Жанр: Боевик
Обретение ада
...оваливались. Еще Берден перед своим
уходом подозревал, что русские имеют своего "крота" в ЦРУ, но они тогда так
ничего и не смогли доказать. А этот шпион КГБ, из-за которого ушел в отставку
Берден, просто получил несколько ранений в спину. Все были убеждены, что он
умрет. Но, вопреки всему, он выжил. Теперь перед Эшби снова лежало на столе то
самое дело Кемаля Аслана.
"Настало время отдавать многолетние долги", - подумал Эшби.
В кабинет вошли Арт Бэннон и Уильям Тернер.
Поздоровавшись с ними кивком головы, Эшби показал на стоявшие рядом
кресла. За этот год Бэннон поправился еще больше, а его лицо приобрело почти
идеальные очертания шара. Тернер, напротив, возмужал и как-то переменился,
словно руководство отделом специальных операций, который он возглавил лишь пять
месяцев назад, сделало его старше и опытнее. Правда, галстук по-прежнему
болтался у него на шее, как ненужная веревка, но непокорные прежде волосы были
теперь коротко подстрижены и не торчали таким вызывающе смешным образом. Эшби,
как и раньше, относился к Тернеру с полным доверием, хотя в последние месяцы
чувствовал, что тот неуловимо меняется.
- В прошлом году, - начал Эшби без предисловий, - мы с вами бездарно
упустили советского агента Юджина. Сейчас мы знаем и его кличку в бывшем КГБ, и
масштаб ущерба, нанесенного нашей стране.
Этот агент умудрился целых семнадцать лет работать нелегалом, и мы никак
не могли его раскрыть, хотя подозревали давно. А его последний трюк в Берлине
'был просто настоящей оплеухой нам всем. Мало того, что ему удалось от нас уйти,
он еще сумел и спасти большую часть своих денег. Мы считали, что надежно
защищены от этого, блокировав все его счета и продвижение акций его компании. А
он под пакет акций провел сделку и получил пятьдесят миллионов долларов, которые
сейчас русские наверняка используют против нас.
Тернер помрачнел. Бэннон, наоборот, усмехнулся. Он слишком хорошо помнил
все происшедшее в прошлом году. Именно тогда руководитель советского отдела Милт
Берден, которого он так не любил, получил весьма показательный урок
профессионализма.
- Долги нужно возвращать, - загадочно произнес Эшби, - только сегодня мы
наконец получили такую возможность. Я недавно был в Тель-Авиве и беседовал с
представителями МОССАДа. Мне нравится их опыт работы. Каждый враг, каждый
человек, нанесший тот или иной ущерб безопасности Израиля, должен быть наказан.
Обязательно найден и наказан. И необязательно по решению суда. Для этого есть
специальные подразделения. Израильтяне считают, что мщение должно быть
безусловным и обязательным. Я думаю, мы могли бы позаимствовать нечто из
арсенала своих коллег. - Он посмотрел поочередно в глаза своим сотрудникам.
Глаза Бэннона ему понравились, в них был охотничий азарт и жажда
самоутверждения. А вот глаза Тернера ему не понравились. В них было какое-то
непонятное безразличие и тоска. Именно тоска, что его насторожило.
- Вы хотите что-то сказать?- спросил он у Тернера.
- Нет, я вас слушаю.
- Год назад Юджин в результате известных нам событий был тяжело ранен и
провел более полугода в больнице. После выздоровления он был отправлен на отдых,
а когда вернулся, - КГБ уже не существовал. Его держали несколько месяцев в
резерве. Теперь oн работает в отделе, занимающемся проблемами Турции. Это бывший
Восьмой отдел. Наш человек работает в секретариате нового директора СВР. А нам
нужно сделать так, чтобы они поверили, что утечка информации идет именно из
бывшего Восьмого отдела разведки КГБ. Необходимо несколько сместить акценты,
отвлекая внимание от нашего агента. Вы поняли мою мысль?
Не совсем понимая своего шефа, Бэннон тем не менее кивнул. А Тернер решил
уточнить:
- Вы хотите сказать, что нужно подставить Юджина вместо нашего агента?
- Да, - довольным голосом ответил Эшби.
- И вы думаете, мы сможем убедить русских, что их лучший разведчик -
двойной агент?
-Именно потому, что он лучший, - сможем. Любой нормальный человек должен
задать себе вопрос, за счет чего Юджину удалось продержаться столько. лет?
Почему им не заинтересовались ни ФБР, ни ЦРУ? Кроме того, он был арестован и
выпущен из тюрьмы.
-Согласитесь, что оснований для подозрений больше чем достаточно.
- Они нам не поверят, - упрямо сказал Тернер. Эшби нахмурился. Ему не
нравилось подобное упрямство нового начальника, отдела. И, сдерживаясь, он
сказал:
- Значит, вы должны сделать все, чтобы они нам поверили.
На этот раз Тернер не стал спорить, и Эшби развил свою мысль.
- Представьте, что к нам возвращается наш офицер, семнадцать лет
проработавший в тылу русских. К тому же арестованный ими и затем выпущенный на
свободу. Прибавьте к этому его непонятное ранение во время возвращения, когда мы
уже знали, что он агент КГБ. И участие в прошлогодних событиях германской
разведки, невольно оказавшей услугу советскому агенту. Наконец, приплюсуйте к
этому полную неразбериху в ЦРУ, рaзвал США, закрытие ЦРУ и изгнание из него
почти всех ведущих сотрудников. И тогда вы получите картину того, что сейчас
Происходит в Москве. Как вы считаете, в такой ситуации у нас есть шансы?
Тернер молчал.
- Прибавьте к этому и наши усилия, - подал голос Бэннон.
- Да, - согласился Эшби, - и, конечно, наши усилия. Так как вы считаете,
Уильям, у нас есть шансы?
- Есть, - ответил Тернер, - у нас есть шансы сделать дерьмо из хорошего
разведчика.
- Прекрасно, - Эшби проигнорировал слишком грубое выражение Уильяма
Тернера. - В таком случае именно вам и предстоит сделать так, чтобы русская
разведка поверила в его двойную игру. Вы меня понимаете? Этим ходом мы не только
выводим из круга подозреваемых своего агента, но и вводим туда мистера Юджина.
Нужно сказать, он попортил нам слишком много крови в последние два десятилетия.
- Я понимаю, - ответил Тернер. Он вспомнил, как переживал за Юджина,
словно тот был его близким другом. Вспомнил прошлогоднюю драму в Берлине. И
встречу с Юджином за столом "Гранд-отеля", когда тот неожиданно подсел именно к
нему. Тогда он еще не знал, что этого агента в СССР называют Юджином. Теперь он
это знает. Он вспомнил последние слова Милта Бердена, сказанные ему перед
отставкой из ЦРУ:
- Мы постепенно становимся заложниками системы, Уильям, заложниками наших
консервативных взглядов и привычек. И начинаем мыслить только сегодняшним днем,
забывая о завтрашнем. Двухполярный мир был не так плох, если мы действительно
хотели сохранить мир. Боюсь, что наши бывшие союзники скоро, очень скоро,
принесут нам слишком много проблем. И мы еще много раз пожалеем, что разрушили
второй полюс, уравновешивающий наши материки. Даже если он был со знаком минус.
В природе нужна полярность мнений, знаковые отличия. А колебания могут привести
к резонансам не только в технике, но и в политике.
После возвращения из Германии Берден написал письмо руководству ЦРУ, где
утверждал, что руководство Лэнгли не всегда адекватно реагирует на события в
мире, предпочитая не обращать внимания на некоторые обстоятельства в угоду
генеральной концепции борьбы с мировым коммунизмом и Советским Союзом. Берден
дошел до того, что начал доказывать необходимость сохранения и укрепления
Советского Союза как необходимого компонента в борьбе против мирового зла -
терроризма, наркомафии, ядерной мафии, нестабильных марионеточных режимов и
бывших друзей, слишком зависящих от Америки раньше и не зависящих после развала
СССР.
Берден предупреждал руководство ЦРУ, что на основе всех данных в Советском
Союзе скоро будет предпринята попытка переворота против Горбачева. И это был
единственный пункт, который встревожил руководство ЦРУ. О нем было доложено
президенту США, и Джордж Буш, бывший директор ЦРУ, в нарушение всех правил и
принципов разведки, позвонил в Москву, чтобы лично предупредить Михаила
Горбачева о возможной опасности. Осторожный Буш не имел права указывать
источники информации и говорить слишком откровенно. А привыкший к собственной
гениальности Михаил Горбачев даже не обратил внимания на слова Буша. В этом
случае Буш был "большим католиком, чем папа римский". Он больше хотел сохранения
на своем месте Горбачева, чем сам Горбачев и его окружение.
Потом была попытка переворота. В эти три августовских дня Берден почему-то
интересовался не столько происходящими событиями в Москве, сколько курсом
немецкой марки в Берлине и Бонне. И оказался прав. Как только было объявлено о
введении ГКЧП, курс немецкой марки резко пошел вниз, а курс американского
доллара, наоборот, так же резко пошел вверх.
Сразу после августа Берден подал заявление об отставке. И после развала
Советского Союза ушел из ЦРУ, сказав, что нужно менять приоритеты. Все это
Уильям Тернер вспомнил сейчас, пока Эшби говорил о Кемале Аслане. Он отогнал
воспоминания. В конце концов, он на работе. И уже другим, уверенным и спокойным,
тоном он спросил:
- Кто-нибудь знает о нашей операции против Юджина?
- С этой минуты только вы двое, - невозмутимо ответил Эшби, - в целях
секретности операции а ней больше не должен знать никто. Даже сотрудники ваших
отделов. Вы меня понимаете?
Они молчали. Все было ясно.
Москва. 27 марта 1992 года
Сначала он видел перед собой только белую простыню. Большую белую
простыню, словно накрывшую его лицо и мешавшую ему дышать. Потом он начал
различать смутные тени. И наконец однажды услышал голоса.
Позже он узнал, что провалялся в госпитале целых три месяца. И только
когда врачи разрешили ему есть самому, он понял, что постепенно возвращается к
жизни. Последнее, что он помнил в Берлине, были обжигающие выстрелы в спину,
словно удары гигантской иглы, пробивающие его насквозь. И последний взгляд
стоявшего рядом человека. Он долго не мог вспомнить, кто именно был рядом с ним.
Только в июне девяносто первого, когда вся Москва бурно готовилась к
выборам первого президента России, ему разрешили вставать и ходить. Еще через
две недели его перевели в закрытый санаторий, определив дополнительный срок для
полной реабилитации. Несколько раз приезжал Трапаков, передавал приветы от
знакомых и приносил такой любимый и оттого такой желанный черный хлеб. Трапаков
часто смеялся, что этот хлеб - самый большой дефицит в Москве и он достает его
по большому блату.
Ему не давали читать газеты, но даже из обрывков разговоров, даже из
радиопередач он понимал, что в стране идут какие-то невероятные процессы,
непонятные ему, непредсказуемые и сложные.
А в один прекрасный день к нему приехали сразу несколько человек. Того,
кто шел впереди, он не знал. Это был незнакомец с жесткими, волевыми чертами
лица. Он постоянно оборачивался и что-то спрашивал у идущего следом генерала
Дроздова. Юджин вдруг вспомнил, кто именно стоял рядом с ним в ту роковую ночь,
когда его ранили. Он узнал и Дроздова, приехавшего к нему с этим незнакомцем. И
идущего за ними худощавого подтянутого человека, которого он видел до этого лишь
в Москве, и слышал, что он работал в Нью-Йорке. Это был генерал Соломатин,
руководитель одного из отделов ПГУ КГБ.
Юджин чувствовал, как начинает дрожать пробитая левая нога. Опираясь на
палку, он ждал, словно стесняясь своего ранения, когда они подойдут к нему. И
лишь затем шагнул к незнакомцу и почти по-военному четко, доложил о своем
прибытии, обращаясь к неизвестному "товарищ генерал".
Незнакомец вдруг крепко обнял Юджина.
- Вот ты какой, - улыбнулся он, - давно мечтал с тобой познакомиться,
полковник.
И Юджин вспомнил, что Трапаков уже говорил ему о новом руководителе
разведки Советского Союза генерале Леониде Шебаршине.
А потом они сидели за столом и вспоминали связных и друзей полковника.
Вспоминали погибшего Тома Лоренсберга, связного Юджина в Техасе, который, поняв,
что его разоблачили, выбрал для себя пистолет. Юджин узнал, что у погибшего
осталась в Москве семья.
Приехавшие генералы разведки были не просто офицерами КГБ. Они не были ни
"комсомольскими назначенцами", случайно попавшими в аппарат разведки, ни
"партийными вожаками", обучающими профессионалов основам марксизма-ленинизма.
Они стали самыми опытными, самыми лучшими резидентами КГБ в других странах.
Каждый из них знал, сколь тяжел труд разведчика. Ибо каждый из них прошел
собственную школу выживания, прежде чем стал генералом. Именно поэтому все трое
понимали, сколь невероятен подвиг Юджина, сумевшего продержаться целых
семнадцать лет на нелегальной работе. Никто и никогда до него не мог
похвастаться подобным сроком.
Даже легендарные Рудольф Абель и Конон Молодой не находились за рубежом
такое длительное время. В истории советской ризведки были люди, которые работали
многие годы на КГБ. Но это были завербованные агенты, живущие под своими
настоящими именами и не рискующие ежеминутно быть раскрытыми. И в самом конце,
перед расставанием, Шебаршин, улыбаясь, достал погоны капитана, потом майора,
потом подполковника и, наконец, полковника. Четыре пары офицерских погон вручил
он Юджину как награду за его мужество. И достал сразу несколько коробочек.
- Я должен тебе читать все эти указы, - серьезно сказал начальник ПГУ КГБ
СССР, - но, думаю, не стоит. Сам прочтешь. За операцию в восемьдесят пятом тебе
присвоили звание "Герой Советского Союза". Здесь еще ордена Ленина, Красного
Знамени и Красной Звезды. Посмотришь потом, на досуге.
- Поправляйся, - пожелал на прощание Дроздов, - мы тебя все будем ждать.
Генералы уехали, а он, вернувшись к себе и сложив все награды на столе,
задумчиво смотрел на них. Это была зримая концентрация его семнадцати лет,
проведенных за рубежом. Практически это был итог его жизни. Он вдруг вспомнил
Сандру, Марка и застонал от нахлынувшей боли. Как они там без него? Вот уже
столько месяцев? Почему он им не позвонит? Он вскочил, но, осознав, где именно
находится, растерянно опустился на стул.
Эта боль преследовала его в тяжелых снах и воспоминаниях, пробуждающихся в
ассоциативных цепочках. А через два дня к дому подъехала уже другая машина, и из
нее вышел Трапаков, поддерживающий какую-то с трудом передвигавшуюся седую
женщину.
Вначале он даже не понял, почему Трапаков привез к нему эту незнакомую
пожилую женщину. Но когда она до боли знакомым жестом поправила прядь волос, он,
хватая воздух губами, словно задыхаясь, бросился к ней. Это была его мать. Он
целовал ее лицо, руки, плечи, словно просил прощения за годы ее вынужденного
одиночества. А она смотрела на своего повзрослевшего сына и не верила глазам.
Перед ней был тот, другой, улетавший из страны семнадцать лет назад, молодой,
красивый, жизнерадостный парень. Этот стоящий перед ней грузный, уже в летах
мужчина не мог быть ее сыном. Он не мог так постареть и измениться. Но руки уже
гладили его седую голову, а губы словно против воли шептали ласковые слова...
Потом многие ему говорили, что он сильно поседел именно после этого дня.
Может быть, это был всплеск эмоций, направленный выход которым он не давал целых
семнадцать лет. .
Первого августа он впервые приехал в Ясенево, где располагался центр
советской разведки. И первый раз вместе с Сергеем Трапаковым прошел по местам,
которых он никогда не видел и о которых получила лишь смутные обрывки сведений
там, в Америке. Он ловил себя на мысли, что даже здесь, среди немногих людей,
которые знали о его миссии в Америке, он продолжал считать себя иностранцем.
Словно привычка мыслить по-другому, говорить по-другому, одеваться по-другому
сказывалась на всем его поведении и даже на мышлении.
В кабинете Трапакова, переведенного к тому времени с Дальнего Востока
снова в Москву, они отмечали возвращение Юджина. Сам Крючков, когда-то много лет
назад возглавлявший советскую разведку и отправлявший своего агента за границу,
обещал принять его сразу после выхода на работу. Врачи были убеждены, что он
сможет через месяц приступить к активной деятельности. Было условлено, что он
выйдет на работу первого сентября тысяча девятьсот девяносто первого года.
Но наступило девятнадцатое августа... Сначала он не понимал, что именно
происходит. Вернувшийся после многолетнего отсутствия с устоявшимся менталитетом
западного человека, он искренне возмущался: как могли руководители страны пойти
на ГКЧП, предать своего президента, обмануть людей, так доверявших им?! Два дня
томительного ожидания ни к чему ни привели. Он приехал в Ясенево, где двадцать
первого августа уже сжигали документы. Обстановка была не просто сложной -
панической. С минуты на минуту ожидали разъяренных людей у ворот комплекса.
Разведчики хорошо знали, как происходили подобные события в ГДР, Чехословакии,
Румынии. Особенно в последней стране, где в угаре революционного энтузиазма
восставшие устроили скорый и неправедный суд, казнив Чаушеску и его жену.
Он с трудом сумел найти Трапакова. Но тот не мог даже уделить ему время,
чтобы помочь разобраться, настолько важными делами занимался - уничтожал
документы ПТУ, иначе они могли в тог момент попасть в чужие руки.
Тогда Юджин принял твердое решение попасть на прием к председателю КГБ
СССР. Он считал, что имеет моральное право получить ответ на вопрос, что именно
происходит с его страной, героем которой он был и в буквальном, и в переносном
смысле этого слова? Он хотел понять, почему была начата подобная авантюра. Но
приехав к зданию КГБ, он вдруг понял, что ничего не будет спрашивать.
Сытые люди в каких-то куртках и спецовках, откормленные дилеры и брокеры,
так расплодившиеся за последние два года, коммерсанты, кооператоры, биржевики,
спекулянты, просто разная накипь, всегда возникающая при любом брожении и при
любой революции, устремились на площадь Дзержинского, чтобы снести памятник, а
затем, по примеру восточноевропейских стран, взять штурмрм здание КГБ. Ведь
только люмпены сносят памятники, не понимая, что нельзя мстить камню за свои
неустроенные души. Немногочисленные демократы на площади до хрипоты объясняли
собравшимся, как опасно поддаваться эмоциям: штурм здания и столкновения
повлекут с обеих сторон многочисленные жертвы.
С трудом ему удалось попасть в здание КГБ. На первом этаже уже стояли
вооруженные люди. По их ошеломленным, растерянным лицам Юджин понял, что любая
атака будет просто обречена на успех. Сотрудники КГБ уже не могли стрелять в
собственный народ. Это были не те чекисты, которые в двадцатом году подавляли
восстание моряков в Кронштадте и расстреливали крестьян в Тамбове. И не те
чекисты, которые в тридцать седьмом беспощадно избивали наркомов, заставляя из
ползать в собственной блевотине и подписывать показания. И не те чекисты, что
наводили ужас своей осведомленностью в шестидесятые-семидесятые годы. Это были
выпускники МВТУ, МГИМО, МГУ, разведшкол, которые не могли и не хотели идти
против собственного народа. В тот момент, когда восставший народ готовился
штурмовать самый мрачный символ "дракона", выяснилось, что чудовище давно умерло
и вместо него в замке обитают вполне респектабельные и понимающие молодые люди.
Юджин поднялся наверх. Всюду царила паника. Сотрудники КГБ, в кабинетах
которых висели портреты Дзержинского, молча наблюдали, как на площади сносят
памятник "железному Феликсу". Он прошел по коридору дальше. Все куда-то спешили.
Вдруг он увидел двоих мужчин, стоявший у окна. Он узнал их обоих.
Это были генералы Шебаршин и Леонов. Леонид Шебаршин молча наблюдал, как
сносят памятник Дзержинскому. Однажды он уже присутствовал при подобных
эксцессах и массовых народных волнениях. Но тогда это было в другой стране. В
семьдесят девятом году он работал резидентом в Иране. Спустя двенадцать лет он
увидел повторение подобного в Москве.
Стоявший рядом Леонов хмурился, но тоже молчал. Больше никого поблизости
не было. Когда с памятником не удалось справиться и люди на улице замитинговали,
видимо, требуя пригнать на площадь тяжелую технику, Леонов вдруг тихо сказал:
- Арестовали Владимира Александровича, говорят, ты будешь новым
председателем.
По лицу Шебаршина пробежали тени. Он резко обернулся к Леонову.
- Не буду! - сказал жестко. И повторил: - Не буду!
Он вдруг увидел стоявшего в коридоре Юджина. И невесело улыбнулся.
- Не нужно было вам сегодня сюда приходить. У нас здесь такое происходит
- Я пришел узнать, чем могу помочь, - сказал Юджин.
- Уже ничем, полковник. Все, что вы могли, вы и так сделали. Честно и
мужественно. Езжайте домой, - посоветовал ему Шебаршин.
На следующий день из газет Юджин узнал, что Шебаршин был председателем КГБ
лишь один день. Его участь была решена. Он был слишком известным человеком в КГБ
и во всем мире, чтобы ему позволили оставаться и дальше на этом посту. А потом
началось непонятное...
В КГБ был назначен новый председатель. Бывший строитель и партийный
работник, бывший министр внутренних дел, достаточно строгий, принципиальный, в
меру честный, но слабый профессионал. И этот человек должен был отныне решать
судьбы лучших профессионалов разведки и контрразведки.
Бакатин не понимал, что "пятилетку за три года" можно сделать в
строительстве, но не в разведке. Он не просто разгонял кадры профессионалов
своим воинствующим непрофессионализмом и некомпетентностью, он, сам того не
желая, просто поставил под угрозу безопасность СССР и России, нанеся за всю
историю ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ самый мощный удар по всей организации.
Апофеозом его воинствующей некомпетенции стала выдача американскому
посольству схемы прослушивания, на которую было затрачено столько времени, труда
и денег. Проработав всего несколько месяцев на должности председателя, Бакатин
так и не понял, какой колоссальный вред нанес своей собственной стране, выгнав
тысячи лучших специалистов из КГБ. Даже назначение Примакова на должность
руководителя разведки уже не могло спасти положения. И хотя осторожный Евгений
Максимович и пытался отстаивать некоторые кадры, участь многих была решена.
Практически на следующий день после путча и ареста генералов КГБ Крючкова и
Плеханова из органов были уволены генералы Шебаршин и Леонов. Через некоторое
время работу будут вынуждены оставить еще два выдающихся разведчика КГБ -
генералы Соломатин и Дроздов. Но упрямый Бакатин считал, что незаменимых людей
не бывает. Он просто путал стандартные блочные панели с таким штучным товаром,
как разведчик. И через несколько месяцев был снят с работы.
Все эти месяцы Юджин исправно приезжал на работу, но в управлении кадров
не знали, куда трудоустраивать тысячи людей, и поэтому никто не хотел думать об
участи непонятного агента, вернувшегося из Америки. Лишь к концу девяносто
первого ему разрешили работать в Управлении охраны конституционного строя, дав,
по существу, место-синекуру, лишь бы отвязаться от его назойливых притязаний
снова быть полезным своей Родине.
И только в марте, когда число уволенных из бывшего КГБ уже перешло всякие
разумные пределы и в некоторых отделах образовались опасные бреши, его взяли на
работу в отдел, занимающийся проблемами ближневосточных стран, в том числе и
Турции. К тому времени Служба внешней разведки сумела отделиться от
контрразведки в самостоятельную организацию. И именно в это время начались
странные вещи. В Турции последовал ряд оглушительных провалов. Почти все планы
СВР оказывались известны в Анкаре и Вашингтоне. После развала Советского Союза
активность некогда далекой Турции достигла своего апогея. Был введен безвизовый
режим поездок в Турцию для всех граждан бывшего СССР. А турецкие дипломаты и
разведчики начали активно заселять пространство Закавказья и Средней Азии,
освободившееся от опеки "старшего брата" и попавшее вместо этого в цепкие руки
другого "брата".
Активность Турции беспокоила не только дипломатов и политиков в Москве.
Она начала беспокоить и разведчиков, когда два курьера, следовавших через
Турцию, провалили свои задания поочередно в Испании и Франции. И тогда началась
проверка.
Однажды утром, придя на работу, он узнал, что провалился и третий агент,
связной резидентуры бывшей советской разведки в Стамбуле. Как опытный
специалист, он понимал, что теперь последуют поверки по линии всего отдела,
занимавшегося отправкой агента в Стамбул. Но самое главное было то, что за
отправку агента отвечал именно он - бывший нелегал, а ныне полковник Службы
внешней разведки Амир Караев.
По странному стечению дбстоятельств его непосредственным руководителем в
отделе был назначен полковник Макеев, так провалившийся в прошлом году в
Берлине. Тогда его не уволили из органов, а перевели со значительным понижением
в отдел. Но в августе все причастные к операции по возвращению Юджина были либо
арестованы, либо изгнаны из органов разведки. Именно тогда "перестроившийся"
Макеев первым выбросил партийный билет и гневно обличал Крючкова и все
руководство в некомпетентности и развале. Его активность была отмечена: он был
назначен руководителем отдела. Получив сообщение об очередном провале,
разъяренный полковник решил во что бы то ни стало найти виновного. И поэтому
Караев был вызван для отчета о своей работе.
- Вы знаете о провале? - закричал Макеев, когда полковник переступил порог
кабинета. Он слишком явно не любил своего заместителя. Караев был Героем
Советского Союза, человеком-легендой и по праву мог занимать место своего
руководителя.
- Знаю, - спокойно ответил Караев, - а в чем дело?
- Как это могло случиться?
- Нам нужно, все проверить. Я сам отвечал за этого человека. Кажется, у
нас в отделе имеется утечка информации. Я давно это подозреваю. Слишком частые
провалы.
- Только этого не хватало, - испугался Макеев. - Наверное, вы ошибаетесь.
- Может быть. - Караева всегда раздражал самовлюбленный начальник отдела.
К тому же он страдал некомпетентностью, а этого бывший американский бизнесмен
никак не мог простить.
- Нам нужно составить список лиц, которые знали об операции, - предложил
Макеев. - С кого думаете начать?
- С себя, - ответил Караев.
- Я этого не предлагал, - возразил Макеев. Потом, помолчав, добавил: -
Иногда вы слишком горячитесь. Не нужно так спешить. Мы должны все проверить как
можно точнее. К тому же у меня к вам просьба. Не нужно всем говорить
...Закладка в соц.сетях
