Жанр: Триллер
Заложники обмана
...м, кого ты любил. А многим ли это
удавалось?
Придерживаясь все той же твердой дисциплины, Дарнинг пятнадцать минут
вытирал отпечатки со всего, к чему прикасался.
Собрал с пола осколки стекла от разбитого стакана для коктейля и выбросил их в
кучу мусора на заднем дворе.
Вымыл свой стакан и поставил его в шкафчик для напитков.
Собираясь уходить, он прикрыл глаза и почувствовал, как над ним проплыли
холодные, спокойные воды.
Потом он двинулся домой.
Глава 46
Дон Карло Донатти находился в долгих любовных отношениях с собственной
жизнью. Он ее обожал. Каждый день он смотрел на нее новым и свежим благодарным
взглядом. Именно это позволяло ему выглядеть и чувствовать себя моложе своих лет.
В это утро он завтракал на террасе своего дома в Сэндз-Пойнт. Дом выходил на
пролив Лонг-Айленд, и дон любовался акрами ровно подстриженных лужаек,
спускавшихся к воде, одинокими деревьями, освещенными ранним солнцем, и небом,
таким васильково-синим, какого он не видел даже над Средиземным морем. И он
сознательно смаковал все, что видел.
Дело в том, что Донатти ничто не досталось даром. Ни его величественный дом, ни
уважение и могущество, ни возвышающаяся над средним Манхэттеном штаб-квартира
его корпорации "Галатея", где он провел лучшую часть своих дней и лет. Башня офиса
превратилась как бы в высший символ его добропорядочной жизни, его долгожданной
и постоянно растущей легитимности. В ясные дни и при соответствующем освещении
ему удавалось разглядеть самые высокие шпили здания. Даже отсюда было видно, как
они отражают свет. И внезапно над всем этим нависла угроза.
Сама мысль об этом вконец испортила Донатти настроение; на лбу и на верхней
губе выступили капли пота. Угроза исходила от одного-единственного человека и его
сейфа. Правда, этот сейф мог оказаться более опасным, чем пистолет. Даже если бы
Генри Дарнинг умер, сейф все равно был в состоянии разорить Донатти, отправить его
в тюрьму, лишить всего, что имело для него значение, и заставить идти след в след за
кем-то на тюремной прогулке всю оставшуюся жизнь.
Кто мог ожидать чего-либо подобного? И все из-за того, что произошло десять лет
назад. Вернее, не произошло. Дарнинг хотел, чтобы женщину прикончили. Донатти
считал, что сделал это для Дарнинга. А теперь, десять лет спустя, женщина, так
сказать, ожила - в то время, как другие умирали не по более серьезным поводам, она
продолжала где-то дышать.
Всего лишь какая-то женщина, подумал Карло Донатти.
Он посмотрел, как суетятся стайки птиц у расставленных по его приказанию
кормушек. Выпил вторую чашку кофе-эспрессо. Он продолжал думать о женщине, с
которой почти десять лет назад решил убежать от него Витторио Батталья, один из
лучших его людей, если не самый лучший.
Учитывая репутацию Витторио как покорителя женщин и уровень его требований
по отношению к ним, она должна быть чем-то особенным. А учитывая желание
Дарнинга уничтожить ее, она также должна быть весьма опасной.
По крайней мере, для Генри Дарнинга, подумал Донатти.
Размышляя обо всем этом теперь, Дон Карло Донатти удивлялся, почему он
совершенно не думал ни о чем подобном раньше. И он продолжал думать о Пегги
Уолтерс, когда допил свой эспрессо и поехал на Манхэттен в одном из трех
совершенно одинаковых "линкольнов", которыми пользовался, чтобы обманывать
своих врагов. И все еще думал о ней, усевшись за свой огромный письменный стол на
одном из верхних этажей в здании "Галатеи". Как человек, который наконец добрался
то ли до начала, то ли до конца чего-то.
Пегги Уолтерс пробыла уже больше суток одна в их так называемом безопасном
домике. Она не имела никаких известий от Витторио. И с каждой минутой все больше
убеждалась, что отсутствие новостей не к добру.
И все же у нее были минуты, когда она надеялась.
В конце концов, на поиски их сына отправился сам Витторио. Если кто и может
найти Поли, так это его отец. Витторио весьма опытен в таких делах.
Она время от времени принималась как бы проигрывать в уме обнадеживающие
варианты... ищет, находит, привозит домой... все настолько живо и реально, что она
начинала утирать слезы радости. И это помогало ей не сойти с ума.
Помогала также постоянная занятость каким-нибудь делом.
Она готовила одно за другим блюда, которые не ела. Вычистила стены и полы,
хотя они и без того были чистыми. Собирала бесконечное количество букетов полевых
цветов, так что маленький каменный домик сделался похож на оранжерею.
И наконец, хотя Пегги Уолтерс редко когда молилась, теперь она это делала.
Молилась она ночью, стоя босыми ногами на мокрой от росы траве и чувствуя
ступнями землю. Запрокинутое в темноте лицо как бы обращалось с мольбой к
звездам. Ей самой казалось, что это не столько молитва, сколько попытка заключить
некую сделку.
Боже, возьми меня вместо Поли, и Ты поймешь, что никогда еще не заключал
более выгодного договора, потому что я стану трудиться на Тебя так, как никто до сих
пор не трудился.
Но быть может, сделка с Богом - это кощунство?
Если и так, то кощунство ненамеренное.
Во всяком случае, она повела переговоры о сделке не с тем партнером. Если
отнестись к этому всерьез, надо было заключать договор только с дьяволом. С Генри
Дарнингом.
Именно так и зародилась мысль.
Эта мысль унесла прочь одну из самых ужасных волн страха, заменив страх
убежденностью в том, что надлежит совершить ей, и только ей одной. Наитие
снизошло на нее в ту минуту, когда она осознала реальную возможность гибели
Витторио и Джьянни во время предпринятых ими поисков; в таком случае вообще все
ляжет на нее.
Ведь Поли - ее дитя.
И все решается совсем просто.
Она долго сидела ночью на траве, обдумывая это и наслаждаясь спокойствием,
которое пришло к ней в результате.
Она вдыхала прохладный ночной воздух и глядела на темный контур гор на фоне
более светлого неба. Все ее благоговение перед жизнью, вся ее любовь к сыну и мужу
пели в ней нежными голосами. И на какое-то время эти голоса избавили ее от чувства
полного одиночества.
В маленьком доме высоко на холмах Сицилии было тихо. Поли делал
карандашный набросок Доменико, который ему позировал. Тони растянулся на
диване, листая иллюстрированный журнал и потягивая пиво.
У Поли как раз возникли проблемы со ртом Дома. Рот был закрыт и в таком
положении казался неестественным. Но поскольку Дом держал рот в таком виде, Поли
так его и рисовал. Губы и глаза ему всегда было трудно изображать. Они менялись.
Выглядели по-другому в каждую минуту.
- Над чем ты сейчас работаешь? - спросил Дом, заинтригованный самим
процессом изображения его лица на бумаге.
- Я рисую ваш рот, - ответил Поли.
- Женщины говорят, что он у меня красивый. Уверяют, что он сводит их с ума.
Пожалуйста, рисуй его со всей осторожностью. В нем все мое будущее.
Мальчик рисовал так же, как всегда. Со спокойной серьезностью. Хорошо бы с
ним были здесь его краски и холст, тогда бы он сделал настоящий цветной портрет. Но
карандаш все же лучше, чем ничего, и во время рисования время шло быстрее. Ему
нравилось лицо Доменико, нравились грубые, неровные черты. Казалось, что их когдато
разъединили ударом в самую середину и после этого они соединились неправильно.
Работая над портретом Доменико, Поли одновременно наблюдал за Тони. Ему
казалось важным наблюдать за ними обоими сразу и ничего не упускать. Он видел, что
Тони, листая журнал, в то же время следит за всем вокруг. Он все время за всем следит
и как будто чего-то ждет. Даже когда он совсем неподвижен, глаза у него бегают.
Мальчик решил, что у него глаза стрелка. В вестернах, которые он видел про таких
стрелков, они всегда смотрели человеку в глаза, чтобы угадать, когда тот перейдет в
наступление.
- Почему ты работаешь так долго? - спросил Доменико.
- Совсем не долго. Леонардо да Винчи понадобилось семь лет, чтобы написать
Мону Лизу.
- Ого! Через семь лет я буду мертвый.
Когда рисунок был закончен, Поли протянул его мафиози, чтобы тот полюбовался.
Дом засмеялся и удивленно покачал головой.
- Да это я и есть, право слово! Ты просто гений, паренек. Ты даже сумел
нарисовать мой красивый рот. - Он показал портрет Тони. - Правда, здорово?
- Как раз то, что нужно всему миру. Любоваться еще одной такой физиономией,
как твоя.
- Хотите, я и вас нарисую? - спросил мальчик. Он старался ладить с обоими.
Ему казалось, что будет лучше, если он им понравится и если они поверят, что тоже
нравятся ему. Может, тогда они не будут такими осторожными, и у него появится
шанс.
Тони покачал головой:
- У карабинеров и без того хватает моих портретов.
Позже Поли сидел, натянув свою собачью цепь до конца, и смотрел, как Доменико
чистит и смазывает свой пистолет. Мальчику нравилось, как он это делает, беря в руки
и держа каждую часть как что-то совсем особенное. Поли считал, что в гангстерском
бизнесе все должно быть особенное. Если даже самая маленькая частица окажется
неисправной и подведет тебя - ты мертв.
Дом поднял на него глаза:
- Тебе нравится оружие?
- Не знаю. У меня его никогда не было. Я об оружии ничего не знаю. - И
добавил в пояснение: - Мне ведь только восемь.
Дом засмеялся:
- Когда мне было восемь, я уже застрелил четверых.
Поли уставился на него широко раскрытыми глазами.
- Ладно, не бойся, я пошутил.
Мальчик немного помолчал, потом сказал:
- Если вы научите меня, как обращаться с пистолетом, я научу вас рисовать.
- Это дело, малыш. А потом ты, может, станешь богатым деловым парнем, а я
уйду в отставку и стану знаменитым художником.
У Доменико был девятимиллиметровый автоматический пистолет, он показал
Поли все части и объяснил, как они действуют: особый механизм выбрасывает после
каждого выстрела пустую гильзу и загоняет в патронник новый патрон, тогда пистолет
снова готов к стрельбе.
Когда Поли все это усвоил, Доменико показал ему, как надо стрелять.
- Просто не верится, что сижу и глазею на всю эту чепуху.
Мальчик заметил, как вдруг переменился Доменико, каким он сделался серьезным,
когда объяснял, что к чему. Никаких дурачеств и пустяковой болтовни, и его он уже не
поддразнивает, как маленького. Поли понял: Дом хочет, чтобы он знал, что оружие
предназначено для настоящих мужчин, а не для ребятишек, что из пистолета убивают
людей. С пистолетами не играют. Нельзя наставлять на кого-то пистолет, если ты не
собираешься стрелять в этого человека. А если тебе придется стрелять, то для этого
существуют правильный способ и неправильный, вот так-то!
Использовать правильный способ - значит первым долгом установить, есть ли у
пистолета предохранитель, и спустить его. Потом ты нацеливаешь пистолет двумя
руками, а руки надо вытянуть и мягко, не дергая, нажать на спуск.
Вынув обойму, Дом показал, как все это делается. Протянул незаряженный
пистолет Поли и велел ему самому попробовать.
Мальчик почувствовал тяжесть оружия, и у него внезапно задрожали колени. Он
спустил предохранитель. Нацелил дуло обеими вытянутыми руками по направлению к
трещине в стене. Задержал дыхание и нажал на спуск.
- Банг! - произнес он.
Самое удивительное, что все это оказалось очень даже просто.
Дом Дона Пьетро Равенелли находился точно в том месте, которое назвал и описал
Витторио и Джьянни старик из Неаполя. Он стоял в предгорьях северо-восточной
Сицилии, примерно в десяти километрах на запад от Палермо и не слишком далеко от
прибрежной дороги на Пунта-Раизи.
Это была большая белая вилла в средиземноморском стиле с оранжевой
черепичной крышей, за высокой стеной, огораживающей несколько акров хорошо
обработанной земли. Пространство между стеной и домом патрулировали четыре
вооруженных до зубов охранника. Кроме того, были установлены стратегически
расположенные прожекторы и поворачивающиеся телекамеры, чтобы отслеживать не
дай Бог упущенное охранниками.
Наступал вечер; Джьянни и Витторио уже четыре часа наблюдали за домом и
участком. Запоминали расположение, отмечали каждого, кто входил в имение и кто из
него выходил, и, разумеется, были совершенно уверены, что Равенелли из дома не
выезжал.
Заняв позицию у вершины лесистого холма, на расстоянии около трехсот ярдов от
виллы, они потихоньку переговаривались, не отрываясь от двух мощных полевых
биноклей. Машина была спрятана за кустами; с правой стороны до них доносился
приглушенный расстоянием шум транспорта, идущего по прибрежному шоссе в
Палермо и обратно.
Долгая бессонная ночь, целодневная дорога, составление планов, а теперь еще
слежка... Время от времени один из них вытягивался в высокой траве, чтобы
подремать. Начать действовать они могли не раньше, чем близко к полуночи, и было
важно, чтобы каждый из них чувствовал себя отдохнувшим и полным энергии. Проще
было бы долететь самолетом и взять машину напрокат в аэропорту Палермо, но
приходилось принимать во внимание набитый оружием багажник. Они опоздали на
последний ночной паром из Неаполя и были вынуждены из-за этого проехать
четыреста километров по итальянской территории, сесть на паром до Мессины и
потом проехать еще триста километров на восток по прибрежному шоссе до Палермо.
Они наблюдали за раскинувшейся перед ними белой виллой, ждали, дремали и
чувствовали все растущее напряжение.
Около шести часов двое мужчин, работавших в саду возле кустарника и цветочных
клумб, уселись в старенький пикап и отбыли.
Экономка, грузная женщина в черном платье, покинула дом часом позже.
Чуть позже восьми приехала машина и увезла еще одну женщину - по-видимому,
повариху.
К этому времени уже стемнело, и спустившаяся вечерняя тишина приглушила все
звуки. Джьянни и Витторио увидели, как теплые желтоватые огни ламп засветились в
окнах дома и как вспыхнули холодным огнем прожектора снаружи. От шагающих по
двору охранников протянулись длинные тени.
- Итак, ты понимаешь, - донесся из сумрака негромкий голос Витторио, - один
только вскрик охранника, и мы с тобой все равно что покойники. А также и мой
мальчик. Значит, мы должны пользоваться пистолетами с глушителем. Бесшумно
убрать четверых патрульных во дворе и еще одного охранника в доме, того, который
наблюдает за мониторами телекамер.
Джьянни ничего не ответил.
- С тобой все в порядке? - спросил Витторио.
Джьянни Гарецки кивнул.
Витторио набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Они начали
натягивать черные перчатки и черные маски. Черные рубашки и брюки были уже на
них.
Свет в спальне на втором этаже погас примерно в одиннадцать.
В полночь они бесшумно перелезли через стену ограды и спрятались в кустах.
Витторио заранее определил, что ни ограда, ни самый дом не окружены проволокой
под напряжением.
Два охранника с автоматами стояли где-то метрах в пятидесяти справа от них,
курили и болтали. Но они должны патрулировать поодиночке. Джьянни и Витторио
скрючились в тени и ждали.
Луч прожектора прошел над их головами, и Джьянни заметил, что телекамера
поворачивается вслед за лучом света. Джьянни весь вспотел и устыдился своего
страха, но тут же сказал себе, что страх вполне закономерен.
Охранники двинулись в обход, по-прежнему вдвоем и по-прежнему мирно болтая.
Судя по всему они должны были пройти не дальше чем в пяти футах от кустов, где
засели Джьянни и Витторио.
- Пропусти их мимо, - шепнул Витторио. - Потом ты возьми на себя того, что
поближе, а я займусь другим. Стреляй в голову. Мы не можем допустить, чтобы они
вскрикнули. Не промахнись, ради Христа!
Джьянни протер глаза - пот заливал их.
Охранники прошли мимо, Джьянни и Витторио прицелились и выстрелили.
Благодаря глушителям выстрелы прозвучали почти неслышным шорохом. Оба
охранника не издали ни звука. Упали лицом вперед на землю и больше не двигались.
Джьянни и Витторио оттащили их за кусты, прежде чем вернулся луч прожектора в
сопровождении телекамеры.
Держась в тени, Джьянни и Витторио двинулись к задней стороне виллы.
Следующий охранник дремал сидя, прислонившись спиной к стволу дерева.
Витторио убил его выстрелом в лоб, так что тот даже не проснулся и не пошевелился.
Они продолжали пробираться вперед, отыскивая последнего из наружных
охранников.
Они скорее услышали, чем увидели его позади дома. Он негромко напевал, и
Джьянни узнал самый лирический пассаж из "Богемы". Ах, итальянцы, с тоской
подумал он.
Витторио сжал руку Джьянни. Жестом велел ему оставаться на месте и тотчас
исчез в том направлении, откуда доносилось пение. Несколькими секундами позже
пение оборвалось, и Витторио вынырнул из темноты.
В дальнем конце дома они обнаружили освещенное окно на первом этаже. Только
в нем и оставался свет, но они не могли заметить это со своей позиции на холме. Это
единственное незанавешенное окно было открыто прохладному ночному воздуху.
Повернувшись спиной к окну, перед цепочкой телевизионных мониторов сидел
человек и читал газету. Он даже мельком не поглядывал на экраны.
Витторио подступил к окну как можно ближе. Нацелился сидящему в затылок и
выстрелил. Дело было сделано.
Боже мой, подумал Джьянни Гарецки. Пятеро.
Он посмотрел на Витторио при свете, падающем из окна. Лицо Витторио ничего не
выражало, а Джьянни про себя удивился тому, что хотел на нем что-то увидеть. Потом
они забрались через окно в дом, и он вообще перестал чему-то удивляться.
Витторио прошел через комнату, потом коротким коридором - в парадный
вестибюль. В кроссовках на резиновой подошве они с Джьянни двигались по
выстланному плиткой полу совершенно бесшумно.
На лестничной площадке второго этажа светился оранжевый ночник, и при этом
неярком свете они поднялись наверх. Джьянни лихорадило, лицо пылало, и пот
катился по нему, словно слезы.
В коридор второго этажа выходило пять дверей, но только одна из них была
закрыта. Витторио легко отпер ее. Джьянни последовал за ним в темную комнату,
вдохнул воздух, насыщенный запахом секса, и повернул выключатель.
Обнаженная чета спала на огромной кровати. Мужчина большой, средних лет,
смуглый и начинающий полнеть. Женщина совсем юная, красивая, с выражением
нежной, почти святой невинности на лице.
Наведя на любовников пистолеты с удлиняющими их глушителями, Витторио и
Джьянни стояли и ждали, когда включенный свет разбудит спящих.
Равенелли первым пошевелился и открыл глаза. Он взглянул на двух мужчин в
черных масках и перчатках, на пистолеты, нацеленные ему в голову. Приподнялся,
чтобы разглядеть получше. Джьянни восхитила его выдержка. Равенелли не произнес
ни звука и не выразил никаких эмоций.
Через несколько секунд проснулась и молодая женщина. Она вскрикнула всего
один раз. И замерла в молчании и неподвижности. Это казалось столь естественным,
что по ошибке ее поведение можно было бы принять за акт доверия. Но Джьянни не
сделал подобной ошибки. Он прекрасно понимал, как она напугана.
Молчание тянулось и тянулось, казалось, что его излучает сам воздух.
Тишину сломал Витторио:
- Вы знаете, кто я такой?
Дон медленно наклонил голову:
- Чего я не знаю, так это каким образом вы проникли сюда и нацелили на меня
пистолет.
- Вы это знаете.
Джьянни увидел на смуглом лице выражение сдерживаемой боли.
- Пятеро славных людей, - произнес Равенелли.
- Я поплачу о них позже, - сказал Витторио, - а сейчас я просто хочу узнать,
куда вы дели моего мальчика.
- Какого мальчика?
Витторио выстрелил без предупреждения, и маленькое отверстие появилось на
подушке девушки. Всего в нескольких дюймах от ее головы. Она широко раскрыла
глаза - но и только.
- Следующий выстрел прикончит ее, - проговорил Витторио. - Давайте
попробуем еще раз. Где мой мальчик?
- Полчаса езды отсюда.
На этот раз ответ был дан без промедления.
- С вашим мальчиком все в порядке, - продолжал Равенелли. - У вас нет
оснований беспокоиться. Мы тут не звери. С детьми не воюем. У нас нет ни
малейшего намерения причинять зло вашему сыну.
Витторио Батталья молча смотрел на него.
- Слово чести, - добавил Равенелли.
Молчание Витторио дало ему понять, что тот думает о его чести.
Равенелли впервые обратился к Джьянни:
- Вы, должно быть, Джьянни Гарецки. Я высоко ценю ваши работы. Уже много
лет. Я оценил их раньше критиков. У меня есть два ваших полотна. Они висят внизу в
гостиной. Возможно, вы заметили их, когда шли сюда.
Единственные изображения, которые заметил Джьянни, были вставленные в рамки
фотографии на стенах спальни... старые семейные фотографии детей и стариков,
замерших без улыбки в своих воскресных костюмах. И подумал, какой же из
сфотографированных мальчиков был Дон Пьетро Равенелли.
Дон повернулся к Витторио:
- Хотите послушать, как я поговорю с вашим сыном по телефону? Может, вы
тогда успокоитесь насчет того, как с ним обращаются?
- Я хочу поговорить с ним сам.
- Неудачная мысль. Для всех нас.
- Почему?
- Потому что там с ним двое мужчин, и они поймут, что я под дулом пистолета, в
ту же секунду, как услышат ваш голос. И тогда они перевезут ребенка в другое место
до того, как мы туда приедем. Пострадаем все мы.
Джьянни наблюдал за своим другом, пока тот обдумывал слова Равенелли.
Сначала Витторио долго смотрел на телефонный аппарат на ночном столике, потом
перевел взгляд на дона и на молодую женщину с широко распахнутыми глазами и
девственно невинным лицом, которая, казалось, не сознавала, что лежит в постели
совсем нагая. Потом Витторио снова посмотрел на телефон.
- Как ваше имя? - спросил он у девушки.
- Лючия. - Это первое произнесенное ею слово она выговорила хрипло и с
трудом.
- Мне очень жаль, что вы оказались замешанной в это, Лючия. Но вы не
пострадаете, если только ваш мужчина не станет мне лгать. Если он лжет, и вы не
скажете мне об этом прямо сейчас, я застрелю вас прежде, чем застрелю его. Вы
понимаете, что я говорю?
Девушка кивнула.
- Вы верите, что я так и поступлю?
- Да.
- Хорошо. Дон Равенелли сказал мне правду?
- Насколько мне известно, - минуту подумав, ответила Лючия. - Но могут быть
вещи, о которых Пьетро не говорил мне. Несправедливо наказывать меня за это.
- То, что произошло с моим сыном, еще более несправедливо. - Витторио
повернулся к Равенелли: - Где у вас параллельная трубка, чтобы я мог послушать?
- В соседней комнате. Справа от входа.
- Следи за ним внимательно, - сказал Витторио Джьянни и пошел в соседнюю
комнату, чтобы услышать голос сына.
Он насчитал пять гудков, пока на другом конце подняли трубку. Ответил мужской
голос.
- Кто это? - произнес дон. - Тони или Дом?
- Это Тони, Дон Равенелли.
- Все в порядке?
- Разумеется. Все отлично.
- Никаких проблем с мальчиком?
- Ни одной, Дон Равенелли. Сейчас он спит, как маленький ангел.
- Хорошо. Разбуди его и позови к телефону. Я хочу с ним поговорить.
- Вы имеете в виду - сейчас?
- Нет. На следующей неделе. Позови его сию минуту.
В ожидании Витторио так стиснул пальцы на трубке, что их начало ломить. Потом
он услыхал, как сонный детский голосок произнес "алло", и почувствовал, что внутри
у него что-то смягчилось.
- Прости, что разбудил тебя, Пол, - заговорил Равенелли. - Но я просто хотел
убедиться, что Дом и Тони хорошо обращаются с тобой.
- А вы самый большой босс?
- Я не знаю, насколько я большой, - рассмеялся Равенелли, - но я и в самом
деле босс.
- Дом и Тони обращаются со мной хорошо, но я хочу домой. Когда я поеду
домой?
- Теперь уже очень скоро.
- Что это значит?
- Возможно, дня через два или даже скорее.
- Вы скажете об этом маме и папе, чтобы они не волновались?
- Конечно.
- А у них все в порядке?
- В полнейшем.
- Хорошо, - сказал мальчик.
Секундой позже Витторио услышал, что связь оборвалась. Мой сын, произнес он
про себя, и впервые за все эти дни сознательно позволил себе роскошь надеяться.
Когда он осторожными шагами, словно опасаясь нарушить слишком хрупкое
равновесие, вернулся в спальню, мизансцена из трех действующих лиц оставалась
ненарушенной.
- Позвольте мне кое-что объяснить вам, - заговорил дон. - Все это - не моя
операция. Это всего лишь любезность, которую я вынужден оказать Дону Карло
Донатти. И любезность уже обошлась мне в жизнь семи хороших людей и потерю
значительной доли самоуважения. Так что обо мне вы можете не беспокоиться. Я
готов и счастлив кончить все прямо здесь.
- Хорошо, - кивнул Витторио. - А сейчас прошу вас и Лючию одеться, и тогда
я сделаю вас еще счастливее.
Поли снова лег в постель, но был очень далек от того, чтобы уснуть. Голову
одолевали мысли о недавнем телефонном звонке. Что он значил? Единственное, в чем
Поли был совершенно уверен, так это в том, что звонок имел какое-то особое значение.
Почему большой босс позвонил среди ночи и велел позвать его к телефону только
затем, чтобы спросить, хорошо ли с ним обращаются Дом и Тони? Как будто боссу
важно, как они обращаются с Поли.
А то, что он сказал про возвращение домой через день или два, - самое настоящее
вранье. Если бы не вранье, Дом сообщил бы об этом после телефонного разговора.
Тони - нет. Но Дом непременно сообщил бы. А Дом ничего не знал, хотя Поли потом
спрашивал его.
И не случайно после того, как Тони повесил трубку, они с Домом заспорили, а
Тони еще позвонил куда-то и на кого-то орал со всей мочи. К сожалению, они закрыли
дверь своей спальни, и Поли не мог разобрать, о чем они говорят. И разговор все
продолжался: мальчик видел полоску света под дверью спальни. Значит, они не легли
спать.
Когда голоса сделались совсем уж громкими, Поли вылез из постели и потянул за
собой свою длинную цепь в гостиную. Ему хотелось как можно ближе подойти к
дверям спальни Дома и Тони - тогда, вероятно, удалось бы что-то разобрать.
Но мальчик не дошел до двери спальни. Он остановился возле большого кресла, в
котором вечером дремал Дом. Поли увидел пистолет гангстера в кобуре,
прикрепленной к поясному ремню. Пистолет был зажат между спинкой и сиденьем
кресла.
Это открытие на мгновение приковало Поли к месту, он ощутил холод в желудке.
Потом мальчик поднял пистолет вместе с поясом и, почти не смея дышать, отнес его к
себе в комнату, лег и спрятал пистолет под простыней.
Теперь Поли не
...Закладка в соц.сетях
