Жанр: Триллер
Дурак умер, да здравствует дурак!
...зать гостеприимство, но я понятия не имел, с
какой стати. Однако все же спросил:
— Э... выпьете чего-нибудь?
— Спиртное? Нет, нет, я его в рот не беру. Покойница жена еще тридцать
семь лет назад отвадила меня от этого дела. В сентябре будет тридцать
восемь. Дивная была женщина.
— Может быть, кофе?
Он вскинул брови и уставился на меня.
— Чайку бы...
— Разумеется, — ответил я. — Это проще простого. Вы тут посидите
пока, я мигом.
Я отправился на кухню заваривать чай, и это дало мне возможность
возобновить мой внутренний монолог, посвященный Герти Дивайн. Похоже, она
вселилась ко мне, правда, пока без скарба, но, насколько я мог судить, с
твердым намерением остаться. Мне приходилось лишь гадать, что было у нее на
уме, но гадать с достаточно высокой степенью вероятности, и эти догадки
сулили мне одни огорчения.
Но что я мог сделать? Она попросту присвоила все мое достояние,
попросту восприняла изменившееся положение дел как должное и принялась
бодренько разгуливать по дому. И ей даже в голову не пришло, что я могу не
согласиться с ее намерениями. Герти обшарила кухню, объявила, что у меня нет
никакой человеческой пищи, а потом щелкнула пальцами перед моим носом и
потребовала: "Гони десять долларов, я пошла в магазин".
И что же? Я спорил? Я отказал ей? Может, спросил, что она о себе
возомнила? Нет. Я просто достал бумажник, выдал Герти десятку, возвращенную
мне легавым самозванцем, и услужливо распахнул дверь. Герти вышла из
квартиры, помахивая своей дорогой кожаной сумочкой, и была такова.
Вообще-то в голове у меня свербила храбрая мысль не пустить Герти в
дом, когда она вернется с покупками. Со сладострастной горечью думал я и о
том, что, возможно, блондинка сбежит с моей десяткой и не вернется вовсе. Но
в глубине души я знал, что произойдет. Герти притащит два бумажных мешка со
снедью, велит мне положить их куданибудь, а сама тем временем снимет с окон
гостиной шторы и займется стиркой. И ведь я действительно возьму эту жуткую
снедь и куда-нибудь положу.
Ну, ладно, пока займемся Уилкинсом. Я приготовил две чашки чая и отнес
в гостиную, где мой сосед по-прежнему стоял возле чемодана.
— Почему бы вам не присесть, сэр? — спросил я.
— О, чай! — воскликнул Уилкинс, выхватывая у меня чашку. Он улыбнулся
мне лучезарной лживой улыбкой и сказал: — Наслышан, что вам привалило
счастье. Вот, зашел поздравить.
— Наслышаны? Каким образом?
— Позвонил властям. Как вы это назвали? Мошенническая управа?
Полюбопытствовал, как у вас все прошло нынче утром.
— И вам сказали?
— Я представился соседом, другом. Вежливый молодой человек. Очень мне
помог.
— Понятно, — я покосился на чемодан. — А... э... что там?
Он опустил глаза и улыбнулся как никогда широко.
— Труд всей жизни, мой мальчик. Все хотел вам показать, да только
сейчас собрался.
— Труд всей жизни? Это имеет какое-то отношение к военно-воздушным
силам?
Уилкинс ухмыльнулся, подмигнул, состроил несколько весьма
примечательных мин и лукаво ответил:
— Можно сказать и так, мой мальчик, можно сказать и так.
Я и не понимал, что происходит, и, честно говоря, не хотел понимать,
поскольку мысли мои занимала Герти Дивайн. Подойдя к своему креслу для
чтения, я уселся в него с чашкой в руках. Уилкинс мог либо понять и принять
намек и сесть, либо продолжать стоять на часах, а то и на столетиях, возле
своего чемодана. Пусть решает сам.
Уилкинс смотрел на меня алчным взглядом и явно ждал, когда я выкажу
пылкое любопытство по поводу его проклятущего чемодана, но, когда до него,
наконец, дошло, что пылкости не предвидится, он метнулся к креслу-качалке,
поставил чашку на мраморный столик слева от себя и сказал:
— А у вас и впрямь уютное жилище. Обставлено по высшему разряду.
— Большое спасибо.
— Нынче поди достань добротное убранство.
— Воистину так, — согласился я.
— Особенно, когда живешь на пенсию. В стесненных обстоятельствах не
больно размахнешься, правда? — он то ли гавкнул, то ли хихикнул, взял чашку
и отпил большой глоток.
— Просто надо делать покупки с оглядкой, — сказал я, гадая, о чем мы
ведем речь и почему вообще ее ведем. И тут стоявший посреди комнаты чемодан
начал расти. Не в буквальном смысле, конечно, а лишь в моем сознании. Пока
Уилкинс суетился вокруг чемодана, мне было ровным счетом наплевать на эту
штуковину, но теперь, когда мы, вроде бы, завели разговор о мебели,
покупках, недоедании и еще бог знает о чем, а о чемодане напрочь забыли, я
вдруг начал задумываться о его загадочном появлении посреди гостиной, да еще
со всеми этими кожаными ремнями и почерневшими от времени пряжками.
Интересно, что там, внутри? Каково содержимое этого баула? Может, модель
самолета? Чертежи космического корабля? Боеголовка водородной бомбы?
— Что по нынешним временам нужно человеку, так это деньги, да
побольше, — продолжал тем временем Уилкинс, не замечая моего растущего
любопытства. — И притом наличными. Конечно, лучше всего разбогатеть так,
как это сделали вы: взять да и получить наследство, не ударив пальцем о
палец. Зачем суетиться, когда все само идет в руки? Но людям менее везучим
приходится тащить, что плохо лежит, стараться свести концы с концами и
надеяться, что удастся отложить малость, а если повезет, то и зажить
припеваючи.
Хотя эта речь была произнесена дружелюбным тоном, бодренько и без
задней мысли, я испытал чувство вины оттого, что на меня вдруг свалилось не
нажитое тяжким трудом богатство. И сказал:
— Полагаю, при четко определенном доходе порой нелегко...
— Недолго ему таким оставаться, — бодрее прежнего возвестил Уилкинс и
кивнул на свой чемоданище. — Вот в чем все дело. Там лежит изрядный куш.
— Да, вы, кажется, хотели что-то мне показать, — проговорил я,
стараясь, чтобы голос мой звучал как можно беспечнее, и в меру сил скрывая
любопытство.
— Разумеется, — отвечал он, дружелюбно улыбаясь мне, но не торопясь
покинуть кресло-качалку. — Когда угодно. Как только у вас будет свободное
время.
— Значит, лучше всего прямо сейчас, — сказал я, но мгновение спустя
подумал, что выказываю слишком большое нетерпение, и поспешил добавить: --
Разумеется, если вы никуда не торопитесь.
— Ничуть не тороплюсь. С удовольствием покажу вам все. — Наконец-то
Уилкинс пришел в движение, лязгнул чашкой о блюдце, поставил ее, поднялся на
ноги и тотчас преклонил колена перед своим чемоданом. Повалив баул набок и
расстегивая кожаные ремни, он добавил: — Такого молодого человека это
наверняка заинтересует. Тут... вся... моя... работа... за... уф... за
тридцать один год. Я... все... ага, пошло! Так вот, теперь я ее завершил.
С этими словами Уилкинс поднял крышку чемодана и взглянул на меня, как
джинн, вручающий Аладдину сокровище.
Сокровище? Чемодан был набит бумагой для пишущих машин. Целых шесть
стопок. Верхние листы каждой стопы (подозреваю, что и все остальные тоже)
были сплошь покрыты мелкими, но четкими закорючками. Темно-синие чернила
имели тот же оттенок, что и пятна на правой руке Уилкинса.
— Что это? — спросил я.
— Моя книга, — с благоговением отвечал писатель, похлопывая ладонью
по ближайшей стопе. — Вот она...
— Ваша книга? — Меня внезапно охватил какой-то странный страх. — Вы
хотите сказать, ваше жизнеописание?
— Нет, нет, какое там жизнеописание! Мой послужной список не тянет на
книгу. Нет, нет, только не это. У меня была не служба, а так, легкая
прогулка, — он с обожанием оглядел стопки. — Нет, это не документалистика.
Но, разумеется, в основу положены действительные события. Естественно.
Действительные события.
— Стало быть, это роман? — спросил я.
— В известном смысле. В некотором роде. Но исторический материал
изложен точно, — он прищурился и взглянул на меня, словно хотел показать,
какой у него может быть верный глаз. — До мельчайших подробностей.
Сведения, которые почти невозможно раздобыть, собраны и приведены здесь с
великой достоверностью. Я изучал эпоху и все записывал.
Продолжая блуждать в потемках, я спросил:
— Так это — исторический роман?
— Можно сказать и так, — ответил Уилкинс. Стоя на коленях перед
набитым бумагой чемоданом, он оперся одной рукой о свое творение, подался ко
мне и прошептал: — Это — новое описание военных походов Юлия Цезаря. Я
добавил ВВС.
— Прошу прощения?
— Заглавие — "Veni, Vidi, Vici благодаря воздушной мощи". Неплохо,
да?
— Неплохо, — упавшим голосом ответил я.
Уилкинс покосился на меня, прищурив на сей раз только один глаз.
— Вы все еще не видите сути, — сказал он. — Думаете, что это немного
дурацкая идея?
— Просто слишком свежая, — поспешно возразил я. — Она еще не
уложилась у меня в голове.
— Разумеется, свежая! Но это еще не все. Вы догадываетесь, что придает
ей такую значимость?
— Боюсь, что нет, — ответил я.
— Самобытность! Перепевы не попадают в списки бестселлеров! Там только
новые идеи, неожиданные мысли. Как в моей книге! — Дабы подчеркнуть
важность своего высказывания, он хлопнул ладонью по рукописи, и мы оба
изумленно вытаращили глаза, услышав громкое "шлеп". Потом я сказал:
— Э... но Юлий Цезарь... Какая уж тут самобытность?
— Еще какая! Вот какая! — Уилкинс уже вошел в раж; он подался вперед,
замахал руками и пустился в объяснения: — Я сохранил исторические события,
все до единого. Названия варварских племен, численность войск, сражения,
имевшие место в действительности, — я все это сохранил. От себя я добавил
только военно-воздушные силы. Волею судеб римляне получили в свое
распоряжение самолеты, приблизительно такие же, которые использовались в
годы первой мировой. Перенеся ВВС в ту историческую эпоху, когда их не было,
я показал, как воздушный флот меняет весь ход военных кампаний.
— И ход истории, да?
— Влияние на историю в целом незначительно, — ответил Уилкинс. — В
конце концов, Цезарь и так выиграл почти все сражения, поэтому последствия,
в сущности, были те же. Но не сами битвы. Менялась и психология полководцев.
Все это у меня тут, все на бумаге. А Юлий, сам Юлий Цезарь, — это что-то.
Очень, очень примечательная личность. Прочтите, и вы в этом убедитесь.
— Вы хотите, чтобы я прочел все это? — спросил я, но мой вопрос
прозвучал не совсем вежливо, поэтому я поспешно добавил: — Что ж, с
радостью. Очень хотелось бы почитать.
— От моей идеи просто дух захватывает, вот почему вам следует
прочесть, — сказал Уилкинс. — Сейчас-то вы не готовы ее воспринять,
думаете, что я несу ахинею. Дурацкая, мол, задумка. Но когда до вас дойдет,
вы увидите все в правильном свете. Зримо представите себе, как эти маленькие
хлипкие самолетики появляются из-за холмов и идут на бреющем над Галлией,
рассыпая копья и камни...
— Они у вас не вооружены пушками и пулеметами?
— Разумеется, нет. До изобретения пороха тогда было еще очень далеко.
А я стараюсь сохранить историческую правду, поэтому у римлян есть только
самолеты.
— Но раз у них есть самолеты, значит, есть и двигатель внутреннего
сгорания, — заспорил я. — И бензин. И очищенные масла. Но в этом случае
они просто не могли не иметь всего остального — всего того, что мы имеем
сегодня: автомобилей, лифтов, бомб. Возможно, даже атомных.
— Да не волнуйтесь вы так, — с самоуверенной ухмылкой ответил Уилкинс
и снова похлопал по рукописи. — Все здесь. Все разложено по полочкам.
— А издатель у вас есть? — спросил я.
— Издатель! — выплюнул Уилкинс, разом побагровев от ярости и сжав
кулаки. — Слепцы! Все до единого! Либо норовят спереть твой труд, либо не
желают замечать даровитого автора. Даровитого, именно даровитого. Где им
разглядеть дарование. Цепляются за опробированное и затасканное, а больше
ничего знать не хотят. Когда приносишь им настоящий свежак, что-то новое,
незаезженное, что-то действительно захватывающее, они знать не знают, как им
быть.
— Значит, вашу рукопись все время отвергают?
— Ходил я к одному парню, — немного успокоившись, продолжал Уилкинс.
— Обещал издать. На паях, кажется. Так это называется. Я оплачиваю
издержки, типографию, все такое, а он издает и рассылает по книготорговцам.
Мне и невдомек, что там такая механика, но вот поди ж ты. Парень говорит,
это в порядке вещей. Показал мне груду книг, изданных таким манером.
Некоторые на вид очень даже ничего, хорошая работа: веселенькие обложки,
белая бумага, буквы красивые. Но я никогда не слыхал их названий, и это
настораживает. Конечно, какой из меня книгочей? Не ахти какой, читаю почти
исключительно по своей теме. Вот вы — другое дело. Наверняка вы о них
наслышаны. Во всяком случае, о некоторых.
— Я тоже мало читаю, — признался я. — Почти не знаю современных
авторов. Мой круг чтения — главным образом научные труды.
— Точь-в-точь как у меня, — радостно сказал Уилкинс. — Мы с вами --
родственные души. — Он улыбнулся сначала мне, потом — своей рукописи. --
Завершил, наконец.
— Это хорошо, — похвалил я его.
— Парень говорит, так начинали все, у кого теперь громкие имена, --
продолжал Уилкинс, устремив взор в пространство. — Издавали свои
произведения на паях с такими, как он. Лоуренс, Джеймс Джойс и другие
маститые, так он сказал.
— Это возможно, — согласился я. — Увы, я не очень хороший знаток
истории литературы.
— Разумеется, это обойдется в тысчонку-другую, — продолжал Уилкинс.
— А потом еще придется вкладывать в рекламу. Без нее в нашем мире — ни
тпру ни ну, уж вы мне поверьте. У меня есть задумки, как раскрутить эту
книжку. Издать рекламные экземпляры — такие, чтобы глаза на лоб полезли,
прописать в "Нью-Йорк-таймс", во всех газетах страны. Пусть читающая Америка
узнает...
— Вас послушать, так это немалые расходы, — ответил я, ощутив легкую
дрожь, сопутствующую зарождению дурных предчувствий.
— Чтобы сделать деньги, надо потратиться. Но подумайте о прибыли, --
запел певец мировой скорби. — Для начала — книжные ярмарки. Издания за
рубежом. Экранизации. По моей книге наверняка можно сделать кино. У меня тут
наброски по подбору актеров. Юлий Цезарь в молодые годы — Джек Леммон.
Барбара Николз... кажется, он гдето здесь... — Уилкинс принялся копаться в
стопках, но без особого успеха. Наконец он бросил это дело и сказал: — Ага!
Вот и обложка. Черновая заготовка.
Он протянул мне лист с каким-то рисунком, выполненным все в той же
технике — темно-синими чернилами. По верху страницы в две строки шел
заголовок, начертанный дрожащей рукой и отдаленно смахивающий
на эмблему из мультяшки про Сверхчеловека: "VENI, VIDI, VICI БЛАГОДАРЯ
ВОЗДУШНОЙ МОЩИ".
— Разумеется, это лишь грубый набросок, — без всякой нужды сообщил
мне Уилкинс. — Я не живописец. Придется нанимать кого-нибудь, чтобы сделал
все как следует.
Похоже, он все-таки умел оценивать свои возможности. Во всяком случае,
Уилкинс был прав, когда не стал причислять себя к живописцам. Уж как я ни
силился, а все-таки не сумел разобрать, что именно изображено на рисунке. Он
состоял из бесконечно большого числа линий, прямых и изогнутых, коротких и
длинных, зачастую пересекавшихся, но я понятия не имел, что они обозначают.
Может, хлипкий самолетик-биплан, который несется над холмами Галлии? Сказать
что-либо определенное не было никакой возможности. Я едва не перевернул
листок вверх тормашками в надежде увидеть что-нибудь более вразумительное,
но вовремя спохватился, потому что такой переворот дела всей жизни наверняка
оскорбил бы Уилкинса. Он бы подумал, что я поступил так нарочно, чтобы
высмеять его как рисовальщика.
Я сказал:
— Кажется, я не в состоя... это не...
— Цезарь на военном совете, — пояснил Уилкинс. — Император и члены
его штаба возле одного из самолетов. — Он по-прежнему стоял на коленях над
чемоданом, но теперь повернулся ко мне и принялся тыкать пальцем в завитки
на листе, одновременно давая пояснения: — Вот самолет. А вот Юлий. И один
из верных ему готских воевод.
Мне оставалось лишь кивать и отвечать: "Да, да, очень красиво", что я и
делал.
Когда с изучением рисунка было покончено, Уилкинс забрал его у меня,
снова подполз к чемодану и вложил иллюстрацию обратно в стопу где-то возле
середины рукописи. При этом он, не глядя в мою сторону, завел такую речь:
— Что мне нужно теперь, так это деньги. Найти, как водится,
подходящего человека и поделить прибыль пополам. Верного человека,
родственную душу. Чтобы вложил деньги. Парень из издательства берет на себя
печать и сбыт — за наличные, без участия в прибылях. Я делаю книгу,
рекламный экземпляр, всю раскрутку, выступаю в "Вечернем представлении" и
так далее. Забираю пятьдесят процентов. Третий парень платит, помогает
начать дело, а потом сидит, сложа руки, и тоже получает пятьдесят процентов.
Я не на шутку разволновался. Разумеется, Уилкинс никакой не мошенник.
Он вовсе не норовит обманом вытянуть из меня деньги, но теперь я видел
невооруженным глазом, что он хочет уговорить меня вложить средства в издание
его романа. И, увы, не видел никакого способа отказать начинающему автору
завершенного труда. Ну что я ему скажу? Любой отказ он воспримет как хулу в
адрес романа, и оскорбится. Правду сказать, мне нравился Уилкинс; я любил
его пятнистый чернильный облик, его неказистую изустную речь (с письменной я
еще не познакомился), его тихое отшельничество, делавшее Уилкинса похожим на
маленькую мышку. Мне не хотелось ранить его чувства, не хотелось, чтобы
впредь, встречаясь у почтовых ящиков, мы избегали смотреть друг другу в
глаза.
Да и что я знал о романах и издательском деле? Едва ли Уилкинс сотворил
шедевр, но, если вдуматься, сколько мировых бестселлеров изначально казались
вовсе не бестселлерами! Мало ли великих книг, о которых издатели поначалу
были не лучшего мнения, чем я — о писанине Уилкинса? Но ведь находились
нужные люди, которые вывозили телегу. То ли время поспевало, то ли еще что
— и пожалуйста, нате вам. А при умелой раскрутке, не поскупившись на
толковую рекламную кампанию, Уилкинс, чего доброго, еще сумеет взять свое.
Но нет, надо подойти к делу разумно. В конце концов, теперь я при
деньгах, больших деньгах, и если я хочу научиться обращаться с ними, беречь
их, начинать надо сей же час. Уилкинс — не мошенник, это верно, но его
роман вполне может оказаться чугунной чушкой, а не золотым слитком.
Прежде чем думать о вложении денег, я должен поговорить с упомянутым
Уилкинсом издателем, послушать, что он скажет, как оценит виды на будущее
книги. Недаром правило гласит: всегда обращайтесь к знатоку дела.
— Вы уже подписали какой-нибудь договор с этим издателем? — спросил
я.
— Это невозможно, — ответил Уилкинс. — Необходимо поручительство,
что наличные будут уплачены. В конце концов, парень тоже несет расходы. Не
может же он заключать договор с каждым чокнутым, который заглянет к нему в
контору. Надо выложить деньги на бочку, доказать серьезность своих
намерений.
— Иными словами, вы должны снова встретиться с ним?
— Мы оставили вопрос открытым, — пылко прошептал Уилкинс. — Я должен
позвонить, если найду человека, который войдет со мной в долю.
— Полагаю, вам следует... — начал я, и тут раздался громовой стук в
дверь. — Минутку, — попросил я Уилкинса, вышел в прихожую и распахнул
дверь.
Я уже напрочь позабыл о Герти Дивайн. Но разом вспомнил, когда она,
подтверждая мои опасения, вошла в дом с двумя мешками съестных припасов.
— С тебя три доллара, — сообщила мне Герти и с некоторым изумлением
взглянула на Уилкинса, который стоял на коленях над разверстым чемоданом. --
У тебя тут молельный дом? — спросила она.
— Мой сосед мистер Уилкинс, — сказал я. — Мистер Уилкинс, это...
хм... мисс Дивайн. Она была другом моего дяди.
Не выпуская из рук мешков, Герти оглядела Уилкинса и спросила:
— Что это там у вас, отче? Конец прошлой проповеди?
Уилкинс поспешно захлопнул чемодан и повернулся ко мне.
— Ей можно доверять?
Герти отплатила ему за подозрительность той же монетой, и отплатила
сполна. Глядя на меня сквозь щель между мешками, она осведомилась:
— Что замышляет этот старикашка, Фред?
— Нас с мистером Фитчем связывают партнерские отношения, — ледяным
тоном ответил ей Уилкинс. — Их содержание пока не подлежит разглашению.
— Да что вы!
— Мистер Уилкинс написал роман... — начал я.
— И хочет его издать, — договорила за меня Герти. — А ты должен
оплатить его тщеславие, выложив доллары галантерейщику.
Я захлопал глазами.
— Галантерейщику?
— Когда творец сотворит какую-нибудь галиматью, которая никому не
нужна, — пояснила она, — он идет к издателю графомании, и тот обирает
творца до нитки. У меня была подружка, которая настрочила "Правду и истину о
подлинной жизни настоящей стриптизерки, как на духу". Издание обошлось ей в
шесть с половиной тысяч долларов. Было продано аж восемьсот экземпляров,
кто-то даже написал дурацкую рецензию, а читатели плевались.
Лицо Уилкинса окаменело, и он холодно проговорил:
— Господин, с которым я встречался, занимает должность главы почтенной
фирмы с давними традициями. Они издают целый спектр...
— Сивого бреда, — сказала Герти, потом повернулась ко мне и, кивнув
на Уилкинса, добавила: — Выкини отсюда этого старого дармоеда.
— Вот что, послушайте-ка... — начал Уилкинс, с кряхтением и хрустом
поднимаясь с колен.
— А впрочем, не надо, лучше подержи, — с этими словами Герти всучила
мне оба мешка, развернулась, схватила Уилкинса за руку и стремительно
потащила к двери. Когда он мчался мимо меня, я мельком увидел его
обескураженную физиономию. Он был так изумлен, что обрел дар речи, лишь
очутившись на лестничной клетке.
— Моя рукопись! — взвизгнул Уилкинс.
— Терпение, терпение, — сказала Герти. Она вернулась в гостиную,
сгребла в охапку чемодан, словно ящик с пивными банками, вынесла его в
прихожую и швырнула на ступеньки. Кажется, я слышал несколько глухих
шлепков: что-то тяжелое кубарем летело вниз по лестнице. Потом, вроде бы,
донеслось шуршание, похожее на шелест тысяч маленьких крыльев, и Герти
захлопнула дверь, оборвав исполненный отчаяния вопль Уилкинса.
Я знал, что должен как-то вмешаться, остановить Герти, помочь Уилкинсу,
защитить свои хозяйские права, но вместо этого стоял истуканом и наблюдал за
происходящим. Мое поведение лишь частично объяснялось трусостью, хотя,
конечно, не обошлось и без нее. Но, кроме боязни, я чувствовал облегчение
оттого, что решение по роману Уилкинса принято кем-то другим. Сам я ни за
что не смог бы сказать Уилкинсу "нет", хотя в глубине души знал, что просто
обязан отказать ему, и когда Герти взяла это на себя, я испытал смешанное
чувство облегчения, вины и удовлетворения.
Герти вернулась в квартиру, отряхивая пыль с ладоней. У нее был очень
довольный вид. Взглянув на меня, она остановилась, подбоченилась и сказала:
— Ну, и что ты стоишь, будто столб? Поди разложи покупки.
— А вы не сорвете шторы с окон? — жалобно спросил я.
— На кой черт мне сдались твои шторы?
— Бог знает, — ответил я и потащил мешки со снедью на кухню.
¶7§
Во всей этой кутерьме я напрочь позабыл о сотрудниках отдела по
расследованию убийств, которые, как сказал Райли, должны были заглянуть ко
мне. Поэтому, когда в четыре часа послышался стук в дверь, я поначалу решил
не открывать, боясь, что пришел Уилкинс с дробовиком.
К несчастью, а может, и к счастью, мои решения больше ничего в этом
доме не значили. Я сидел в гостиной, силясь распутать клубок своих мыслей.
Герти прошагала мимо меня, помахивая зажатым в правой руке острым ножом,
облепленным сельдереем, и распахнула дверь, прежде чем я успел придумать
какой-нибудь предлог, способный удержать ее от этого действия.
Бог знает, что подумали сыщики, когда дверь им открыла вооруженная
тесаком женщина. Но они тотчас же узнали ее, и я подозреваю, что лишь это
обстоятельство помогло им довольно быстро преодолеть оцепенение. Как бы там
ни было, я услышал мужской голос, который произнес:
— Ба, да это Герти. Ты — тоже часть имущества наследодателя, милочка?
— Вот именно, Стив, — ответила Герти и, в свою очередь, осведомилась:
— Вы по делу, мальчики?
— Скорее, по долгу службы, — отвечал голос, принадлежавший Стиву.
— Тогда заходите, — пригласила Герти и посторонилась, пропуская в мое
жилище двух мужчин, вид которых почти в точности совпадал с
обликом самозванного легавого, кинувшего меня нынче утром.
— Вот Стив и Ральф, — сообщила мне Герти. — Они шпики. — Указав на
меня, она добавила: — А это Фред Фитч, племянник Мэтта. Полагаю, к нему-то
вы и пришли.
— Лично мне хочется видеть только тебя одну, Герти, — молвил Стив не
более игриво, чем это мог бы сделать бульдозер. — А вот с Фредом мне
хотелось бы побеседовать.
— Я стряпаю, — сообщила Герти. — Надеюсь, вы меня извините, господа.
— Почти за любое прегрешение, Герти, — грубовато-льстивым тоном
ответил Стив.
Герти лукаво улыбнулась ему и вышла, а Стив повернулся ко мне и вдруг
превратился в прусского солдафона.
— Вы и есть Фред Фитч? — спросил он.
— Совершенно верно, — я поднялся. — Не угодно ли присесть?
Оба пришельца охотно уселись. Я сделал то же самое и внезапно
почувствовал себя
...Закладка в соц.сетях
