соображал, с утреца вкатили что-то новенькое, полный шприц, голова
была набита ватой:
- Никому не подражаю. Я сам по себе.
- Что ж,- японец развеселился,- давай посмотрим, какой ты герой, Иванцов.
Один из санитаров сзади нахлобучил мне на голову шлем наподобие пилотного,
второй щелкнул клеммами, что-то подключил - и в мозг ударил разряд тока, который
мгновенно вырубил меня из реальности. Очнулся я в собственной квартире, в
спальне, со сложным ощущением, что это все-таки не совсем моя спальня, а скорее
ее компьютерное воплощение, но почти сразу это знобящее ощущение исчезло. Я
сидел на кровати, опустив босые ноги на коврик, и чувствовал себя вполне
нормально. Легкий жар растекся по телу, голова слегка кружилась, но мне было
уютно, спокойно и как-то сытно. Кроме меня в спальне находился еще один человек
- жена моя Мария Семеновна, Манечка, Мусик. Бледная, смутная, но тоже реальная,
как и все остальное. В тот момент я не помнил ни про кресло, ни про шлем, ни про
экзамен на контролируемость-управляемость. Вообще вся загадочная история с
"Дизайном-плюс" и с поселением в хоспис "Надежда" как бы отсеклась, вытеснялась
из сознания. Я ощущал себя так, что только что проснулся и куда-то собираюсь по
делам, причем уже опаздываю. И orтого разозлился на жену, которая, стоя ко мне
спиной, хлопотала у платяного шкафа. Рыкнул на нее:
- Эй, Манек, не могла пораньше разбудить? Обернулась потухшим лицом, в
котором не было кровинки.
- Толечка, ты же хотел отоспаться. Голосок елейный, заботливый - и это еще
больше вывело меня из себя.
- У меня с Зенковичем из "Аэлиты" назначена, встреча... Ты что, забыла?
Я сам только что вспомнил про Зенковича, но это не важно. Она должна
помнить. Она всегда держала на заметке все мои встречи и обещания.
- Что ты говоришь? Зенковича в прошлом году похоронили.
Неуместный, дикий юмор - или что похуже. Я только вчера говорил с ним по
телефону. Зенкович - один из моих постоянных работодателей. По его рекомендации
я сделал с десяток социально-психологических бизнес-прогнозов для крупных фирм,
а также подкалымливал на пиаре. Да я, можно сказать, и жил-то за счет Зенковича.
У старика колоссальные связи, оставшиеся с тех времен, когда он работал в кадрах
ВЦСПС. Меня он любил, как родного сына. Тем более что его родной сын,
влиятельный чиновник из администрации мэра, по пьяной лавочке попал в аварию и
разбился насмерть. Газеты, помнится, писали, что по всем признакам авария
напоминает рутинное заказное убийство.
- Значит, похоронили? - переспросил я.- И отчего же он помер, если не
секрет?
- Как отчего, Толенька? Ему за девяносто перевалило. Они еще с Микояном
дружили семьями. От старости и умер. А тут еще запутанная история с Димочкой.
Официальная версия, конечно, авария, но ведь никто так и не объяснил, откуда у
Димочки пять пулевых ранений. Самсон Демьянович очень переживал из-за всего
этого. Накануне инсульта ему кто-то позвонил, предупредил: верни, дескать,
старый хрыч, деньги партии или с тобой будет то же самое, что с твоим ублюдком.
Звонок - последняя капля... да ты сам мне все это рассказывал. Толенька, что с
тобой?
Такой лживой я ее не видел. Насочиняла с три короба и сказала ни словечка
правды. Никогда Зенкович не дружил с Микояном, о смерти его сына действительно
сплетничали в прессе, но речь шла не о пулевых ранениях, а об oторванных взрывом
конечностях, газетчики путались лишь в тротиловом эквиваленте зарядного
устройства. А главное, умереть от инсульта сам Зенкович, если я накануне с ним
созванивался. Совершенно очевидно, что весь этот бред имел под собой какую-то
серьезную причину, и я легко догадался какую. "Что с тобой?" - спросила она.
Лучше бы обернула этот вопрос к себе.
Решение созрело мгновенно, словно продиктованное свыше, но прежде
следовало кое-что уточнить. Скрывая истинные чувства, я спросил:
- Почему ты называешь молодого Зенковича Димочкой? Ты разве с ним дружила?
Маша оставила в покое шкаф и присела на стул напротив меня. Двигалась както
неуверенно, но я не придал этому значения. Мозг сверлила, как шуруп, одна
мысль, поразившая меня: неужто она всю жизнь меня обманывала? Ложь никогда не
бывает случайной и единственной, она вытекает из предыдущей и обязательно тянет
за собой последующую. Неужто женщина, родившая двоих детей, олицетворявшая в
моих глазах семейную добропорядочность, таила под наивной личиной лицемерие и
коварство, присущие всему змеиному женскому роду? Больно это осознать на склоне
лет, ох как больно!
- О чем ты. Толя? Конечно, я знала Дмитрия Самсоновича. Больше двадцати
лет... Ты не заболел, родной мой?
Слащавая неискренность доконала меня окончательно. Все сомнения
развеялись.
- Но прежде ты не называла его Димочкой!
- Как же не называла?! Всегда называла.
- Врешь!.. Может, ты и старшего Зенковича называла Самсончиком? Может
быть, лучше сказать обо всем прямо? - Что сказать?
- А то. Признаться своему доверчивому дураку мужу, что спала с обоими.
Дескать, бес попутал. Прости, Толечка, больше не буду. Тем более одного уже Бог
прибрал. Или Дьявол, тебе виднее.
- Толя, опомнись! Как у тебя язык повернулся?!
Я расхохотался "добродушным" мефистофельским смехом.
- Ну и как старичок себя показал? Не оплошал в постели?
Бледное лицо Маши перекосила гримаса боли. Тоже, разумеется,
искусственная. Едва слышно она пролепетала:
- Мне трудно будет забыть этот разговор.
- Тебе и не придется! - изрек я торжествующе. Я уже понял, что дальше
выяснять что-либо бессмысленно. Когда баба упирается в своем вранье, ее хоть на
куски разрежь - не признается. Мое терпение истощилось. Тог же внутренний голос
подхлестывал: "Давай, Толя, действуй. Не будь слюнтяем. Какие доказательства еще
нужны? Развратная тварь! Так сделай то, что обязан сделать каждый уважающий себя
мужчина. Соверши поступок".
- Непонятно другое,- сказал я печально, хотя испытывал небывалый прилив
какой-то радостной энергии.- С какой стати ты приплела сюда партийные деньги?
Допустим, Зенкович подонок. Допустим, перевертыш. Но он же честнейший человек.
За всю жизнь копейки чужой не тронул.
-Я не говорила, что он присвоил деньги... Толя, давай, померим температуру?
Давай вызовем врача? - На ее глаза, как две бусинки, навернулись слезы, тоже,
естественно, лживые. Смешно вспомнить, сколько раз прежде она покупала меня
этими слезами и я становился в коварных руках податливым, как воск.
- Врача? - переспросил я саркастически.- Сейчас вызовем. Только не ко мне,
дорогуша.
Все дальнейшее произошло как бы само собой. К Маше я испытывал скорее
презрение, чем ненависть, ненавидеть ее не за что, слабое, лукавое создание, но
оставлять без наказания тоже нельзя. Она предала, разрушила нашу семью, столько
лет водила меня за нос, и лучше бы ей не родиться на свет, чем спутаться со
стариком Зенковичем. Я перегнулся с кровати и вместе со стулом подгреб ее к
себе. В руках почувствовал силу необычайную и принял это за добрый знак.
- Чего ты, Толечка, чего? - забеспокоилась Маша.- Словами скажи, чего
хочешь? Чайку поставить?
- А вот чего! - Я повалил ее на кровать, ухватил поудобнее и начал душить.
Она захрипела, но не сопротивлялась, и это меня смутило. Я чуть-чуть
ослабил зажим, дал ей раздыдaться. Светлые, серые очи заглянули мне прямо в
душу.
- Толечка, хочешь меня убить?
- Так надо. Маня. Сама после поймешь... Давай, покричи для порядка.
- Зачем? Если надо, убивай.
И в конце всего она попыталась восторжествовать, оставить за собой
последнее слово. Это меня разозлило. Стараясь больше не встречаться с ней
взглядом, я навалился и душил до тех пор, пока наши тела не содрогнулись в
имитации смертного совокупления. Лицо у Манечки посинело, и я нежно поцеловал ее
в губы.
- Видишь, как все просто! А ты, дурочка, боялась. Эх, не надо было
изменять. Это ревность, Манечка!
Последнюю фразу я произнес в больничном кресле в экзаменационной комнате.
Еще горел на губах ее прощальный поцелуй, но я уже видел перед собой старшего
наставника Робентропа, Джона Миллера, хмурого японца Су... Сознание мутилось от
горя: Машен
...Поділитися у соцмережах
