Жанр: Триллер
Дурак умер, да здравствует дурак!
...одаться? Ведь с чего-то начинать надо.
Вот до чего я успел додуматься, когда вдруг истошно заверещал дверной
звонок, и я, вскочив с дивана, застыл, будто истукан. Неужели это они?
Неужели Герти (возможно, под пыткой) сообщила им о моем местонахождении, и
они вернулись, чтобы схватить меня?
Первой моей мыслью было спрятаться в стенном шкафу или забиться под
диван, зажмуриться и переждать набег. Я даже поднялся на цыпочки и сделал
несколько торопливых шагов вглубь квартиры, когда вдруг спохватился,
вспомнив, что мне хочется увидеть похитителей, что не далее как минуту назад
я ломал голову, стараясь придумать какой-нибудь способ отыскать их. И если
они сами явились ко мне, тем лучше.
Во всяком случае, в этом я старался убедить себя, в суетливом страхе
озираясь по сторонам в поисках какого-нибудь оружия. В конце концов, моей
целью было захватить их, а не угодить к ним в лапы.
В углу, на телевизоре, стояла лампа, казавшаяся сказочно красивой
благодаря своей монументальной уродливости. Как Чикаго. На ее фарфоровом
основании красовалась бесконечная вереница белых, розовых и золотистых
купидонов, водивших хоровод. Не мне судить, но, кажется, все это выглядело
весьма похабно. Как бы там ни было, я подбежал к чудовищной лампе, снял
абажур с бахромой, вытащил вилку из розетки и, взвесив лампу в руке, с
удовольствием убедился в ее тяжести. Спрятав это орудие любви за спину, я
открыл дверь, готовый колошматить купидонами по любой физиономии, которая
покажется в поле зрения.
Седовласый круглолицый священник в черном одеянии ласково улыбнулся
мне, оглядел с головы до ног и произнес тихим елейным голосом:
— Доброго вам дня, досточтимый сэр. А мисс Гертруда Дивайн дома?
Достаточно ли надежно я спрятал лампу? Суетливо и поспешно прижав ее к
крестцу, я ответил:
— Э... нет. Ей... э... надо было ненадолго уйти. Не могу сказать,
когда она вернется.
— Ага. Ну что ж, — со вздохом сказал священник, вытаскивая бурый
бумажный пакет из-под левой мышки и запихивая его под правую. — Зайду
попозже. Извините за беспокойство.
Любая мелочь, любая кроха сведений могла иметь значение, поэтому я
спросил:
— Не соблаговолите ли объяснить, в чем дело?
— Библия мистера Грирсона, — ответил священник. — Может, я зайду
завтра пополудни?
— Не знаю, будет ли мисс Дивайн дома, — сказал я. — Что вы имеете в
виду, говоря о библии мистера Грирсона?
— Он заказывал библию с посвящением.
Итак, мой дядя Мэтт, знаменитый кутила, гуляка и мошенник, на склоне
лет обратился к богу. Сознавая, что это низко, я, тем не менее, испытал
легкое злорадство при мысли о том, что донельзя уверенный в себе обманщик
утратил изрядную долю этой уверенности, как только почувствовал приближение
конца.
Думаю, мне удалось скрыть это недостойное человека чувство. Я сказал:
— Может быть, я сумею вам помочь. Я — племянник мистера Грирсона.
— О, правда? — его довольная улыбка приобрела печальный оттенок. --
Весьма рад познакомиться с вами, сэр, хотя, конечно, предпочел бы сделать
это при менее прискорбных обстоятельствах. Я — преподобный Уиллис Маркуэнд.
— Здравствуйте. Я — Фредерик Фитч. Э... не зайдете ли в дом?
— Если вы уверены, что я не нарушу...
— Ни в малейшей степени, сэр.
Когда я закрывал дверь, преподобный Маркуэнд заметил лампу. Я издал
глупый смешок и объяснил:
— Вот, как раз чинил, когда вы пришли.
Водрузив купидонов обратно на телевизор, я предложил преподобному
присесть.
— Ваш дядя был замечательным человеком, — начал он. — Такая утрата!
— Вы были близко знакомы?
— Боюсь, что только по телефону. Мы немного поболтали, когда он
позвонил в институт, чтобы заказать библию, — преподобный похлопал по
лежавшему на диване бурому конверту.
— Это она и есть?
— Не желаете ли взглянуть? Это наше лучшее издание, просто красота. Мы
все очень им гордимся.
Сняв обертки, он показал мне книгу. Она и впрямь производила
внушительное впечатление, почти такое же, как лампа с купидонами, и была
выдержана в той же цветовой гамме. Переплет из белого дерматина, затейливое
золотое распятие, золотая же вязь на корешке. Обрез тоже был золотой, а
закладками служили красные ленточки. Книга изобиловала старательно
выведенными буквицами и была щедро снабжена иллюстрациями на толстой бумаге,
а большинство диалогов было набрано красным шрифтом. На фронтисписе
красовалось посвящение, начертанное золотым курсивом:
"Дражайшей Герти
Дивайн со всею моею любовью навсегда. Но куда ты пойдешь, туда и я пойду.Руфь 1: 16. Мэтью Грирсон".
М-да, странно. Я еще мог представить себе, что дядюшка Мэтт на склоне
лет пристрастился к богословию, тем более, зная, что болен неизлечимой
формой рака. Но едва ли ему, да и кому-нибудь другому, пришло бы в голову
дарить Герти Дивайн (несмотря на ее ангельскую душу) библию в переплете из
белого кожзаменителя с золотым тиснением. В это как-то не верилось. Стало
быть, книга содержит в себе еще что-то, незаметное с первого взгляда.
Я понял. Это была какая-то весточка. Ключ, который сумеет распознать
Герти.
Ключ к чему?
Может быть, триста тысяч долларов — это еще не все? В конце концов,
дядя Мэтт сколотил свое состояние в Бразилии, а Бразилия — огромная молодая
страна, богатая еще почти не тронутыми запасами сырья. Может быть, денег
больше, гораздо больше, а триста тысяч — лишь верхушка айсберга. И
указатель пути к главному кладу — как раз в этой библии?
Ну конечно! Зачем еще дарить триста тысяч совсем чужому человеку, даже
если по бумагам он — твой родственник? Да затем, что это — крохи для
цыплят, а настоящая кубышка запрятана где-то еще.
Вот почему дядя Мэтт подослал ко мне Герти. Он предоставил ей самой
решать, рассказать мне об остальных деньгах или нет. Триста тысяч — это
просто испытание, чтобы узнать, стоит ли отдавать мне все. А Герти похитили
люди, которые хотят вытянуть из нее сведения о кладе.
— Вы разносите эти штуки? — спросил я.
— Э... — священник растерянно улыбнулся. — Возникает вопрос оплаты.
Ваш дядя должен был прислать нам чек, но, к сожалению, кончина помешала
ему...
— Сколько это стоит? — спросил я.
— Тридцать семь долларов пятьдесят центов.
— Я выпишу вам чек, — сказал я, доставая чековую книжку, которую
прихватил из дома, поскольку не знал, как долго буду в бегах. Но пока мне не
выдавалось случая воспользоваться ею.
Преподобный Маркуэнд снабдил меня ручкой и сказал:
— Выпишите на Институт любящих сердец.
Я передал преподобному чек, и Маркуэнд, казалось, опять собрался сесть,
чтобы уже в качестве священнослужителя, а не рассыльного, обсудить со мной
мои собственные богословские воззрения, но я сумел отбояриться от него,
заявив, что должен немного поработать. Преподобный выказал полное понимание
и тотчас ушел, а я приступил к штудированию священного писания.
Проведя за этим занятием почти час, я так ничего и не вычитал. Вроде,
библия ничем не отличалась от любой другой. Во всяком случае, я никаких
особенностей не обнаружил. Но ведь сообщение было адресовано Герти, которая,
несомненно, поймет все с первого взгляда.
В конце концов мне пришлось забросить богословие. Я засунул библию в
духовку, от глаз подальше, и, забыв о ней, возобновил размышления,
прерванные приходом преподобного Маркуэнда. Собственно, они сводились к
тому, что единственный факт, в котором я мог быть уверен, — убийство
дядюшки Мэтта. Начав с этого факта, я, если очень повезет, сумею раскопать
еще несколько достоверных фактов.
Что ж, прекрасно. На тот случай, если Герти удастся убежать от
похитителей, я оставил ей записку, в которой обещал время от времени
позванивать, и отправился в библиотеку, чтобы просмотреть газетные сообщения
об убийствах.
Одинокий искатель вышел на след.
¶15§
"Дейли-ньюс" сочла моего дядюшку Мэтта скучной личностью, но всячески
избегала говорить об этом прямо. В конце концов газета выставила его
полузагадочным полумиллионером полупреклонных лет, составившим полоумное
завещание, имевшим полупонятную биографию и полуголую стриптизерку в
качестве полусиделки-полулежалки. Дабы покончить с этой половинчатостью и
довершить дело, судьба, в придачу ко всему, ополовинила его земной срок,
сделав дядьку жертвой убийства, которое произошло в его роскошной полуторной
квартире на Южной Сентрал-Парк-авеню, причем убийца до сих пор не был
найден. Было совершенно очевидно, что "Ньюс" надеялась сорвать большой куш
на дядюшке Мэтте, но не смогла по-настоящему взять его в оборот и сделала
дело только наполовину. Все статьи, посвященные убийству дядьки, где-то с
середины начинали повествовать о чем-нибудь совсем другом, например, о
братьях Коллиер, с которыми дядюшка, по-моему, не имел ничего общего, за
исключением того обстоятельства, что они тоже умерли, были богаты и
принадлежали к белой расе.
И все же "Дейли-ньюс" оказалась единственным пригодным к использованию
источником сведений. "Таймс" ограничилась сухой бессодержательной заметкой,
напечатанной на другой день после убийства, остальные газеты были немногим
лучше, и только "Ньюс" разродилась выводком статей. Что ж, положение
обязывает.
Ну, ладно. В мешанине многочисленных ссылок на Браунинга и Джека
Лондона (не спрашивайте меня, как они это сделали) я отыскал, наконец, голые
факты и старательно занес их в записную книжку, приобретенную специально для
этой цели.
Дядюшку Мэтта убили в понедельник вечером, восьмого мая, семнадцать
дней назад. Тем вечером Герти отправилась в кино в обществе своего приятеля
по имени Гас Рикович и вернулась в дядькину квартиру только в половине
второго ночи. Обнаружив труп, она тотчас позвонила в полицию. По
свидетельству врача, смерть наступила между десятью и одиннадцатью часами
вечера в результате удара по затылку тупым предметом, которого не нашли ни
на месте преступления, ни в ходе дальнейших следственных действий. Признаков
насильственного вторжения в квартиру обнаружено не было, равно как и следов
борьбы. Насколько было известно Герти (во всяком случае, так она заявила
полицейским и пишущей братии), дядя Мэтт не ждал никаких гостей или
посетителей.
Убийство человека, который вот-вот должен был умереть от рака,
настолько поразило "Дейли-ньюс", что газета даже напечатала интервью с
врачом дяди Мэтта, неким Луцием Осбертсоном, который, судя по тексту, был
человеком надменным и напыщенным, но всякий, кто умел читать между строк,
без труда уловил бы тихие сетования по поводу потери надежного источника
доходов.
Последующие статьи едва ли сообщали что-то новое. Полиция вяло брела по
сужающейся спирали, будто горстка побежденных индейцев, сбившихся с тропы
войны. Довольно много внимания было уделено Герти. В газете появились ее
фотографии, интервью с ней, был приведен послужной список эстрадной звезды.
О Гасе Риковиче больше не упоминалось. Тут и там мелькали намеки на странное
завещание, которое, судя по всему, оставил дядя Мэтт, но его содержание
тогда еще не было предано огласке, а значит, не упоминалось и мое имя. Когда
свет юпитеров, наконец, озарил и меня, история про дядюшку Мэтта уже была
мертвее, чем он сам. На шестой день после убийства даже "Дейли-ньюс" больше
не могла написать о нем ничего нового.
Когда я покинул библиотеку с распухшей от сведений записной книжкой,
было пять часов — разгар ежевечернего самоистязания, именуемого часом пик.
Я был на Сорок третьей улице, к западу от Десятой авеню, и решил, что
пуститься в путь на своих двоих будет разумнее, чем пытаться поймать такси
или втиснуться в автобус на Девятой авеню. Вероятно, пешком я мог добраться
до места назначения быстрее, чем на транспорте. Передвигаясь неспешным
шагом, я покрыл расстояние за двадцать пять минут, причем никто ни разу не
выстрелил в меня.
Еще в библиотеке я принял решение вернуться в квартиру Герти, чтобы,
возможно, использовать ее в качестве оперативной базы, но потом мне пришло в
голову, что похитители наверняка выбьют из Герти сведения о моем
местонахождении и возьмут ее жилище под наблюдение, чтобы подстерегать меня
там. Тогда я подумал о гостинице, но мысль о том, чтобы на глазах у портье
вписать в книгу постояльцев вымышленное имя, слишком действовала на нервы, и
я отбросил ее. Пожить у друга? Но у меня очень мало друзей, и они слишком
дороги мне, чтобы впутывать кого-нибудь из них в дело о похищении и
покушении на убийство. Не говоря уже о том, что лишь одному богу ведомо,
могу ли я им доверять.
Короче, оставалось только одно место, в которое я мог пойти: к себе
домой. В свою квартиру. Разумеется, никто не подумает, что я отправлюсь к
родным пенатам, и едва ли меня станут искать там. А значит, дома я буду в
ничуть не меньшей безопасности, чем в любой другой точке земного шара. И уж
наверняка там мне будет гораздо удобнее: я смогу переодеться, выспаться на
собственной кровати, снова начать вести ту жизнь, которая хотя бы отдаленно
напоминает привычную.
Вот как рассуждал я, не находя в своих выкладках ни единого изъяна. Но
все равно, чем ближе подбирался я к нашему кварталу, тем менее охотно
передвигались мои ноги; плечи поникли, в крестце начался легкий зуд, спина
делалась все согбеннее. Я поймал себя на том, что заглядываю в машины,
стоящие у бордюра, и шарахаюсь от проезжающих мимо. Тогда я начал таращиться
на лица встречных прохожих или пригибаться, прикрывая голову рукой, но, как
выяснилось, ни в том, ни в другом случае не выказал себя блистательным
тактиком, поскольку оставлял за спиной длинные шеренги застывших от
изумления пешеходов, которые подолгу смотрели мне вслед. В итоге, вопреки
моим расчетам, мне не удалось проскользнуть домой незамеченным.
Тем не менее, до нашего здания я добрался без приключений. Вошел в
подъезд и увидел, что мой почтовый ящик ломится от посланий. Именно ломится:
письма торчали из щели, как дротики из мишени. Когда я открыл маленький
замочек, дверца распахнулась с громким "пух", и из ящика хлынул
стремительный поток писем, которые мгновенно усеяли весь пол.
Я набил письмами карманы пиджака, взял пачку в левую руку и стал
подниматься по лестнице. Когда я добрался до площадки второго этажа,
открылась дверь, и появился Уилкинс. Мы посмотрели друг другу в глаза
впервые с тех пор, как Герти вышвырнула его вместе с чемоданом из моей
квартиры. Уилкинс поднял заляпанную чернилами руку, наставил на меня сухой
синий палец и ледяным голосом произнес:
— Ну, погодите!
После чего захлопнул дверь.
Я немного постоял на площадке. Мне хотелось постучаться к нему и как-то
наладить отношения. В конце концов, я был обязан извиниться перед Уилкинсом.
Пусть этот человек заблуждался, но я не мог сказать о нем ни одного дурного
слова. И если я был опасно близок к тому, чтобы разделить его заблуждение,
мне следовало пенять на себя, а вовсе не на него. К тому же, теперь у меня
много денег, гораздо больше, чем я в состоянии потратить, так почему бы не
вложить малость в издание романа Уилкинса, независимо от того, насколько он
провальный?
Но сейчас мне было не до этого. Я пообещал себе, что непременно
поговорю с Уилкинсом, как только мои злоключения останутся в прошлом,
миновал его дверь, поднялся на третий этаж и вошел в свою квартиру.
Из моего кресла катапультировалась неимоверно рыжая девица в очках с
блестящей черепаховой оправой, преимущественно желтом клетчатом костюме и
туфельках на высоких каблучках. Сияя улыбкой, она распростерла руки и
ринулась ко мне с криком:
— Дорогой! Я здесь, и мой ответ — да!!!
¶16§
Ответ? Но я даже не знал, на какой вопрос. Проворно увернувшись от
объятий, я забежал за диван, очутился на безопасном расстоянии от девицы и
спросил:
— Ну, что на сей раз? Что все это значит?
Девица развернулась, будто бык, который норовит боднуть плащ матадора,
и приподнялась на цыпочки.
— Дорогой, неужели ты меня не узнаешь? — воскликнула она, не опуская
рук. — Неужели я так изменилась?
То ли в ее облике и впрямь было нечто смутно знакомое, то ли опять
заработало старое доброе внушение, которому я был столь подвержен. Во всяком
случае, чтобы не дать маху, я произнес:
— Мадам, я вижу вас впервые в жизни. Соблаговолите объяснить, что вы
здесь делаете.
— Дорогой! Это же я, Шарлин!
— Шарлин? — Я прищурился, силясь прогнать туман. В школьные годы я
действительно знавал одну Шарлин, щуплую робкую девочку, с которой мне
удалось какое-то время поддерживать тесные отношения, мечтательное
бесплотное существо, втемяшившее себе в голову, что хочет стать поэтессой.
Большинство одноклассников звало ее Эмили Дикинсон, и она воспринимала это
как похвалу.
— Шарлин Кестер! — вскричало это растительное чудище, сообщив мне
таким образом полное имя той давешней хрупкой девочки болезненного вида.
— Вы? — От изумления я даже наставил на нее палец. — Вы — Эмили
Дикинсон?
— Ага, вспомнил! — Она так обрадовалась, что снова ринулась на меня,
растопырив руки, словно изображала летающую крепость Б-52. Лишь благодаря
ловкости ног я сумел переместиться и обежать вокруг дивана, чтобы остаться
под его защитой.
— Минутку! Минутку! — закричал я, поднимая руки, будто регулировщик
уличного движения.
К моему удивлению, она остановилась. Подавшись вперед и изготовившись к
новому наскоку, Эмили Дикинсон спросила:
— В чем дело, дорогой? Я здесь, я твоя, я отвечаю — ДА. Бери же меня,
чего ты ждешь?
— Отвечаете? — эхом откликнулся я. — На что отвечаете?
— На твое письмо! — вскричала она. — На то прекрасное, дивно
трогательное письмо!
— Какое письмо? Я сроду вам не писал.
— Письмо из лагеря! Я знаю, поверь мне, я знаю, как давно это было, но
ты сам просил не спешить и дать ответ, лишь когда я буду полностью уверена.
И вот это время пришло. Мой ответ —
ДА! Моя пустая голова до отказа наполнилась недоумением.
— Из лагеря?
— Бойскаутский лагерь! — воскликнула она, и мгновение спустя безумное
выражение на ее лице сменилось какой-то другой, гораздо более суровой миной.
Девица холодно спросила: — Надеюсь, ты не собираешься открещиваться от
этого письма?
И тут я вспомнил. Тем летом мне было пятнадцать, и я провел две недели
в бойскаутском лагере — едва ли не самые страшные две недели в моей жизни.
Из всего моего лагерного снаряжения уцелел только мокасин на левую ногу, да
и тот остался без тесемок. Как раз на тот год и пришлась моя дружба с Шарлин
Кестер. И вот, в припадке отчаяния, я послал ей из лагеря письмо. Да, было
дело. Но что именно я ей написал? Этого я вспомнить не мог.
И уж подавно не мог понять, почему шестнадцать лет спустя Шарлин
(неужели эта ярко размалеванная бегемотиха — и впрямь Шарлин?) ни с того ни
с сего решила ответить на мое древнее письмо.
Разве что прослышала о наследстве? Так-так-тааааааак...
Пока я предавался бесполезным размышлениям, Шарлин не теряла времени
даром и продолжала свою речь:
— Вот что я тебе скажу, Фред Фитч. Ты помнишь моего дядюшку Мортимера,
бывшего помощника окружного прокурора в нашем родном городе. Так вот, теперь
он судья. Я показала ему твое письмецо, и он говорит, что это четкое и ясное
предложение руки и сердца, и его примут как улику в любом суде Соединенных
Штатов. А еще он сказал, что, если ты будешь водить меня за нос и корчить из
себя столичную штучку, он сам возьмется за дело и вчинит тебе иск за
нарушение обещания жениться. Ты и опомниться не успеешь. Так что не болтай
попусту, а отвечай: ты мне писал или ты мне не писал?
Нет, нет, только не это. Мне совсем недосуг заниматься еще и
приготовлениями к свадьбе. Я знать не знал, действительно ли Шарлин (о,
боже!) могла вчинить мне иск, и сейчас это совершенно не волновало меня.
Слишком много всего навалилось. Слишком много волков норовили в меня
вцепиться. Похоже, пришло время натравить их друг на дружку. Поэтому я
сказал:
— Извините.
И подошел к телефону.
— Можешь звонить, кому угодно, — громогласно объявила Шарлин. — Я
свои права знаю. Не думай, что тебе позволено играть моими чувствами.
Было уже половина шестого, и рабочий день кончился, но Добрьяк произвел
на меня впечатление человека, который любит сидеть в конторе допоздна,
запоем читая книги по правоведению или фокусничая с закладными. Если его не
окажется на месте, придется рискнуть и позвонить Райли.
К счастью, Добрьяк был верен себе и сидел в присутствии. Когда он снял
трубку, и я назвал себя, стряпчий тотчас закричал:
— Фред! Я вас обыскался! Где вы?
— Это неважно, — ответил я. — Я хочу...
— Вы дома?
— Нет. Я хочу...
— Фред, нам надо поговорить.
— Подождите. Я хочу...
— Это важно! Жизненно важно!
— Я хочу...
— Вы можете прийти ко мне в контору?
— Нет. Я хочу...
— Нам необходимо встретиться и поговорить. Надо обсудить...
— Черт возьми, да замолчите хоть на минуту! — гаркнул я.
Мир погрузился в звенящую тишину. Краем глаза я видел, что Шарлин
изумленно таращится на меня.
— Вот что, — сказал я вселенскому безмолвию. — Если вы — мой
поверенный, то послушайте меня хотя бы минуту. Если вы не хотите меня
слушать, значит, вы не мой поверенный.
— Фред, — полным холестерина голосом отозвался Добрьяк. --
Разумеется, я вас выслушаю. Говорите, что хотите, Фред.
— Хорошо. Когда мне было пятнадцать лет, я провел две недели в лагере
бойскаутов.
— Дивные места, — молвил Добрьяк немного рассеянно, но с явным
желанием сделать мне приятное.
— И отправил оттуда письмо своей однокласснице. Сейчас она в
Нью-Йорке. Ее дядька работает судьей в Монтане. Она утверждает, что мое
письмо — это брачное предложение, и грозится засудить меня за нарушение
обещания жениться.
Я оторвал трубку от уха, чтобы Шарлин могла вместе со мной послушать
ржание Добрьяка, напомнившее мне смех колдуньи из Диснеевской "Белоснежки".
Шарлин захлопала глазами, полускрытыми стеклами очков в шутовской
черепаховой оправе с блестками. На лице ее волнение боролось с решимостью.
Когда Добрьяк перешел с гогота на хохот, потом — на смех и, наконец,
на хихикания и повизгивания, я снова прижал трубку к уху и спросил:
— Итак, что мне делать? Спровадить ее?
После чего опять поднял трубку на воздуси, чтобы вместе с Шарлин
выслушать ответ. Должен признаться, он меня удивил. Добрьяк сказал:
— Нет-нет, ни в коем случае, Фред. Разыграйте волнение и тревогу, мой
мальчик. Если сумеете, возмутитесь! Сделайте вид, будто вы не хотите
жениться на ней и блефуете, но боитесь, что ваши позиции непрочны. Если нам
удастся заманить этих людей в суд... — Он не договорил, потому что снова
начал хихикать и повизгивать.
Я поднес трубку ко рту и спросил:
— А какой мне в этом прок?
— У ее родни водятся денежки? — осведомился Добрьяк. — Есть
собственный дом? Какое-нибудь дело?
— Извините, я сейчас, — сказал я. — Она забыла закрыть за собой
дверь, и тут сквозит.
Я подошел к двери и явственно услышал затихающий перестук каблучков. А
потом снизу донесся истошный, но тоже затихающий крик:
— Ты за это заплатишшшшшшшь!
Я тихонько прикрыл дверь, в кои-то веки испытав столь непривычное для
меня ощущение торжества.
¶17§
Снова взяв трубку, я услышал голос Добрьяка, повторявшего:
— Алло! Алло! Алло!
— Алло, — сказал я.
— А, вы здесь. Где вы?
— Пока не могу сказать, — ответил я.
— Фред, нам настоятельно необходимо встретиться...
Тут он ошибался. Настоятельная необходимость заключалась в другом: я
должен был как-то овладеть положением. Подпустив в голос стальных ноток, я
сказал:
— Повторяю последний раз: прекратите называть меня Фредом.
— Можете звать меня Маркусом, — ответил он.
— Я не хочу звать вас Маркусом, — заявил я ему. Вероятно, это были
самые грубые слова, с которыми я когда-либо обращался к человеческому
существу. — Я хочу называть вас мистером Добрьяком. А вы зовите меня
мистером Фитчем.
— Но... но ведь так не годится. Все называют друг друга просто по
имени.
— Все, кроме нас с вами, — уточнил я.
— Ну... — с сомнением протянул он. — Хозяин — барин.
От этих слов я аж просиял, но постарался не дать улыбке прокрасться в
мой голос.
— Да, еще одно, — сказал я. — Мне нужно немного денег.
— Э... разумеется, Фр... фррр... Разумеется, они же ваши.
— Вы можете получить какую-то сумму без моего письменного
распоряжения?
— Э.. ну...
— Я вас ни в чем не обвиняю, — сказал я. — Просто хочу знать, есть
ли способ перевести немного денег так, чтобы я ничего не подписывал и никуда
не являлся?
— Лучше бы вам, конечно, прийти сюда, — ответил он. — Или, если
угодно, мы могли бы встретиться где-ни...
— Есть ли такой способ? — внятно повторил я.
И после новой порции вселенского безмолвия услышал:
— Да, есть.
— Хорошо. Я хочу, чтобы вы взяли четыре тысячи долларов и положили их
на мой счет в "Чейз Хэновер", отделение на углу Двадцать пятой улицы и
Седьмой авеню. Секундочку, я продиктую вам номер счета.
Я отправился на поиски чековой книжки и в конце концов обнаружил ее в
кармане пиджака, где она лежала уже пятые сутки. Вернувшись к телефону, я
снова услышал:
— Алло! Алло! Алло!
— Да перест
...Закладка в соц.сетях
