Жанр: Боевик
На стороне Бога
...ого, как я появился в коридоре.
— Я действительно к ним входил, — согласился Буянов, — но. я никого не
убивал. И там в этот момент была Наташа Толдина.
— Руки, — вдруг произнес Дронго, — покажите ваши руки.
Буянов недоуменно взглянул на него и протянул руки, ничего не понимая.
— Возможно, но. маловероятно, — сказал Дронго. — У вас небольшая ладонь.
Вы не могли быть убийцей.
— Кто тогда мог? — спросил с вызовом Мамука. — Вы будете определять по
нашим рукам? Я о таком методе еще не слышал.
— Конечно, нет. Но у Сергея маленькая ладонь. Чтобы совершить подобное
убийство, нужна совсем другая рука. Большая мужская ладонь.
— Моя подойдет? — усмехнулся Усманов, протягивая свою руку.
— Честно говоря, не совсем, — ответил Дронго. — У вас тоже не очень
большая ладонь. А вот все остальные руки подходят. И ваша, Мамука, широкая и
сильная. И ваша рука с длинными пальцами, Отари, и даже ваша, господин
Погорельский. Я обратил внимание на вашу ладонь. У вас рука интеллектуала — с
длинными пальцами. Про вашу ладонь, Алтынбай, я даже не говорю, у вас настоящая
медвежья лапа. У вас, Олег Шараи, тоже большая сильная рука. Но с таким же
успехом может подойти и рука моего друга Эдгара Вейдеманиса, и даже моя рука. —
Он поднял свою большую ладонь. Все присутствующие обратили внимание, что его
рука не дрожала.
— У вас тоже длинные пальцы интеллектуала, — заметил Погорельский. — И
кажется, именно вы нашли убитую.
— На этом основании я — главный подозреваемый, --согласился Дронго, — но
должен быть мотив, причина. Зачем мне убивать молодую женщину? Что мне от нее
было нужно?
— Как раз с мотивом все понятно! — жестко заметил режиссер. — Что бывает
нужно молодому мужчине от симпатичной актрисы? Может, вы вошли в комнату,
полагая, что она одна, и предложили ей нечто, для нее неприятное. Она отказала,
и вы ее задушили. Разве такой мотив исключен?
Дронго рассмеялся — спокойно, беззлобно, затем поднялся со своего места,
нависая над режиссером.
— У меня рост метр восемьдесят семь, — сказал он с вызовом, — и я вешу
почти сто килограммов. Зубы у меня свои, не вставные. И у меня всегда хватало
ума и
возможностей выбирать понравившуюся мне женщину. Посмотрите на меня,
Погорельский, неужели вы всерьез полагаете, что я способен комплексовать из-за
отказа женщины? Неужели вы считаете, что я могу убить женщину только из-за того,
что она мне отказала? Это первое. А второе — я никогда в жизни не обижал женщин.
И до сих пор не обидел и не обманул ни одну женщину. Вы меня понимаете,
Погорельский? Никогда и никого.
— Почему вы сразу обиделись? — миролюбиво спросил режиссер. — Вы ведь сами
следователь, должны понимать, что я выдвигаю возможную версию.
— Я никогда не работал следователем, а был всего лишь экспертом. Ваша
версия может иметь право на жизнь только в том случае, если она подкреплена
фактами. А фактов у вас нет...
— Не нужно спорить, — спокойно предложил Усманов. — Мы собрались вместе,
чтобы выслушать все предложения.
— Нужно все проверить, — рассудительно сказал Мамука.
— Но не обвиняя друг друга, — вставил Алтынбай. Дронго заметил удивленный
взгляд Вейдеманиса во время своей тирады, но Эдгар благоразумно молчал, понимая,
что в подобных случаях это самое лучшее. Однако реакция Дронго его удивила.
— Олег, посмотри еще раз наверху, вскипел уже чайник или нет? — попросил
Усманов.
— Лучше я посмотрю, — поднялся Буянов, — заодно проверю, как там наши
женщины.
Он пошел к лестнице. Все остальные молчали.
— И все-таки кто-то к ним входил, — сказал Мамука. — Мы вчетвером сидели
за картами внизу, вы, Рах-ман-ака, играли в нарды с Олегом. Значит, шестерых
можно исключить. Остаются только три человека. Наш Отари, Алтынбай и господин
Дронго.
— Я спал в своей комнате и ничего не слышал, — сообщил Нуралиев. — Если бы
услышал шаги или голоса, я бы сразу вышел из комнаты.
— Как это вы так быстро заснули? — полюбопытствовал Мамука. — Вы ведь
поднялись минут за пятнадцать — двадцать до убийства...
— У меня контузия с войны, — мрачно пояснил Алтынбай, — и поэтому я
засыпаю сразу, как только ложусь. Все время сильно болит голова. Вы же видите
шрам на моем черепе.
— Я не хотел вас обидеть, — ответил Мамука, — просто спросил.
— Вы тоже поднимались наверх, — вдруг напомнил Олег Шарай самому Мамуке.
— Верно, — согласился Мамука, — но я поднимался, чтобы дать виски нашему
раненому повару. Подождите... — вдруг сказал он. — А если убийца — наш повар?
Иногда так бывает. Все думают, что он подвернул ногу и у него есть абсолютное
алиби, так, кажется, это называется? А он, пользуясь тем, что мы на него и не
подумаем, выжидает и, когда видит, что актриса осталась одна, входит к ней в
комнату и делает свое дело. Может, он сумел подняться и задушил несчастную
женщину даже в своей комнате, а потом перенес ее в другую...
— Только при этом вспомните, сколько лекарств дала ему ваша супруга, и про
виски, которое он пил. Кажется, это было ваше предложение? — добродушно уточнил
Дрон-го. — Я не думаю, что несчастный повар мог подняться с постели, задушить
женщину, а потом снова заснуть.
— Тогда это был убийца, который залез через окно, — решительно произнес
Мамука.
Внезапно моргнул свет, словно ветер задел где-то провода, вызвав внезапное
колебание.
— Только этого не хватало, — громко сказал Усма-нов. — Если останемся без
света, вообще будет тяжело.
— Здесь должен быть движок, автономный свет. Нужно проверить, — предложил
Алтынбай. — Иначе, если погаснет свет, мы ничего не сумеем сделать. Вместо того
чтобы ждать, лучше попытаться найти движок.
— Верно, — согласился Усманов. — Олег, помоги Алтынбаю. А мы поищем в доме
свечи, вдруг действительно свет погаснет. И посмотрите наконец на кухне, готов
ли чай. В такую погоду нельзя сидеть без чая.
— Может быть, что-нибудь более крепкое? — предложил Погорельский. — Чаем
мы не согреемся.
Усманов удивленно взглянул на Погорельского и покачал головой.
— Я верующий человек, — мягко сказал он, — и поэтому спиртное не
употребляю. Извините, но мне больше нравится чай.
— Каждому свое, — пожал плечами Погорельский, — а я пойду выпью. В такую
ночь лучше напиться до чертиков. Иначе можно сойти с ума.
Нуралиев поднялся и вышел вместе с Олегом Шараем. Погорельский, напротив,
остался сидеть в кресле, очевидно ожидая^уянова. Усманов прошел в бильярдную,
куда отправился Мамука. В бильярдной горел камин и было достаточно тепло. Свет
моргнул еще раз, на этот раз более ощутимо.
— Кажется, скоро мы останемся без электричества, — невесело заметил Отари.
— Можно мне пойти наверх и забрать свою картину? — спросил он, обращаясь к
Дронго.
— Почему вы спрашиваете меня? — ответил вопросом на вопрос Дронго. —
Конечно, идите и соберите свои вещи. Боюсь, что мы действительно останемся без
света при таком ветре.
Отари пошел наверх, когда Дронго встал и вместе с Вейдеманисом подошел к
окну. Было уже совсем темно, но разгулявшаяся непогода, казалось, собиралась
буйствовать всю ночь.
— Что ты думаешь делать? — спросил Вейдеманис.
— Не знаю, — признался Дронго. — Боюсь, что из-за дождя мы еще не скоро
дождемся помощи.
— Ты веришь в неизвестного убийцу?
— А ты как думаешь? — спросил Дронго, не поворачивая головы.
— Зачем ты разыграл этот спектакль с режиссером? Ты ведь прекрасно
понимаешь, что никто всерьез тебя не обвиняет.
— Мне важна была их реакция, — признался Дронго. — Очень важно, что именно
они скажут или подумают. Впрочем, я почти убежден, что убийца один из них.
Просто нужно немного времени, чтобы разобраться с этим. Мне необходимо
поговорить с Буяновым. Ты постарайся отвлечь внимание Погорельского, а я
поднимусь наверх.
— Он, по-моему, не прочь выпить, а мне после операции нельзя, — напомнил
Вейдеманис.
— Пей минеральную воду, — пошутил Дронго, направляясь к лестнице.
Сверху спускались Людмила и Буянов, которые несли подносы со стаканами
чая.
— Я не буду пить чай, — громко заявил Погорельский.
Отари, поднявшись с места, взял у жены поднос.
— Сергей, — позвал Дронго актера, — можно вас на минуту?
Буянов удивленно оглянулся, но поставил свой поднос на столик и подошел к
Дронго.
— Я хочу с вами поговорить, — тихо заявил эксперт. — Давайте отойдем к
окну. Мне нужно задать вам несколько вопросов.
— Думаете, что я ее убил? —спросил Буянов.
— Нет, не думаю. Но у меня есть несколько вопросов. Вы можете со мной
поговорить?
— Конечно, могу. — Буянов отошел к окну вместе с Дронго.
— Сегодня утром я случайно слышал ваш разговор, — сообщил Дронго. — Вы
стояли над обрывом, где я сидел, и я услышал, как вы жаловались на своего
режиссера.
— Подслушивать некрасиво, — чуть покраснел Буянов.
— Это получилось случайно, — пояснил Дронго. — Вы действительно не ладите
со своим режиссером?
— С ним в последнее время трудно ладить, — ответил Буянов. — Он, кажется,
сам не знает, чего хочет. И у него все чаще бывают
творческие простои
.
— В смысле запои?
— Вот именно. Он раньше такого себе не позволял. Кажется, поэтому он и
снимает гораздо хуже, чем прежде.
— Разговаривая со своими подругами, вы сказали, что он обязан помнить о
том, что пережила Катя. Вы можете мне сказать, что она пережила? Почему вы так
выразились?
— У нее были неприятности, — хмуро пояснил Буянов, — семь лет назад. Она
тогда жила в Ташкенте, и Погорельский впервые пригласил ее на съемки своего
фильма. Вы его, наверное, видели.
Хищники
назывался. Очень известный был
фильм.
— Может быть, — вежливо согласился Дронго. — Что там произошло?
— Не знаю. Они были на съемках в горах, и там случилась неприятная
история. Двое сотрудников съемочной группы погибли на глазах у Кати. Кажется, их
убили. У нее был нервный срыв, она попала в больницу, а через год переехала из
Средней Азии в Москву.
— Так вот почему у нее миндалевидные глаза. Очевидно, мать у нее была
узбечка? — Нет, — невесело улыбнулся Сергей. — Отец у нее был украинец, а мать —
казашка. Они познакомились на целине, еще в начале шестидесятых. У Кати с братом
восемь лет разницы.
—— Вы ее любили? Извините, что я вас спрашиваю, но мне нужно это знать.
— Она мне нравилась, — дрогнувшим голосом ответил Буянов. — Очень
нравилась, — добавил он мгновение спустя.
— Вы не знаете, что конкретно произошло на съемках? — уточнил Дронто.
— Я не расспрашивал. Ей было неприятно, и она никогда не говорила со мной
на эту тему.
— Понятно. Последний вопрос. У нее действительно были сложные отношения с
Погорельским? Или он иногда срывался?
— Какие отношения? — недовольным голосом переспросил Сергей. — У них не
было вообще никаких отношений. Погорельскому нравится Толдина, которую он снимал
уже в четырех фильмах. Все знают, что она его
прима
. А Катя была не в его
вкусе, но на этот фильм он почему-то согласился ее взять. Наверное, из-за
Толдиной. Они вместе с Катей работают в одном театре.
— Понятно. Спасибо вам, Сергей. И примите мои соболезнования.
Буянов как-то неопределенно кивнул головой и вернулся к столику. Дронго
прошел в бильярдную комнату. Усманов торжественно показал ему коробку свечей.
— Теперь мы не останемся без света, — сказал он.
— Надеюсь, что до этого не дойдет, — пробормотал Дронго. — Лучше бы ваши
друзья сумели найти и запустить движок.
— Найдут, — убежденно заявил Усманов. — Вы недооцениваете Нуралиева. Он
такой дотошный, найдет все, что угодно.
— Я пойду и посмотрю, как они там, — сказал Дронго, надевая куртку.
В этот момент свет моргнул в третий раз, и на целую секунду они остались
во тьме. Секунда показалась долгой.
— Хорошо, что мы нашли свечи, — сказал Усманов. Дронго взял свою куртку и,
надев ее, вышел из дома. Ветер несколько стих, но дождь только усилился и теперь
лил сплошным потоком. Дронго обошел дом и поспешил в подвал, где, очевидно,
должен был находиться движок, рассчитанный на автономное обеспечение светом.
Внизу он обнаружил Нуралиева, сидевшего на стуле, и стоявшего рядом Олега Шарая.
В подсобке было темно, лампочка едва освещала все пространство, и фигуры людей,
казалось, расплывались в полумраке.
— Движок нашли, а бензина нет, — невесело объяснил Нуралиев. — Олег, иди в
дом, может быть, на кухне есть бензин. Посмотри как следует.
— Откуда там бензин? — лениво спросил Шарай. — Может быть, спирт там и
есть, но его лучше в себя заливать.
— Ступай и посмотри, — недовольно повторил Алтынбай, — давай быстрее.
Хочешь, чтобы мы без света сидели?
Когда Шарай вышел, Дронго сел рядом с Нуралиевым.
— Думаете, там будет столько бензина?
— Не знаю. Может, и не будет, — равнодушно ответил Алтынбай. — Все равно
нужно посмотреть и успокоить людей немного, чтобы не так волновались. Главное —
чтобы не было паники. Это хуже всего.
— А вы опытный человек, — сказал Дронго.
— Конечно, — кивнул Алтынбай. — Мне тридцать четыре, из них половину жизни
я воевал. Будешь тут опытным.
— Я думал, вам больше, — признался Дронго. — Вы кажетесь старше.
— Это из-за контузии. Я обрил череп после ранения и настолько привык
ходить лысым, что теперь уже регулярно ношу эту прическу, если можно так
выразиться.
— Где вы были ранены?
— У нас в Таджикистане во время гражданской войны. Прямо в Душанбе меня и
ранило. Я потом несколько месяцев в госпиталях валялся. Странно даже: я две
войны прошел, а так глупо подставился.
— Где вы воевали до этого?
— Сначала в Афганистане, — сообщил Алтынбай, — а потом у нас в
Таджикистане. Будешь тут опытным человеком.
— Вы ведь говорили, что были борцом? — напомнил Дронго.
— Был, — невесело кивнул Алтынбай, — был и сплыл.
— Не понял.
— Не дали мне завершить мою борцовскую карьеру, — усмехнулся Алтынбай. —
Еще в восемьдесят шестом, когда я стал чемпионом Таджикистана по борьбе. Мне
тогда двадцать один год был. Казалось, что впереди карьера, удача, награды. Мне
говорили, что я легко стану чемпионом Европы. Я ведь не всегда был таким
тяжелым. Тогда в моем весе конкурентов у меня не было. Но все получилось подругому.
Все рухнуло в один день...
— Почему? — поинтересовался Дронго. Его собеседник молчал. — Если вам
неприятно, то можете не отвечать, — тактично заметил Дронго.
— А чего скрывать? — вздохнул Алтынбай. — Сейчас уже можно говорить. Об
этой истории знал весь Душанбе. Мы отмечали мою победу в ресторане. Как раз
завершился чемпионат республики, где я стал чемпионом. Потом пришло сообщение,
что меня берут в сборную Союза. Представляете, в каком состоянии я был? И вот
именно там появились мблодые подонки. С нами были женщины, красивые женщины.
Жена одного моего друга и сестра другого. Он ее специально пригласил, хотел со
мной познакомить. Мы с ее братом близко сошлись на сборах. Ну и пришли эти
выскочки.
Сейчас даже странным кажется, что такое время было. Эти пижоны не умели
ничего делать, нигде не работали. Нынешние подонки хотя бы воровать научились. А
те пользовались деньгами и связями своих родителей. Вы можете себе представить,
как все было. Сначала кто-то из них сказал обидное слово, но мы попросили
молодых людей не увлекаться. Их четверо было, а нас пятеро мужчин и две женщины.
Ну, я бы сам легко всех четверых раскидал. Это было нетрудно. Но они не
успокоились. Один подошел и пригласил танцевать жену нашего друга. Мы снова
попытались объяснить, но он опять ничего не понял. А потом слово за слово, как
это обычно бывает, и кончилось тем, что один из мерзавцев толкнул одну из наших
женщин. В общем, была драка. Оказалось, что у двоих из этой четверки с собой
были ножи. Кто мог подумать, что все так обернется? Они порезали двоих наших
ребят, пока мы поняли, в чем дело. Тут, конечно, мы им выдали по полной
программе. А когда закончилась драка, выяснилось, что у нас есть один погибший.
Представляете, что с нами было?
Приехала милиция, и нас всех арестовали. Три месяца держали в тюрьме, пока
шло расследование. Мы доказывали, что он случайно погиб — ударился виском о край
стола. Но погибший был сыном заведующего отделом нашего ЦК, и его отец давил на
следователей и прокуроров. Потом началось расследование, и прокурор составил
обвинение в умышленном убийстве.
Нуралиев замолчал, словно вспоминая, как все было. Дронго терпеливо ждал.
— Три месяца, — невесело подвел итог Алтынбай, — но шел уже конец
восемьдесят шестого. Тогда в Ал ма—Ате были разные события, в Узбекистан
приехала целая бригада следователей. В общем, уже нельзя было делать все, что
раньше делали. Нельзя было в открытую над людьми издеваться и невиновных в
тюрьму сажать. Тогда как раз московские газеты начали про это писать. И тут
выяснилось, что погибший накурился анаши. Нас из тюрьмы выпустили, но сразу
забрали в армию. И конечно, я загремел в Афганистан.
Самые неприятные годы — это восемьдесят седьмой и восемьдесят восьмой. Это
когда нас уже били по-настоящему. У моджахедов тогда было первоклассное
вооружение — из Америки, из Европы, из Китая. А нам, таджикам, в это время уже
не очень верили. Считали, что мы потенциальные дезертиры.
— Я знаю, — кивнул Дронго. — Сложное было время.
— А разве потом было легче? — спросил его Алтынбай. — Я вернулся в
восемьдесят девятом. Тогда и начался наш общий бардак. В Средней Азии уже была
заварушка в Ферганской долине. Помните, что там случилось? Узбеки с турками
тогда разбирались. Хотя кто сейчас помнит об этом? И никто не понял, что это
была первая ласточка, что потом будет еще хуже. Ну а когда распался Советский
Союз, первым
взорвался
Таджикистан.
— Я все помню, — тихо произнес Дронго, глядя перед собой. — Вы даже не
можете представить себе, как я все помню. И вы снова воевали?
— Конечно, воевал. Разве тогда можно было остаться в стороне? Самая
проклятая вещь на свете — это гражданская война, — убежденно сказал Алтынбай. —
Тогда весь Таджикистан разделился на
юрчиков
и
вовчиков
. Мы безжалостно
истребляли друг друга, как дикие звери в какой-то непонятной ярости. Убивали не
только мужчин. Иногда мы сами удивлялись своей ярости и ненависти. Тогда погибло
сто тысяч человек. Сто тысяч человек, — повторил он, словно вслушиваясь в эту
цифру.
— И на чьей стороне вы сражались?
— А как вы думаете? — спросил Алтынбай. Они разговаривали, не глядя друг
на друга, словно обращаясь в пустоту. — Многие полагали, что я перейду на
сторону оппозиции, — сказал Алтынбай, — ведь мне сломали мою спортивную карьеру,
отправили в Афганистан — я был как бы пострадавшим от советской власти. Значит,
по логике вещей я должен был эту власть ненавидеть. А я ненавидел других —
которые ломали мою прежнюю жизнь, которые принесли ненависть и страх в нашу
страну. И тогда я сделал свой выбор...
— Много пришлось убивать?
— Много, — признался Алтынбай. — В рай я точно не попаду. Теперь у меня
одна дорога — к дьяволу. И в этот момент неожиданно погас свет.
— Вот не верь после этого в приметы, — заметил Дронго.
— Куда пропал этот кретин? — разозлился Алтынбай. — Нужно было самому
пойти посмотреть. Ему ничего нельзя поручить.
— Вы его давно знаете?
— Несколько лет. Он работает с Рахманом-ака уже не первый год.
— Он местный?
— Нет. Кажется, переехал из Украины. Рахман-ака был назначен заместителем
начальника нашей налоговой службы в рамках межправительственного соглашения о
перемирии.
— Вы хотите сказать, что он представлял другую сторону?
— Конечно. Но он оказался толковым человеком и совсем неплохим
специалистом. Во всяком случае, дело свое он знает весьма неплохо.
— А Олег работает его помощником?
— Вообще-то он сотрудник отдела, который курирует Усманов. Но все считают
Шарая его помощником. Давайте пойдем в дом, кажется, нам не дождаться Олега. Или
он не нашел бензин.
Нуралиев тяжело поднялся. Дронго встал следом.
— У меня к вам еще один вопрос, — вспомнил Дронго. — Какую книгу вы
читали?
— Омара Хайяма, — буркнул Алтынбай. — В молодости дураком был, не читал. А
сейчас читаю. У него встречаются поразительные четверостишия. Просто
поразительные! Как будто о сегодняшнем дне.
— Да, — улыбнулся Дронго, — гениальный поэт всегда современен. Вы окончили
русскую школу?
— Хорошо говорю по-русски?
— Нет. Просто вы используете некоторые слова... Вы сказали, что
раскидали
своих противников и
выдали им по полной программе
. Если бы вы
учились на фарси, вы бы так не сказали. Кроме того, в местных школах проходили
Омара Хайяма, а в русских классиков восточной литературы изучали факультативно.
Верно?
— Вы жили в Таджикистане? — удивился Алтынбай. Они вышли под непрерывный
шум дождя.
— Нет! — крикнул Дронго. — Я просто предположил! Пока они дошли до дверей,
оба промокли насквозь. Когда они открывали дверь, входя в дом, молния осветила
все вокруг.
— Закройте двери, — раздался чей-то голос. Дронго вошел следом за
Алтынбаем и закрыл дверь на ключ. В гостиной горели свечи, и это создавало
иллюзию некой отстраненности. Словно жизнь на планете уже кончилась и здесь
находились последние представители рода человеческого.
— Где Олег? — громко спросил Алтынбай. — Куда он пропал?
— Я здесь, — отозвался Олег, который сидел где-то в углу. — Нету там
никакого бензина. И спирта нет. Водка есть, виски, коньяк, джин, но не много.
— Садитесь с нами, — раздалось из темноты. Дронгр узнал голос
Погорельского. Очевидно, одна из бутылок спиртного уже попала в руки режиссера.
— Давайте к нам, — позвал Мамука. Он сидел рядом с Погорельским, очевидно
составив ему компанию. Горели только три свечи.
— А почему не зажгли остальные? — поинтересовался Дронго.
— Еще три отдали женщинам, а остальные припрятали на всякий случай, —
прозвучал голос Усманова, но его самого не было видно.
Дронго вошел в бильярдную. Усманов сидел у камина. При свете огня камина
был виден только его профиль.
— Я думал, что такой погоды здесь не бывает, — сказал он, поворачивая
голову. — Хорошо, что Мехти успел разжечь камин.
— А где Сергей и Отари? — спросил Дронго.
— Наверху, — ответил Вейдеманис. Он сидел в кресле рядом с диваном, и его
тоже не было видно в темноте.
— Эдгар, — спросил его Дронго, — кто отнес свечи женщинам?
— Я, — отозвался Вейдеманис. — Они в подавленном настроении. Ты
представляешь, что они чувствуют? Буянов поднялся наверх, чтобы быть рядом с
ними.
— Я тоже пойду туда, — сказал Дронго. — Нам для полного счастья не хватало
только этой аварии. И движок нельзя включить.
— Мне пойти с вами? — спросил Алтынбай.
— Нет, — ответил Дронго. И в этот момент сверху раздался женский крик.
— Господи! — воскликнул Погорельский. — Неужели еще кого-то убили? — И он
вдруг пьяно расхохотался. Это было так неожиданно, что его смех подействовал на
всех гораздо сильнее, чем женский крик. Первыми к лестнице бросились Дронго и
Вейдеманис. За ними уже спешили Алтынбай и Олег.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Спотыкаясь, они поднимались по лестнице и уже спешили по коридору, когда
едва не столкнулись с Буяновым.
— Все в порядке! — крикнул Сергей. — Все нормально. Только у Наташи
Толдиной сдают нервы. Ей почудилось, что Катя шевельнулась. Это просто молния
осветила тело, а Толдина закричала. Я говорил ей, чтобы она там не сидела. Но
она настаивала.
— Пусть крестится, когда ей кажется, — недовольно заметил Олег.
— Не нужно, — попросил Дронго, — ей и так плохо.
— Нам всем плохо, — сказал Шарай, — но мы же не кричим по пустякам. И все
держат себя в руках.
— Особенно ваш руководитель, — заметил Дронго. — Он всегда такой
уравновешенный?
— Всегда. Я его знаю шесть или семь лет. Он всегда спокойный, при любой
ситуации. Я ему иногда даже завидую.
Дронго вошел в комнату, где горела свеча. Толдина взглянула на него и
отвернулась. Вейдеманис, тяжело дыша, последовал за Дронго.
— Может, вам лучше здесь не оставаться? — спросил Эдгар.
— Я буду сидеть тут до утра, — упрямо сказала Толдина. — Это мой долг.
— А почему у вас горит только одна свеча? — спросил Дронго. — Мне сказали,
что вам дали три свечи.
...Закладка в соц.сетях
