Жанр: Триллер
Убийца во мне
...я во всем. Поэтому на второй день
моего пребывания в "психушке" начались фокусы.
Я лежал в кровати и курил, когда свет вдруг почти полностью погас. Потом раздался
щелчок, темноту прорезала вспышка, и на противоположной стене появилась Эми Стентон.
Она стояла и смотрела на меня.
О, естественно, это был слайд, сделанный с фотографии. Не надо было долго гадать,
чтобы понять, что они используют проектор. Она шла по дорожке у дома и улыбалась. Она
была чем-то взволнована - я много раз видел ее такой. Я буквально слышал, как она говорит:
"Ну что, наконец-то добрался?" Я знал, что это фотография, но Эми на ней казалась такой
реальной, что я даже мысленно ответил ей: "Кажется, да".
Думаю, у них был целый альбом с ее фотографиями. Наверное, им не составило труда
раздобыть его - ее родители, Стентоны, были наивными и сговорчивыми людьми и не
любили задавать вопросы. После первой фотографии появилась вторая, на который Эми
было пятнадцать. А потом они показали мне ее жизненный путь.
Они... Я увидел ее в день окончания школы - в ту весну ей исполнилось шестнадцать.
На ней было белое кружевное платье и "лодочки" на низком каблуке. Она стояла перед
фотоаппаратом напряженная, с вытянутыми по швам руками.
Я увидел ее сидящей на ступеньках террасы и смеющейся против своей воли... Эми
всегда было трудно рассмешить... смеющейся над их старым псом, который пытался
лизнуть ее в ухо.
Я увидел ее в день отъезда в колледж, принарядившуюся, немного испуганную. Я
увидел ее вдень окончания учебы в колледже: она стояла положив руку на спинку стула и
пыталась выглядеть старше.
Я увидел ее - я сам сделал большую часть тех фотографий; казалось, это было вчера, -
я увидел, как она работает в саду, одетая в старые джинсы, как она идет домой из церкви и
хмуро смотрит из-под полей шляпки, которую сама смастерила; как она выходит из
магазина, обхватив обеими руками огромный пакет; как сидит на террасе с яблоком в руке и
книжкой на коленях.
Я увидел ее с высоко задравшейся юбкой - она только что слезла с ограды, на которой
я ее сфотографировал. Она присела, пытаясь прикрыться, и закричала мне: "Не смей, Лу! Не
смей!" Она страшно разозлилась на меня за то, что я сфотографировал ее, но снимок
сохранила.
Я увидел ее...
Я пытался вспомнить, сколько всего было фотографий, чтобы понять, как долго это
будет продолжаться. Почему-то они страшно спешили показать их мне - во всяком случае, у
меня возникло такое впечатление. Едва я начинал любоваться снимком, вспоминая, где он
сделан и сколько на нем лет Эми, как они тут же демонстрировали мне следующий.
И это меня очень удручало. Получалось, знаете ли, так, будто она не стоит того, чтобы
ею любоваться. Будто у них есть кто-то покрасивее. Я не склонен преувеличивать, но вам
вряд ли бы удалось найти девушку более стройную и красивую, чем Эми Стентон.
Они не только проявляли неуважение к Эми - они вообще действовали глупо,
показывая мне фотографии с такой скоростью. Ведь цель этого шоу заключалась в том,
чтобы сломить меня, - а как я мог сломаться, если они не давали мне возможности
хорошенько взглянуть на Эми?
Естественно, я не собирался ломаться. С каждым новым снимком я чувствовал себя
сильнее внутри. Они об этом не знали, однако это не оправдывает их. Они пренебрегали
своими обязанностями. Им была поручена задача, требующая большой деликатности, а они
оказались слишком ленивы и тупы, чтобы правильно выполнить ее.
Вот...
Они начали показывать фотографии примерно в полдевятого, а закончить, по идее,
должны были в час-два ночи. Но они чертовски спешили, поэтому последний снимок
появился около одиннадцати.
Я сделал эту фотографию недели три назад. Ее они показывали долго - недостаточно
долго, конечно, зато я успел разглядеть ее. В тот вечер мы с Эми решили пообедать на
природе и устроились в парке Сэма Хьюстона. Я сфотографировал Эми в тот момент, когда
она садилась в машину. Всем своим видом выражая нетерпение, она оглянулась на меня
через плечо, улыбнулась и сказала:
"Дорогой, неужели нельзя поторопиться?"
Поторопиться?
"Можно, детка. Я постараюсь".
"Когда, Лу? Когда я снова увижу тебя, дорогой?"
"Ну, детка, я..."
В тот момент я обрадовался, что уже стемнело. Я никогда не умел врать Эми.
Я встал и принялся ходить взад-вперед по палате. Я приблизился к стене, на которую
они проецировали снимки, потер кулаками глаза, похлопал ладонью по гладкой поверхности,
подергал себя за волосы.
Мне показалось, что сыграл я отлично. Достаточно хорошо для того, чтобы они
подумали, будто меня проняло, но недостаточно для того, чтобы сотрудники дурдома сочли
мое поведение каким-либо признаком умственного помешательства.
На следующее утро нянечка и санитары говорили со мной не больше, чем обычно.
Однако у меня создалось впечатление, что ведут они себя немного иначе, более
настороженно, что ли. Я усердно хмурился и таращился в пол и даже не доел завтрак.
Я отказался также и от обеда, и от ужина, что не составило для меня особого труда,
несмотря на то что я был голоден. Я продолжал ломать комедию, не перебарщивая и в то же
время строго соблюдая границы. Однако в душе я с нетерпением ждал следующей ночи.
Когда нянечка пришла с вечерним обходом, я не выдержал и задал ей вопрос. Это все
испортило.
- А сегодня они будут показывать фотографии? - спросил я и сразу понял, что делаю
ошибку.
- Какие фотографии? Ничего не знаю о фотографиях, - ответила она.
- Фотографии моей девушки. Знаете. Они будут их показывать, а, мэм?
Она покачала головой, в ее глазах появился странный блеск.
- Увидите. Узнаете, мистер.
- Попросите их так не спешить, - сказал я. - Когда они так торопятся, я не успеваю их
рассмотреть. Только я взгляну на нее, как ее уже нет.
Она нахмурилась и опять покачала головой, уставясь на меня с таким видом, будто
плохо меня расслышала. Она даже немного попятилась.
- Вы... - она сглотнула, - вы хотите смотреть эти фотографии?
- Ну... э-э... я...
- Да, вы действительно хотите смотреть их, - медленно проговорила она. - Вы хотите
смотреть снимки девушки, которую вы... вы...
- Естественно, хочу. - Я начал злиться. - А почему бы мне не хотеть? Что в этом
такого? Почему бы мне, черт побери, не хотеть?
Санитары двинулись в мою сторону. Я заговорил потише.
- Простите, - сказал я. - Я не хочу создавать проблемы. Если вы, ребята, слишком
заняты, можете перенести проектор сюда. Я умею с ним обращаться, я его не сломаю.
Ночь прошла ужасно. Фотографии не показывали, а я был так голоден, что не мог
заснуть. Я страшно обрадовался, когда наступило утро.
Итак, на этом их фокусы закончились, и новых они не устраивали. Думаю, они поняли,
что это пустая трата времени. Поэтому они просто держали меня взаперти, вынуждая
разговаривать не больше, чем требовалось.
Так продолжалось шесть дней, и в конечном итоге я оказался в тупике. Потому что им
давно пора было использовать их улику. Если этой улике суждено стать готовой к
использованию, то это должно произойти именно сейчас.
Двигался к середине седьмой день, и меня все сильнее охватывало разочарование. И
вот после обеда объявился дружище Билли Уолкер.
24
- Где он? - орал он. - Что вы сделали с беднягой? Вырвали ему язык? Поджарили на
медленном огне? Где он, я спрашиваю?
Он шел по коридору и орал во всю силу своих легких. Я слышал, что рядом с ним идут
люди и пытаются его утихомирить, но это им плохо удавалось. Я никогда его не видел, -
только слышал несколько раз по радио, - и все же я знал, что это он. Наверное, я бы понял,
что он идет, даже если бы он не орал. Не обязательно видеть или слышать дружище Билли
Уолкера, чтобы понять: он где-то рядом. Это можно почувствовать.
Они остановились перед моей дверью, и дружище Билли начал колотить в нее так,
будто ему срочно нужно вышибить ее, потому что ни у кого нет ключа.
- Мистер Форд! Бедный вы мой! - кричал он, да так громко, что его можно было
услышать на другом конце Сентрал-сити. - Почему вы молчите? Вы меня не слышите? У вас
лопнули барабанные перепонки? Вы так ослабли, что не можете кричать? Держитесь, мой
бедный друг!
Он продолжал в том же духе - колотил в дверь и орал. На первый взгляд это может
показаться забавным, но почему-то ничего забавного в этом не было. Даже зная, что ничего
из того, о чем он орал, со мной не сделали, я не видел в этом ничего забавного. Напротив, я
готов был поверить, что они все это сделали.
Им удалось отпереть дверь, и Билли Уолкер ворвался в палату Он выглядел забавно -
он и должен был выглядеть забавно судя по его воплям, - однако у меня не возникло ни
малейшего желания смеяться. Он оказался толстым коротышкой с огромным пузом,
обтянутым сорочкой с двумя оторванными пуговицами. На нем был мешковатый черный
костюм и красные подтяжки. Большущая черная шляпа с обвисшими полями едва держалась
на голове. Все в нем казалось бесформенным и не по размеру большим. Но я не видел в этом
повода для смеха. Как и нянечка, и санитары, и док "Костлявая рожа".
Дружище Билли сгреб меня в объятия, назвал "беднягой" и погладил по голове. Для
этого ему пришлось подняться на цыпочки. Он не достал до макушки, и это тоже не
показалось забавным.
Резко повернувшись, он схватил нянечку за руку.
- Это та женщина, мистер Форд? Она била вас цепями? Фу! Омерзительно! - Глядя на
нянечку, он вытер руку о штаны.
Санитары помогали мне одеваться, при этом они почему-то спешили. Надо было
слышать, как на это отреагировал дружище Билли!
- Друзья мои! - закричал он. - Неужели вы всегда будете рабами своих садистских
наклонностей? Неужели вам приятно любоваться делом ваших рук? Неужели нельзя
спокойно облачить в одежды эту измученную плоть, это сломленное создание, которое
когда-то было создано Господом по Его образу и подобию?
Нянечка что-то бормотала, брызжа при этом слюной. Она то краснела, то бледнела,
причем ее кожа меняла оттенки с неимоверной скоростью. Дружище Билли Уолкер схватил
ночной горшок и сунул в него нос.
- Вы из этого его кормите, а? Я так и думал! Хлеб и вода в помойном ведре! Позор,
позор, фу! Это так? Отвечайте, любезный! Это так? Фу, мерзость, гадость! Лжесвидетель,
подстрекатель! Отвечайте - да или нет?
Док замотал головой, потом кивнул. Он качал головой и одновременно кивал.
Дружище Билли бросил горшок на пол и взял меня за руку.
- Не беспокойтесь о своих золотых часах, мистер Форд. Не беспокойтесь из-за денег,
которые они у вас украли. У вас есть одежда. Доверьтесь мне - и я верну вам остальное. И
даже больше! Значительно больше, мистер Форд.
Он вытолкнул меня в коридор, нарочито медленно повернулся и обвел рукой палату.
- С вами, - тихо проговорил он, указывая на всех по очереди, - с вами, с вами и с вами
покончено. Вам конец. Конец.
Он заглянул в глаза каждому, и никто не сказал ни слова и не шевельнулся. Затем он
взял меня под локоть, и мы пошли по коридору. Все три двери открывались перед нами
прежде, чем мы приближались к ним.
Дружище Билли сел за руль машины, которую он арендовал по приезде. Он рывком, с
перегазовкой, тронулся с места, и мы через ворота выехали на шоссе. Возле ворот стояли два
щита, обращенных в противоположные стороны:
ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!
Водители, не подсаживайте случайных пассажиров!
Остерегайтесь сбежавших сумасшедших!
Дружище Билли приподнялся над сиденьем, полез в задний карман брюк и вытащил
брикет прессованного табака. Он предложил его мне, я отказался, и он отломил здоровый
кусище.
- Дурная привычка, - сказал он совершенно обычным тоном. - Пристрастился еще в
юности и вряд ли когда-нибудь брошу.
Он выплюнул жвачку в окно, вытер рукой подбородок, а потом вытер руку о брюки. Я
достал табак и бумагу и принялся сворачивать сигарету.
- Кстати, о Джо Ротмане, - проговорил я. - Я ничего о нем не сказал, мистер Уолкер.
- Я так и думал, мистер Форд! Мне и в голову не приходило, что вы что-то
расскажете. - Так это или нет, понять было трудно, но, судя по его голосу, он в этом
действительно не сомневался. - Знаете что, мистер Форд? Все то, что я делал здесь,
оказалось абсолютно бессмысленным.
- Да, - согласился я.
- Да, сэр, бессмысленным. Я вынюхивал и рыл землю четыре дня. Вряд ли кто-то
усердствовал больше, чем я, даже когда Христа снимали с креста. Полагаю, все обстоит так
же, как с привычкой жевать табак: знаешь, что это плохо, и продолжаешь жевать. Мистер
Форд, я не освободил вас. Ничего не поделаешь. Они позволили мне получить судебный
приказ. Они позволили мне узнать, где вы находитесь. Вот поэтому вы здесь, мистер Форд.
- Я знаю, - сказал я. - Я догадывался, что будет именно так.
- Вы понимаете? Они не хотят отпускать вас. Они зашли слишком далеко, чтобы идти
на попятный.
- Я понимаю, - сказал я.
- У них что-то есть? То, что вы не можете опровергнуть?
- Есть.
- Может, расскажете?
Я заколебался. Подумав немного, я отрицательно помотал головой.
- Нет, мистер Уолкер. С этим вы ничего не сможете поделать. И я тоже. Зря потратите
время и, не исключено, поставите в сложное положение себя и Джо.
- Гм... - Он снова сплюнул в окно. - Думаю, мистер Форд, о некоторых вещах лучше
судить мне. Вы... э-э... возможно, мне не доверяете, да?
- Вам же известно, что нет, - ответил я. - Просто не хочу кому-то еще причинять боль.
- Понятно. Давайте говорить гипотетически. Скажем, существуют определенные
обстоятельства, которые нанесли бы вам серьезный удар - если бы касались вас. Обрисуйте
мне ситуацию так, как если бы она не имела ничего общего с вашей.
Итак, я рассказал ему, что именно у них есть и как они собираются это использовать -
гипотетически. Я говорил сбивчиво, потому что это оказалось очень трудным делом -
гипотетически описывать свою ситуацию и имеющуюся у них улику. Однако он все понял и
ни разу не попросил меня повторить.
- Это все? - спросил он. - Значит, у них нет - вернее, они не смогут получить более
веские свидетельские показания?
- Я полностью уверен, что нет, - ответил я. - Вероятно, я ошибаюсь, но я почти на сто
процентов уверен, что они не смогут ничего вытянуть из этой... улики.
- И? Поскольку вы...
- Знаю, - кивнул я. - Им не удастся застать меня врасплох, как они планировали. Я... я
имею в виду того парня, о котором мы говорим...
- Продолжайте, мистер Форд. Рассказывайте от первого лица. Так проще.
- Короче, я не позволю себе сорваться в их присутствии. Думаю, не позволю. Но рано
или поздно это произойдет, в присутствии кое-кого другого. И будет лучше, если это
случится сейчас, чтобы покончить с этим.
Он на мгновение повернул голову и пристально посмотрел на меня. Поля его шляпы
хлопали на ветру.
- Вы сказали, что не хотите кому-то еще причинять боль. Вы это серьезно?
- Абсолютно. Нельзя причинять боль тому, кто уже мертв.
- Верно, - проговорил он.
Не знаю, понял ли он, что я действительно имел в виду, и устроил ли его мой ответ.
Вряд ли его представления о хорошем и плохом совпадали с книжными.
- Ненавижу сдаваться, - нахмурился он. - Так и не научился этому.
- Вы не можете назвать это поражением, - возразил я. - Вы заметили, что за нами
следует машина? И впереди нас сопровождают - вон та машина, что только что встала перед
нами? Эти машины принадлежат округу, мистер Уолкер. Вы не сдаетесь. Дело давно
проиграно.
Он посмотрел в зеркало заднего вида, сплюнул через окно и опять вытер руку о штаны.
- Мистер Форд, нам еще долго ехать? Миль тридцать, верно?
- Вроде того. Может, чуть больше.
- И все же было бы лучше, если бы вы рассказали мне. Вы не обязаны, как вы
понимаете, но это было бы очень полезно. Вероятно, я смог бы помочь кому-то еще.
- Вы думаете, я мог бы... я могу рассказать вам?
- А почему бы нет? - пожал он плечами. - Несколько лет назад у меня был клиент,
мистер Форд.
Чрезвычайно способный врач. Один из тех людей, с кем приятно иметь дело. У него
было больше денег, чем он мог потратить. Он сделал свыше пятидесяти абортов, прежде чем
на него вышли. Как удалось выяснить властям, все пациентки, приходившие к нему на аборт,
умерли. Он специально делал так, чтобы через месяц они умирали от перитонита. И он
объяснил мне зачем - он больше никому не смог этого рассказать. У него был младший брат,
который оказался "недоделанным": мальчик родился раньше срока с чудовищными
отклонениями в результате неправильно сделанного аборта на позднем сроке беременности.
Он в течение многих лет видел, как мучается этот полуребенок. Он так и не оправился от
шока - как и женщины, которым он делал аборт... Сумасшедший? Ну, у нас есть
единственное легальное определение сумасшествия: состояние, которое неизбежно влечет за
собой ограничение свободы личности. Следовательно, раз его свобода не была ограничена в
тот момент, когда он убивал тех женщин, значит, он находился в здравом уме. Как бы то ни
было, мне он показался очень даже разумным.
Он передвинул жвачку на другую сторону рта, пожевал немного и продолжил:
- Я, мистер Форд, никогда не учился на юриста. Все свои знания я почерпнул из книг в
адвокатской конторе. Все мое образование - два года в сельскохозяйственном колледже.
Причем это время пропало даром. Севооборот? Как с ним быть, если банки ссужают деньги
только под залог урожая хлопка? Охрана и правильное использование почв? Как можно
проводить террасирование, осушение и контурную вспашку, если нужно выплачивать по
акциям? Разведение чистопородного скота? Конечно. Возможно, вам удастся обменять вашу
тощую скотину на породистую зверюгу... Из колледжа, мистер Форд, я вынес две полезные
вещи. Первая - это вывод о том, что я могу преуспевать не хуже тех, кто сидит в седле, так
не лучше ли попытаться скинуть их на землю и самому сесть в седло? Вторая - это
определение, вычитанное в учебниках по агрономии. Думаю, оно важнее вывода. Оно
изменило мои взгляды - если у меня до того момента и были взгляды. Прежде все
представлялось мне черно-белым, я делил все на плохое и хорошее. Но после того как я
увидел это определение, я понял: то, как ты называешь ту или иную вещь или явление,
зависит от того где стоишь ты и где находится эта вещь или явление. А... а в учебнике
определение звучит так: "Сорняк - это растение, которое растет не на своем месте".
Позвольте мне повторить: "Сорняк - это растение, которое растет не на своем месте". Я
нахожу алтей розовый на своем кукурузном поле, и он оказывается сорняком. Я нахожу его в
своем саду, и он оказывается цветком. Так что, мистер Форд, вы находитесь в моем саду.
...И я рассказал ему, как все было, а он кивал, сплевывал в окно и вел машину, этот
пузатый коротышка, который обладал одной способностью - понимать. Он понимал меня
лучше, чем я сам.
"Да, да, - говорил он, - вы вынуждены были любить людей. Вы вынуждены были
повторять себе, что любите их. Вам нужно было компенсировать глубокое подсознательное
чувство вины". Иногда он, перебивая меня, говорил, что "да, конечно, вы знали, что никогда
не уедете из Сентрал-сити. Излишняя опека выработала в вас ужас перед внешним миром.
Более того, он стал частью того бремени, которое вы вынуждены были нести, чтобы остаться
здесь и страдать".
Он действительно понимал.
Думаю, в высших кругах дружище Билли Уолкера поносили на чем свет стоит. Но я
впервые встретил человека, который так мне понравился.
Наверное, отношение к нему зависело от того, где кто стоит.
Он затормозил перед моим домом. К этому моменту я уже давно закончил свой рассказ.
Однако он продолжал сидеть, сплевывать в окно и размышлять.
- Мистер Форд, вы не против, если я зайду к вам?
- Вряд ли это разумно, - сказал я. - У меня сложилось впечатление, что это долго не
протянется.
Он вытащил из кармана старые часы-"луковицу".
- До поезда у меня есть пара часов, но... м-да, возможно, вы и правы. Сожалею, мистер
Форд. Я надеялся, что увезу вас с собой.
- Я бы все равно не смог уехать, как бы ни сложилась ситуация. Вы же сами сказали: я
привязан к этому городу. Пока я жив, я никогда не освобожусь...
У человека совсем нет времени, но ему кажется, что впереди у него вечность. Человеку
совсем нечего делать, но ему кажется, что дел невпроворот.
Ты варишь кофе и выкуриваешь несколько сигарет, и стрелки часов сводят тебя с ума:
они фактически не двигаются, они оказываются почти на том же месте, где ты видел их в
последний раз. Сколько времени твоей жизни они отмерили - половину? Две трети? У тебя
впереди вечность, а это значит, что времени нет совсем.
У тебя впереди вечность, и ты не знаешь, что с ней делать. У тебя впереди вечность,
она шириной в милю, глубиной в дюйм и кишит крокодилами.
Ты заходишь в кабинет и берешь книгу с полки. Читаешь несколько строк с
превеликим усердием, как будто от этого зависит твоя жизнь. Но ты знаешь, что твоя жизнь
не зависит от того, что имеет смысл, и ты недоумеваешь, спрашивая себя, с чего ты взял,
будто зависит. И начинаешь злиться.
Ты заходишь в лабораторию и движешься вдоль полок, сбрасывая бутылки и коробки
на пол, а потом топчешь их. Ты находишь бутылку с 0,01-процентной азотной кислотой и
вырываешь резиновую пробку. Приносишь бутылку в кабинет и поливаешь кислотой книги.
Кожа переплетов начинает дымиться и сворачиваться - и в этом нет ничего хорошего.
Ты возвращаешься в лабораторию. Выходишь с галонной бутылью спирта и коробкой
длинных свечей, которые всегда держали на случай непредвиденных обстоятельств.
Непредвиденных обстоятельств.
Ты поднимаешься на второй этаж, а потом по небольшой лесенке - на чердак. Ты
спускаешься с чердака и обходишь все спальни. Ты возвращаешься на первый этаж и
спускаешься в подвал. А в кухню ты возвращаешься с пустыми руками. Без свечей и спирта.
Ты берешь кофейник и снова ставишь его на плиту. Скручиваешь сигарету. Берешь из
ящика стола нож для мяса и засовываешь его в рукав своей рубашки.
Ты сидишь за столом перед чашкой кофе и с сигаретой в зубах и водишь локтем
вверх-вниз, проверяя, насколько можно опустить руку, чтобы нож не вывалился. Пару раз он
все же вываливается.
Ты думаешь: "Как такое возможно? Как можно причинить боль тому, кто уже
мертв?"
Ты спрашиваешь себя, а правильно ли ты поступаешь, решив не оставлять ничего из
того, что не должно существовать, и понимаешь, что поступаешь правильно. Понимаешь,
потому что знаешь: ты запланировал это мгновение давно и не здесь.
Ты смотришь в потолок и прислушиваешься. Ты смотришь ввысь, сквозь потолок, в
небо. И в твоей душе нет ни капли сомнения. Самолет прилетит с востока, из Форт-Уорта. И
в самолете будет она.
Ты смотришь в потолок, усмехаешься, киваешь и говоришь:
- Давненько не виделись. Как у тебя дела, а, детка? Как ты, Джойс?
К черту все это. Я выглянул в заднюю дверь, потом прошел в дом и встал у окна.
Естественно, все было так, как я и предполагал. Они окружили дом со всех сторон. Люди с
"винчестерами". Большей частью помощники шерифа и несколько "инспекторов по
безопасности", состоящих на жаловании у Конвея.
Было бы забавно взглянуть на них, выйти на террасу и громко поприветствовать. Но
для них это тоже превратилось бы в забаву. Я решил, что они и так достаточно повеселились.
К тому же некоторым "инспекторам" слишком хочется выслужиться перед своим боссом,
продемонстрировать ему свою готовность выполнить любой его приказ, а у меня еще есть
дела.
Нужно упаковать то, что я заберу с собой.
Я в последний раз обошел дом и убедился, что все - спирт, свечи и прочее - работает
исправно. Я спустился вниз, тщательно закрыв за собой двери - все двери - и сел за стол в
кухне.
Кофейник был пуст. Бумаги и табака осталось на одну сигарету Я полез за последней -
последней! - спичкой. Вот уж точно все складывается отлично.
Я дымил сигаретой, наблюдая, как граница между пеплом и бумагой подползает к
моим пальцам. Наблюдал, зная, что они начнут именно сейчас и ни минутой позже.
Я услышал, как возле дома остановилась машина. Я услышал, как хлопнули две
дверцы. Я услышал, как они прошли по дорожке и поднялись на террасу Я услышал, как
открылась входная дверь, и они вошли. Бумага догорела, и сигарета умерла.
Я положил ее на блюдце и поднял глаза.
Сначала я посмотрел в кухонное окно на двух парней, стоявших снаружи. Потом
посмотрел на них: на Конвея и Хендрикса, на Хенка Баттерби и Джеффа Пламмера. Еще на
двоих незнакомцев.
Наблюдая за мной, они расступились и пропустили ее вперед. Я посмотрел на нее.
На Джойс Лейкленд.
Ее шея была в шине, которая доходила до самого подбородка. Она держала спину
неестественно прямо, ее походка была какой-то судорожной. Белая маска из бинтов и
пластыря скрывала все лицо, и видны были только глаза и рот. Она пыталась что-то сказать -
ее губы двигались, - но вместо нормального голоса слышался свистящий шепот.
- Лу... Я не...
- Конечно, - сказал я. - Я в этом не сомневался, детка.
Она продолжала идти ко мне, и я встал и поднял правую руку так, будто хотел
пригладить волосы.
Я чувствовал, как искажается мое лицо, как губы оттягиваются, обнажая зубы. Я
догадывался, как я выгляжу, но для нее, кажется, это не имело значения. Она не боялась. А
чего ей бояться?
- ... так, Лу. Только не так...
- Конечно, ты бы не могла, - сказал я. - Даже не представляю, как бы ты смогла.
- ... только с...
- Два сердца, которые бьются как одно, - сказал я. - Два... ха-ха-ха... два...
ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха... два... Господи бо... ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха... два гос...
И я бросился на нее. Я сделал именно то, что, по их мнению, я должен был сделать.
Только не совсем. Получилось так, будто я подал сигнал: через щели в полу неожиданно
повалил дым. Кухня взорвалась выстрелами и воплями, и я взорвался вместе с нею,
пронзительно крича и хохоча, и... и... Над тем, что они не поняли самой сути. А эта суть
вошла в нее на лезвии ножа, даже не задев ребра. И все они, думаю, жили долго и счастливо,
и, думаю... это все.
Да, думаю, это все, если только нашей компании не дадут возможность попытаться еще
раз на Новом месте. Нашей компании. Нам, людям.
Всем нам, кто начал исполнять свою роль по ложному с
Закладка в соц.сетях
