Жанр: Триллер
Убийца во мне
...мы? Что-то гложет тебя? Я не хочу приставать к тебе с вопросами, но знай: что бы там
ни было, Лу, даже если это то, что я... что бы то ни было, я на твоей стороне. Я люблю тебя
(тебе не надоело, что я постоянно это повторяю?) и знаю тебя. Я знаю, что ты никогда
сознательно не сделал бы ничего плохого. Ты на это не способен. Я очень сильно люблю
тебя и... позволь мне помочь тебе, дорогой. Все, что нужно, любая помощь. Даже если нам
придется расстаться ненадолго или надолго - дай мне помочь тебе. Потому что я буду ждать
тебя - сколько бы ни потребовалось, - только вряд ли это будет так долго, возможно, это
будет зависеть от... все будет в порядке, Лу, потому что сознательно ты не можешь
совершить ничего плохого. Я это знаю, и все это знают, и все будет хорошо. Мы будем
вместе, ты и я. Если только ты мне расскажешь. Если позволишь помочь тебе.
Я попросила тебя не бояться меня, но мне известно, что ты чувствовал, что ты обычно
испытывал, и мне известно, что просить тебя о чем-то или говорить тебе о чем-то -
недостаточно. Поэтому я настояла, чтобы мы остановились здесь, на автобусной станции.
Поэтому я даю тебе так много времени. Чтобы доказать тебе, что бояться не надо.
Надеюсь, когда я вернусь, ты все еще будешь сидеть за столом. Но если не будешь,
дорогой, если почувствуешь, что не можешь... оставь мои вещи у входной двери. У меня есть
деньги, я смогу найти работу в каком-нибудь городе и... Сделай так, Лу. Если чувствуешь,
что так надо. Я пойму, и все будет хорошо, честное слово, Лу...
О дорогой, дорогой, дорогой, как же сильно я тебя люблю! Я всегда любила тебя и буду
любить, что бы ни случилось. Всегда, дорогой. Всегда-всегда. До конца дней.
Навеки твоя,
Эми"
21
Гм... Ну и?
Что ты собираешься делать? Что ты собираешься говорить?
Что ты намереваешься говорить, когда тонешь в собственном дерьме, а они пинают
тебя и топят, стоит тебе вынырнуть; когда тебе хочется кричать так, как не кричат даже в
аду; когда ты - на дне ямы, а весь остальной мир - на поверхности, у него одно лицо без глаз
и ушей, и, несмотря на это, он наблюдает за тобой и слушает...
Что ты собираешься делать и говорить? Что ж, напарник, все просто. Так же просто,
как прибить свои яйца к пню, а потом повалиться назад. Трави меня, напарник, загоняй в
угол, потому что так проще.
Ты скажешь, что они не имеют права подозревать хорошего человека. Ты скажешь, что
победитель всегда остается, а проигравший всегда уходит. Ты будешь улыбаться, дружище,
ты продемонстрируешь им свою старую боевую улыбку. А после этого ты выберешься
отсюда и покажешь им, где раки зимуют... ты будешь бороться!
Ура.
Я сложил письмо и бросил его Говарду.
- До чего же болтливая девчонка, - проговорил я. - Отличная девчонка, но жутко
трепливая. Такое впечатление, что она написала здесь все, что не смогла высказать вслух.
Говард сглотнул.
- И... и это все, что вы хотите сказать?
Я закурил сигару и сделал вид, будто не расслышал его. Кресло под Джеффом
Пламмером скрипнуло.
- Мне очень нравилась мисс Стентон, - вдруг заговорил он. - Все четверо моих детей
учились у нее в школе, и она была добра с ними, как будто у них отец - нефтяной магнат.
- Да, сэр, - согласился я. - Она действительно вкладывала душу в свою работу.
Я затянулся и выпустил дым. Кресло под Джеффом опять скрипнуло, на этот раз
громче. Говард буквально испепелял меня своим полным ненависти взглядом. И сглатывал,
как будто его тошнит.
- Вам, ребята, не терпится уйти? - спросил я. - Я, конечно, ценю то, что вы заглянули
ко мне в такое время, но мне бы не хотелось отрывать вас от важных дел.
- Ты... т-ты!
- Говард, вы начали заикаться? Надо бы потренироваться с камешками во рту. Или с
осколком шрапнели.
- Ах ты, грязный сукин сын! Ты...
- Не обзывайте меня, - сказал я.
- Да, - подтвердил Джефф, - не обзывайте. Нельзя говорить плохо о чьей-либо матери.
- К черту этот бред! Он... ты... - он погрозил мне кулаком, - ты убил эту девушку. Она
сама об этом говорит.
Я рассмеялся.
- Она написала об этом после того, как я убил ее, а? Ловко.
- Ты знаешь, что я имею в виду. Она догадывалась, что ты собираешься убить ее...
- И все равно намеревалась выйти за меня, да?
- Она догадывалась, что ты убил всех этих людей.
- Вот как? Странно, что она не написала об этом.
- Написала! Она...
- Что-то не помню. Вообще она ничего существенного не написала. Так, бабский треп.
- Ты убил Джойс Лейкленд, и Элмера Конвея, и Джонни Папаса, и...
- Президента Маккинли?
Говард откинулся на спинку стула. Он дышал как паровоз.
- Форд, ты убил их. Ты убил их.
- Тогда почему вы меня не арестуете? Что вы ждете?
- Не беспокойся, - уверенно кивнул он, - не беспокойся. Больше я ждать не намерен.
- Я тоже, - сказал я.
- Что ты имеешь в виду?
- Я имею в виду, что вы и ваша банда из здания суда занимаетесь подлогом. Вы
вешаете все на меня потому, что так приказал Конвой. Не могу понять - зачем. У вас нет
никаких улик, однако вы упорно пытаетесь оклеветать меня...
- Подожди-ка! Мы не пытались...
- Пытались. Вы посадили сюда Джеффа, чтобы он прогонял посетителей. Вы делаете
это потому, что у вас нет ни одной улики, а люди слишком хорошо меня знают. Вам
известно, что никто не даст вам ордер на арест, поэтому пытаетесь погубить мою репутацию.
И вам это удастся, так как за вами стоит Конвей. Вам это удастся со временем, и я не смогу
остановить вас. Однако я не буду сидеть и ждать. Я уезжаю, Говард.
- О нет. Никуда ты не поедешь. Я предупреждаю тебя, Форд: даже не пытайся уехать.
- А кто меня остановит?
- Я.
- На каких основаниях?
- Уб... подозрение в убийстве.
- Но кто подозревает меня, Говард, и почему? Стентоны? Вряд ли. Майк Папас? Ха-ха.
Честер Конвей? Кстати, Говард, у меня возникло забавное ощущение в отношении Конвея. У
меня возникло ощущение, что он намерен держаться на заднем плане, что он ничего не
скажет и не сделает, как бы сильно вы в этом ни нуждались.
- Понятно, - проговорил он. - Понятно.
- Вы видите тот проем позади вас? - спросил я. - Это дверь, Говард. Напоминаю на тот
случай, если вы забыли. Не вижу причин, мешающих вам и мистеру Пламмеру выйти через
эту дверь.
- Мы выйдем, - сказал Джефф, - и ты вместе с нами.
- Ха-ха, - рассмеялся я. - Нет, я не выйду. Уверяю вас, мистер Пламмер, я не
собираюсь идти с вами. Можете не сомневаться.
Говард продолжал сидеть. Его лицо напоминало шарик красноватого теста. Он
повернулся к Джеффу и покачал головой. Да, Говард старался изо всех сил.
- Я... И в ваших интересах, Форд, и в наших уладить это дело. Я прошу вас оставаться...
находиться в пределах досягаемости до тех пор...
- Вы предлагаете мне сотрудничество? - уточнил я.
- Да.
- Вон там дверь, - сказал я. - И закройте ее очень тихо. Я переживаю последствия
шока, и от резких звуков может начаться рецидив.
Говард открыл и закрыл рот, потом вздохнул и взял шляпу.
- Мне очень нравился Боб Мейплз, - сказал Джефф. - И малышка мисс Эми тоже.
- Ты уверен? - спросил я. - Это доказанный факт?
Я положил сигару в пепельницу, откинулся на подушку и закрыл глаза. Громко
скрипнуло кресло, Говард сказал:
- Давай, Джефф...
Я услышал странный звук и открыл глаза.
Надо мной стоял Джефф Пламмер.
Он улыбался мне одними губами, а в его руке был пистолет сорок пятого калибра со
взведенным курком.
- Вы уверены, что не хотите пойти с нами? - спросил он. - Вы не передумаете?
По его тону я понял: он надеется, что я не передумаю. Он буквально умолял меня,
чтобы я ответил "нет". А я решил, что произнесу это коротенькое слово только в том случае,
когда говорить будет нечего.
Я встал и начал одеваться.
Если бы я знал, что тот адвокат, друг Ротмана, дружище Билли Уолкер, задерживается
на Востоке и не может вернуться, я, возможно, чувствовал бы себя по-другому. Я, возможно,
распсиховался бы. Хотя, думаю, вряд ли. У меня было ощущение, что я с нарастающей
скоростью качусь вниз по желобу, который ведет меня именно туда, где мне суждено быть.
Скорость и без того немаленькая - так зачем суетиться и бежать бегом, ускоряя события? В
этом нет ни капли смысла, а я, как вы знаете, не совершаю бессмысленных поступков. Вы
это знаете или скоро узнаете.
Первый день и первую ночь я провел в одной из "тихих" камер, но на следующее утро
они перевели меня в "холодильник", туда, где я - где умер Джонни Папас. Они...
Как так получилось? Они имеют на это право. Они "большие шишки" и имеют право
на многое, а ты - песчинка и имеешь право покоряться. Они не регистрируют тебя. Никто не
знает, где ты. У тебя нет никого снаружи, кто помог бы тебе выбраться отсюда. Это
противозаконно, но я давно понял, что чаще всего закон нарушается в окрестностях здания
суда.
Да, они имеют на это право.
Итак, первый день и первую ночь я провел в "тихой" камере, и большую часть времени
я потратил на то, чтобы обмануть себя. Я все еще не мог смириться с правдой и пытался
вести себя так, будто все можно исправить. Вы же знаете эти детские игры?
Вы совершили что-то плохое и думаете, что если я сделаю это и это, то все исправлю.
Если я сосчитаю от тысячи до нуля тройками или прочту стихотворение на "поросячьей
латыни", стараясь при этом дотянуться большим пальцем ноги до мизинца, все будет
хорошо.
Я играл в такие игры и в своем воображении совершал невозможное. Я без остановки
шел от Сентрал-сити до Сан-Анджело. Я смазывал маслом трубу, которая шла над рекой, и
скакал по ней на одной ножке с закрытыми глазами и тяжеленным камнем на шее. Я
задыхался и обливался потом. Я стирал ноги на шоссе в Сан-Анджело, камень больно бил
меня по груди, мотаясь из стороны в сторону и пытаясь спихнуть меня в реку. Но в конечном
итоге я побеждал. Только сейчас... сейчас мне придется пройти более серьезное испытание.
Потом они перевели меня в "холодильник", где умер Джонни Папас, и вскоре я понял,
почему они поместили меня туда не сразу. Им пришлось сначала немного поработать. Не
знаю, как они устроили этот фокус, только вот пустой патрон для лампочки на потолке играл
в нем не последнюю роль.
Я лежал на нарах и готовился взобраться без рук на водонапорную башню, когда вдруг
услышал голос Джонни:
"Привет, люди добрые. Мне здесь очень хорошо, жаль, что вас тут нет. До встречи".
Да, это был Джонни с его манерой говорить. Я подскочил и начал оглядываться по
сторонам. Голос зазвучал снова:
"Привет, люди добрые. Мне здесь очень хорошо, жаль, что вас тут нет. До встречи".
Он повторял и повторял эти слова с перерывом секунд в пятнадцать. Как только у меня
появилась пара минут на то, чтобы подумать, я понял, в чем дело. Это была звукозапись.
Джонни послал ее своим родителям, когда ездил на ярмарку в Даллас. Он упоминал о ней,
когда рассказывал мне о своей поездке, а я запомнил, потому что я любил Джонни. Он
упоминал о ней, когда извинялся за то, что не послал весточку мне. Тогда он проиграл все
деньги на какой-то игре вроде рулетки и вынужден был автостопом добираться до
Сентрал-сити.
"Привет, люди добрые..."
Интересно, подумал я, что они наплели греку, - он не дал бы им эту запись, если бы
знал, для чего она им. Он знал, как я относился к Джонни и как Джонни относился ко мне.
Они крутили и крутили эту запись, начиная с пяти утра и заканчивая почти в полночь, -
я не мог точно определить время, так как они отобрали у меня часы. Запись продолжала
звучать, даже когда мне дважды в день приносили еду.
Я лежал и слушал ее или сидел и слушал. Иногда, вспоминая, что нужно походить, я
вставал и ходил по камере. Я притворялся, будто эта запись действует мне на нервы, хотя на
самом деле ничего такого не было. С какой стати ей действовать мне на нервы? Просто я
хотел, чтобы они думали обратное и не выключали ее. Наверное, у меня здорово получалось
- они крутили эту запись в течение первых трех дней и половины четвертого. А потом
перестали. Очевидно, пленка протерлась.
В камере воцарилась тишина, которую нарушали только заводские гудки.
Они, естественно, забрали у меня сигары и спички, и в первый день я дергался, думая,
что мне хочется курить. Да, именно думая, потому что на самом деле мне не хотелось. Я
курил сигары уже около... гм... одиннадцати лет, с тех пор как на мой восемнадцатый день
рождения отец сказал, что я становлюсь мужчиной и поэтому он надеется, что буду вести
себя соответственно и курить сигары, а не шляться по городу с сигаретой в зубах. С тех пор я
курил сигары, никогда не признаваясь себе в том, что они мне не нравятся. Теперь же я мог
признаться в этом. Вынужден был и признался.
Когда жизнь достигает критической точки, мировосприятие человека сужается. Здорово
сказано, а? Я мог бы так говорить всегда, если бы хотел. Человек освобождается от
иллюзий и начинает вплотную заниматься своими насущными проблемами. Я мог бы так
говорить всегда.
С того дня, когда меня заперли в камере, никто не бил меня и даже не пытался
допрашивать. Абсолютно никто. А я пытался убедить себя в том, что это добрый знак. У них
нет никаких улик; я их разозлил, и они сунули меня в "холодильник" - точно так же они
поступали с другими. Скоро они остынут и выпустят меня, или дружище Билли Уолкер
надавит на них, и им придется выпустить меня... вот что я говорил себе, и это имело смысл.
Все мои доводы всегда имеют смысл. Только это были те доводы, которые приводишь, когда
стоишь на вершине скалы, а не болтаешься на веревке, сорвавшись.
Они не пытались выбить из меня правду по двум причинам. Во-первых, они были
уверены, что к добру это не приведет. Нельзя наступить на больную мозоль тому, у кого
отрезаны ноги. Во-вторых - вторая причина заключалась в том, что им это не требовалось.
У них была улика.
У них была улика с самого начала.
Почему же они не предъявили ее мне? Ну, на это тоже были некоторые причины.
Первая: они сомневались в том, что это именно улика, так как сомневались в том, причастен
ли я. Я сбил их со следа Джонни Па-пасом. Вторая: они не могли использовать ее - улика
была не в лучшей своей форме.
Теперь же они не сомневались в том, что это дело моих рук, однако еще не до конца
понимали, зачем я это сделал. Улику можно будет использовать еще нескоро. Наверняка они
намерены держать меня до тех пор, пока улика не будет готова предстать передо мной.
Конвей преисполнен решимости заполучить меня, а они зашли слишком далеко, чтобы
отступать.
Я вспомнил тот день, когда мы с Бобом Мейплзом ездили в Форт-Уорт. Конвей не
пригласил нас поехать с ним и дал поручения сразу, как только мы вышли из самолета. Вы
поняли? Разве не ясно? Именно тогда он раскрыл передо мной свои карты.
Потом Боб вернулся в гостиницу. Он был очень расстроен, кажется, тем, что ему сказал
или приказал сделать Конвей. Он ничего мне не рассказал, говорил только о том, что давно
знает меня, что я был отличным парнем, что... Ну что, опять не поняли?
Я пропустил это мимо, потому что должен был. Я не мог позволить себе посмотреть
фактам в лицо. Но правду, думаю, я знал.
Потом я на поезде привез Боба домой. Он был в стельку пьян и разозлился на меня за
какую-то дурацкую шутку Он вдруг заговорил резким тоном и намекнул на то, как мне
следует поступить. Он сказал, - что же он сказал? - а, вот: "Светлее всего - перед
темнотой".
Он был зол и пьян, поэтому и проболтался. Только он был страшно многословен - я-то
нос задрал, а не следовало бы. Конечно, он был прав, однако, думаю, он немного исказил
свои слова. Он хотел, чтобы они звучали саркастически, а в них звучала правда. Во всяком
случае, мне так показалось.
Действительно: светлее всего - перед темнотой. Какие бы препятствия ни встречал
человек на своем пути, он чувствует себя гораздо лучше, когда знает, что ему предстоит
преодолеть препятствие. Именно так я вижу ситуацию.
Когда я признал правду насчет этой улики, признать остальное не составило труда. Я
перестал придумывать причины своих действий, перестал верить в придуманные мною
причины и увидел правду. Это было нетрудно. Когда человек взбирается на скалу или просто
цепляется за свою драгоценную жизнь, он закрывает глаза. Потому что в противном случае у
него закружится голова, и он сорвется. А вот когда он срывается в пропасть, он их
открывает. И видит, откуда он начал своей подъем, он прослеживает весь свой путь до
вершины.
Мой путь начался с экономки, с того, что узнал о нас отец. У всех детей есть свои
способы вымолить прощение, особенно в тех случаях, когда взрослые застают их с
поличным. Но отец поступил по-другому. Каким-то образом ему удалось заставить меня
чувствовать себя так, словно я совершил нечто непростительное, нечто, что будет всегда
стоять между мною и им, моим единственным близким человеком. И я ничего не мог
изменить, ни словами, ни делами. На меня тяжким грузом навалились страх и стыд, и я так и
не смог избавиться от них.
Она ушла, и я оказался лишен возможности нанести ответный удар - да, убить ее за то,
что она сделала со мной, и за то, что я чувствовал из-за нее. Однако я преодолел это
препятствие. Она стала первой женщиной, которую я познал. Для меня она была женщиной,
и отныне у всех женщин мира было ее лицо.
Следовательно, я мог нанести ответный удар любой из них, причем выбрать ту,
которой наносить удар безопаснее. И для меня этот удар стал бы ударом, нанесенным ей. Я
так и сделал, я начал наносить удары... и Майк Дин принял вину на себя.
После этого отец взял меня в ежовые рукавицы. Он не выпускал меня из поля зрения и
постоянно контролировал. Шли годы, я бездействовал. Вскоре я научился отличать "просто"
женщину от "той самой" женщины. Отец ослабил узду - ему казалось, что я веду себя
нормально. Однако я то и дело ловил себя на желании "пошутить", чтобы снять напряжение,
нараставшее во мне. Хотя и без этого я знал - только не хотел признаваться в этом, - что со
мной не все в порядке.
Если бы я мог уехать куда-нибудь, туда, где мне не напоминали бы о случившемся, и
если бы там нашлось мне дело по душе - такое, чтобы занять мозги, - возможно, все было
бы по-другому. Но я не мог уехать и найти дело по душе. Поэтому ничего не менялось: я
продолжал искать ее. И каждая женщина, которая делала то, что сделала она, становилась
ею.
Я многие годы пытался оттолкнуть от себя Эми - не потому, что не любил ее, а как раз
наоборот, потому что любил. Я боялся того, что может произойти между нами. Я боялся
того, что могу совершить... того, что я в конечном итоге совершил.
Теперь я мог признать, что на самом деле у меня не было повода думать, будто с Эми у
меня возникнут проблемы. Она была слишком гордой, она слишком часто испытывала
душевную боль, однако она любила меня.
У меня не было повода бояться и проблем с Джойс. Судя по тому, что я видел, она
была слишком умна, чтобы создавать проблемы. Даже если бы она, разозлившись,
попыталась, у нее все равно ничего бы не вышло. Ведь она была всего лишь шлюхой, а я
принадлежал к известному семейству, я был своего рода знатью. Она бы и рот не успела
раскрыть, как ее уже выкинули бы из города.
Нет, я не боялся, что она заговорит. Я не боялся потерять контроль над собой в том
случае, если буду продолжать поддерживать с ней отношения. До знакомства с ней у меня
вообще не было никакого контроля. Никакого - одна удача. Потому что любой, кто
напоминал мне о моем грузе, любой, кто делал то, что сделала первая она, должен быть
убит...
Любой. Эми. Джойс. Любая женщина, которая хоть на мгновение стала ею.
Я должен был убить их.
Я пытался убить их, пока не убивал.
Элмер Конвей пострадал из-за нее. Майк взял на себя мою вину, а потом был убит.
Поэтому, кроме груза, я взвалил на себя и долг перед ним. Долг, который я никогда не смогу
заплатить. Я никогда не смогу отплатить ему за то, что он сделал для меня. Я сделал то
единственное, что мог... попытался свести счеты с Честером Конвеем.
В этом заключалась главная причина того, что я убил Элмера. Главная, но не
единственная. Конвеи являлись частью круга, города, который окружал меня, - надменные
лицемеры, мнящие себя чуть ли не святыми. С этими мерзавцами я вынужден был
сталкиваться каждый день. Я должен был улыбаться и демонстрировать почтение.
Возможно, такие люди есть везде, но когда от них нельзя убежать, когда они толкутся вокруг
тебя, а ты не можешь убежать...
Да.
Бродяга. Те немногие, кому я тоже нанес ответный удар. Не знаю - я насчет них не
уверен.
Это были люди, которым не полагается находиться здесь. Люди, которые брали то, что
им протягивали, потому что у них не хватало гордости или смелости отказаться. Вероятно,
дело в этом. Вероятно, я считал, что человек, который не борется, когда надо и когда у него
есть возможность, заслуживает худшего.
Вероятно. Я не уверен в деталях. Я могу дать вам лишь общую картину. Даже
специалисты не способны на большее.
Я много чего прочитал у одного парня по имени, кажется, Крепелин. Естественно,
всего я не помню. Я не помню даже сути. Но некоторые мысли, самые важные, запали мне в
душу. Кажется, это звучит так:
"...трудно изучать, потому что редко удается обнаружить. Обычно отклонение
возникает в пубертатном периоде и часто ускоряется сильным шоком. Объект страдает от
тяжелого чувства вины... сопровождаемого разочарованием и давлением со стороны
окружающих, которое усиливается по мере взросления. Однако внешне психические
отклонения проявляются очень редко. Обычно поведение объекта кажется абсолютно
логичным. Его рассуждения обоснованны и практичны. Он полностью отдает себе отчет в
том, что он делает и зачем он это делает..."
Это было написано о заболевании, вернее, об отклонении, которое называется ранним
слабоумием. Шизофрения параноидального типа. Острая, рецидивная, прогрессирующая.
Неизлечимая.
Вы можете сказать, что это было написано о...
Но я думаю, вы знаете, верно?
За те восемь дней, что я провел в тюрьме, никто не допрашивал меня. Фокусы вроде
того, с записью, не повторялись. Хотя фокусов я от них ждал, потому что они не могли быть
полностью уверены в имеющейся у них улике, вернее, в моей реакции на нее. Они
сомневались, что она заставит меня донести на самого себя. А даже если и не сомневались -
я знал, что не признаюсь по собственной инициативе и не расколюсь. Если бы я это сделал,
они тут же отправили бы меня на электрический стул. Атак - если они намерены
воспользоваться уликой - не могли.
Думаю, они решили отказаться от своих фокусов, или, возможно, у них отсутствовала
нужная аппаратура. Как бы то ни было, это больше не повторялось. На восьмой день
примерно в одиннадцать вечера они перевели меня в психиатрическую больницу.
Меня поместили в симпатичную палату - значительно лучше, чем те, что я видел
раньше, - и оставили одного. Оглядевшись по сторонам, я понял, что за мной наблюдают
через крохотные отверстия в верхней части стены. Если бы за мной не наблюдали, они не
оставили бы мне сигаретный табак, спички, стакан и кувшин с водой.
Интересно, спрашивал я себя, как далеко позволят они мне зайти, если я вдруг начну
резать себе горло или заворачиваться в простыню и поджигать ее. Однако я не стал долго
размышлять над этим. Час был поздний, а я устал спать на нарах в "холодильнике". Я
выкурил пару самокруток и тщательно затушил окурки, а потом вытянулся на кровати и при
свете - в палате не было выключателя - заснул.
Примерно в семь утра в палату вошла рослая нянечка в сопровождении двух парней в
белых халатах. Пока она измеряла мне температуру и пульс, они стояли и ждали. Нянечка
ушла, и санитары по коридору отвели меня в душ. Все то время, что я мылся, они не
спускали с меня глаз. Они не были грубыми или суровыми - они просто произносили лишь
столько слов, сколько требовалось. А я вообще молчал.
После душа я надел короткую сорочку. Мы вернулись в палату, и один из парней
поправил мне постель, а другой пошел за завтраком. Омлет оказался безвкусным. Кроме
того, тот факт, что парни принялись убираться в палате, отнюдь не прибавил мне аппетита.
Однако я съел все и даже выпил чашку жидкого кофе. Мы с парнями закончили почти
одновременно, и они ушли, заперев меня.
Я выкурил самокрутку и получил огромное удовольствие.
Я спрашивал себя - нет, не спрашивал. Мне не было надобности интересоваться,
каково это - провести так всю жизнь. Вряд ли у меня были бы такие же условия. Ведь в
настоящий момент я спецпациент. Сейчас меня просто спрятали здесь, предварительно
похитив. Они опасаются, что поднимется шум. Однако, если бы ситуация была другой - если
бы мне вынесли приговор, - я бы тоже являлся спецпациентом, только в другом смысле. Ко
мне относились бы хуже, чем к другим пациентам.
И Конвей позаботился бы об этом, даже если бы мой случай и не заинтересовал нашего
доктора.
Я предполагал, что док "Костлявая рожа" навестит меня и захватит с собой свои
"прибамбасы" из плотной резины. Однако у него, видимо, хватило ума понять, что я ему не
по зубам. Многие опытные психиатры ошибались, сталкиваясь с такими ребятами, как я, и
их нельзя за это винить. Просто они мало что могли сделать - вы понимаете, что я имею в
виду?
Возможно, мы больны, у нас психические отклонения; возможно, мы хладнокровны и
чертовски хитры; возможно, мы абсолютно невиновны в том, что нам приписывают.
Возможно, мы - все это, вместе взятое, потому что обнаруженные у нас симптомы являются
признаками всех трех состояний.
Итак, "Костлявая рожа" не создавал мне проблем. И никто не создавал. Нянечка
заходила ко мне по утрам и вечерам, санитары ежедневно выполняли одну и ту же работу.
Приносили еду, водили в душ, убирали в палате. На второй день и во все последующие они
позволяли мне бриться безопасной бритвой, а сами стояли рядом и наблюдали.
Я думал о Ротмане и дружище Билли Уолкере, просто думал, без всякой тревоги.
Потому что мне не о чем было тревожиться, а вот они пусть побеспокоятся за троих. Но...
Но я забегаю вперед.
Они - Конвей и остальные - все еще сомневались в имеющейся у них улике. Как я
сказал, они предпочли бы, чтобы я раскололся и призналс
...Закладка в соц.сетях
