Жанр: Триллер
Дикая ночь
... Босс просто
выложил мне все как есть?
Может быть. Парни вроде меня... кто привык все время заглядывать за угол, тот
плохо видит у себя под носом. Чем правдоподобней объяснение, тем меньше он ему
верит. Босс мог играть со мной в открытую. Я был абсолютно уверен, что это не так, но
все-таки он мог играть со мной в открытую. Мог или не мог? Не мог - или мог.
Я ничего не знал. Я ни в чем не был уверен. И дело было совсем не в Боссе и не во
Фруктовом Пироге. Винить надо было только одного человека - безмозглого и
выдохшегося сопляка по имени Чарльз Биггер.
Крутой парень... Головастый сукин сын...
Я чувствовал это. Холодная муть затягивала мне глаза. Сердце билось так, словно
кто-то стучал в дверь. Оно колотилось, как испуганный ребенок, случайно запертый в
шкафу. Я чувствовал, как мои легкие сжимаются, точно кулаки, - два тугих и твердых
обескровленных комка. И вся кровь из них бросилась мне в мозг.
На Таймс-сквер поезда ждала целая толпа. Я прошел сквозь них. Я шел напролом.
Расталкивал людей и наступал на ноги. И никто не сказал мне ни слова - наверное,
все чувствовали, что во мне сидит, и понимали, что меня лучше не трогать. Правильно
делали.
Навстречу шла женщина, и я заехал ей локтем в грудь, так сильно, что она едва не
выронила ребенка, которого несла на руках. И ей тоже повезло, что она ничего не
сказала, а вот ребенку, может быть, не повезло. Возможно, ему было бы лучше сразу
упасть под колеса. Все бы на этом и кончилось.
Почему нет? Скажите мне - почему нет?
Я вернулся на Сорок седьмую улицу и по дороге купил пару газет. Свернув их в
крепкий рулон, засунул его под мышку, и мне было приятно его твердое
прикосновение. Потом свернул их еще круче и стал похлопывать ими по ладони. И это
тоже было приятно. Я шел по улице, помахивая ими, как дубинкой, все сильнее и
сильнее, все резче и резче, и...
Держать себя руках, держать себя в руках...
Кто это сказал? Я усмехнулся, от усмешки губам стало больно, и мне понравилась
эта боль... Держать себя в руках...
Конечно. Я знаю. Надо держать себя в руках. Я умею держать себя в руках. Мне
это нравится. Есть только одна вещь, которая нравится мне еще больше... но этим
людям очень повезло. А через минуту я буду у себя в номере. И все будет хорошо.
Я поднялся по лестнице пешком. Единственный лифт в гостинице был переполнен,
и мне хватило ума туда не входить.
Я преодолел последний пролет лестницы и прошел по коридору до последней
двери справа. На секунду я прислонился к ней, задыхаясь и дрожа. Меня трясло так,
словно я только что вырвался из драки, и...
И тут я услышал это. Бульканье и плеск.
Одышка и озноб прошли. Я повернул ручку двери. Она была открыта.
Я остановился в дверях ванной, глядя на нее.
Она сидела в ванне, наклонившись вперед и подняв руку, чтобы намылить себе
подмышку. Увидев меня, она выронила мочалку и издала негромкий вскрик.
- Господи, Карл! Ты напугал меня до смерти.
- Что ты здесь сделаешь? - спросил я.
- А в чем дело? - Она лукаво склонила голову набок и прищурила глаза. - Разве
ты не узнаешь миссис Джек Смит?
- Что ты здесь делаешь?
- Не говори со мной в таком тоне, Карл! В конце концов...
- Что ты здесь делаешь?
Ее улыбка начала вянуть и совсем угасла.
- Не надо сердиться, милый. Я... я... не смотри на меня так. Я знаю, что должна
была приехать завтра, но...
- Убирайся отсюда.
- Но, милый, ты не понимаешь! Дело в том, что сестра с ее парнем приехали к нам
в Пирдэйл, и я... Было совершенно естественно, что я уехала вместе с ними в город...
Никто не может ничего подумать...
Я не слышал, что она говорит. Не хотел ничего слышать. Я ее слышал, но заставлял
себя не слушать. Мне не нужны были никакие объяснения. Я не хотел, чтобы все было
хорошо. Мне было скверно, чертовски скверно, и я не мог забыть о Фруктовом Пироге.
И я не мог ни отступить, ни убежать. Оставалось только наблюдать и ждать, когда
подвернется случай.
Все, что я мог, - это убивать.
- Убирайся отсюда, - сказал я.
Я похлопывал свернутыми газетами по ладони. Хлоп - убирайся - хлоп -
отсюда - хлоп. Хлоп - убирайся - хлоп...
Ее лицо стало белым, как мыльная пена, но она сумела с собой справиться. Она
заставила себя снова улыбнуться и склонить голову набок.
- Ладно, милый. Ты так и будешь здесь стоять? Почему бы тебе не лечь в постель,
а я...
- Убирайся... - хлоп... - отсюда... - хлоп...
- П-пожалуйста, милый. Прости, если я что-нибудь... я буду так нежна с тобой,
милый. У меня этого не было уже год, и ты не знаешь... ты не знаешь, милый... какой
страстной... все, что тебе захочется...
Она перестала говорить. Я схватил ее за волосы и потянул к себе. Она даже не
пыталась вырваться. Она поднималась медленно: ее шея, ее груди, по которым
тянулись комки пены, словно они не хотели выпускать ее из воды.
Она встала.
Она вышла из ванной.
Она стояла на коврике, сопротивляясь мне всем, чем могла сопротивляться, и
предлагая мне все, что у нее было. Но она знала, что этого не хватит. Она поняла это
раньше, чем я сам.
Она медленно подняла обе руки - так медленно, что движения были едва
заметны, - и обхватила ими голову.
Она прошептала:
- Только не в лицо, Карл. Только не бей в лицо...
Я шлепнул ее газетами по животу. Легонько. Потом шлепнул по груди. Потом
занес руку над головой - и задержал ее там. Я давал ей шанс закричать или
попробовать увернуться. Я надеялся, что она это сделает... и перестанет быть везучей.
Слишком много сегодня было везучих людей.
- Ты отличная актриса! - рявкнул я. - Скажи мне, что ты не актриса. Скажи,
что ты меня не заманивала, не обводила вокруг пальца и не пыталась меня
использовать. Давай скажи мне это. Назови меня лжецом.
Но она ничего не сказала. Она даже не двигалась.
Я выпустил из рук газеты. Шатнулся вперед, сел на крышку унитаза и заставил
себя смеяться. Я захлебывался смехом, захлебывался, и кашлял, и брызгал слюной,
раскачиваясь взад и вперед на стульчаке. Это было похоже на реку, которая струилась
сквозь меня, смывая весь страх, все безумие и всю тревогу. Она оставляла меня
чистым, теплым и легким.
Со мной всегда так бывает. Если я начну смеяться, то все в порядке.
Потом я услышал ее хихиканье, а через секунду - хриплый, грубый смех из
ночного бара. Она сидела передо мной на корточках, смеясь и уткнув голову мне в
колени.
- Т-ты... чокнутый, спятивший, крутой ублюдок! Из-за тебя я потеряла десять лет
жизни.
- Значит, теперь тебе шестнадцать, - сказал я. - Давай-ка посчитаем.
- Сумасшедший! И что на тебя нашло, скажи на милость? - Она подняла голову,
смеясь, но глядя на меня встревоженно. - Разве я плохо сделала, что приехала сюда,
если сестра и ее...
- Нет, все хорошо, - кивнул я. - Просто замечательно. У меня мурашки пошли
по коже, когда я тебя увидел. Просто у меня был тяжелый день, и я тебя не ждал, и...
давай на этом закончим. Пусти меня с этого толчка, пока я в него не провалился.
- Да, милый, но...
Я приподнял кулаком ее подбородок.
- Так что? Мы об этом забудем или...
- О... - Она медлила, потом быстро кивнула и вскочила. - Мерзавец! Грубиян!
Пойдем, я налью тебе чего-нибудь выпить.
В сумке у нее лежала пинта виски. Накинув на себя халат, она откупорила бутылку,
и мы вместе сели на кровать, выпивая, куря сигареты и болтая о том о сем. Особенно
объяснять было нечего. Я разбил лед еще в ванной. Теперь она знала, кто я такой, даже
если не догадывалась об этом раньше. Она знала, что я делаю в Пирдэйле. Она знала,
зачем я пригласил ее в город. И все это ее устраивало.
- Малыш Биггер, - произнесла она, глядя на меня сияющими глазами. - Малыш
Биггер! Господи, милый, я столько о тебе слышала...
- Ладно, - сказал я, - значит, я знаменитость? А теперь забудь об этом и
никогда не вспоминай.
- Конечно, милый! Карл...
- Я не знаю, как это сделаю. Нам придется над этим поработать. А теперь насчет
денег...
Здесь она повела себя умно. Она могла бы сказать - пятнадцать или двадцать
штук. И я бы ответил "да". А потом подумал бы и передал куда надо: дамочка что-то
слишком много просит. Может быть, лучше просто ее прихлопнуть...
- Ах, милый... - Она напустила на себя скромный вид. - Давай не будем
говорить об этом. Можешь считать, что я делаю это только... ради нас. Мы ведь будем
вместе, верно? Я имею в виду - потом? И я знаю, что ты не станешь скупиться.
- Потом наступит не скоро, - сказал я. - Мне придется остаться в городе, по
крайней мере до лета. Разумеется, ты можешь уехать в любое время, но я не смогу к
тебе присоединиться раньше лета.
- Я могу подождать. Куда мы поедем, милый? Я хочу сказать, потом...
- Что-нибудь придумаем. Это не проблема. Если у тебя есть деньги, всегда
найдется какое-нибудь место. Мы можем пожить где-нибудь годик или два, пока все не
утрясется.
- А ты не... ты не думаешь, что я веду себя ужасно, Карл?
- С чего бы это? Ведь мы с тобой еще не переспали.
- Ты знаешь, о чем я говорю, милый. Ты потом не станешь думать, что я... я могла
бы сделать то же самое с... Ты не будешь меня бояться, милый? Не подумаешь, что ты
должен...
Я погасил сигарету.
- Послушай меня, - сказал я. - Ты слушаешь? Тогда слушай. Если бы я тебя
боялся, тебя бы сейчас здесь не было. Понимаешь, о чем я говорю?
Она кивнула:
- Я понимаю. Карл, милый... - Этот хрипловатый голос: он сыплется на вас,
словно сахарная пудра. - Ты не...
- Что?
Она кивнула на лампу.
Глава 10
Трудно рассказать обо всем, что случилось на следующей неделе. Столько всего
произошло. Много разных вещей, которые я не мог понять - или боялся понимать.
Много событий, которые обрушили на меня и тревогу, и волнение, и страх.
У меня было время. И я должен был его использовать. Босс не хотел, чтобы работу
завершили по крайней мере в ближайшие десять недель, так что у меня хватало
времени, чтобы как следует присмотреться к обстановке, составить план и, вообще, не
особенно спешить. Но после этой первой недели - да нет, даже половины не прошло
- я начал понимать, что наши с Боссом пожелания мало что значат.
Шла только первая неделя, но похоже было на то, что она может стать последней.
В эту неделю Кендэлл показал, на что он способен... во всяком случае, намекнул.
В эту неделю Джейк попробовал на меня наехать.
В эту неделю он попытался меня убить.
В эту неделю мы начали ругаться с Фэй.
В эту неделю Руфь...
Господи! Господи Иисусе, в эту неделю! Даже теперь - а о чем мне волноваться
теперь? - стоит мне об этом вспомнить, как меня начинает колотить.
Но обо всем по порядку. Вернемся в прошлую пятницу, когда мы с Фэй
остановились в отеле.
Она сказала, что у нее уже год не было сами знаете чего, но мне показалось, что на
самом деле гораздо больше.
Под конец она наградила меня долгим поцелуем - пятьдесят поцелуев в одном -
и перевернулась на другой бок. Через минуту она захрапела.
Это был не настоящий храп, больше он походил на урчание или сопение. Словно в
носу у нее застряло какое-то маленькое препятствие, вокруг которого скапливалась
влага, и на каждом десятом выдохе она издавала негромкое бульканье.
Я лежал рядом, настороженный и оцепеневший, и считал ее дыхание, жалея, что
это не прохудившийся кран и нельзя, схватив ее за нос, затянуть вентиль. Просто
лежал и считал ее дыхание, чувствуя, что каждое новое бульканье пронзает меня
огненной иглой, а когда я, наконец, притерпелся к этому чер-товому звуку, она не
нашла ничего лучшего, как сменить ритм. Она начала булькать на седьмой раз, потом
на девятый и, наконец, на двенадцатый.
После этого интервал все удлинялся, достигнув двадцати, и под конец - господи,
мне показалось, что прошло уже сорок восемь часов! - под конец оборвался и затих.
Может быть, вам приходилось спать в такой компании, вернее, пытаться спать. С
человеком, который не может провести с вами ночь, не вытянув из вас все жилы. Она
была из таких. Покончив со своим чертовым бульканьем, она нашла себе другое дело
- без конца ворочаться в постели. Я не мог сомкнуть глаз.
Я пытался заснуть, но у меня ничего не вышло. Тогда я стал думать про парня,
которого встретил в те дни, когда убегал из Нью-Йорка. Спать я не мог, поэтому мне
приходилось думать.
Тогда я боялся засветиться где-нибудь в поезде, в автобусе или в самолете и решил
добираться до Коннектикута автостопом. Я планировал осесть поближе к канадской
границе, откуда в случае необходимости можно было легко сорваться и перебраться
дальше на запад. Тот парень меня подобрал, у него была хорошая машина, и я знал, что
у него должны быть деньги. Но... все получилось как-то глупо; он сам был в этом
виноват, вел себя не так, как обычно ведут себя парни. В общем...
Он был писателем, но сам себя так не называл. Он называл себя мусорщиком.
"Чувствуешь этот запах? - спрашивал он. - Я только что перелопатил кучу разного
дерьма в Нью-Йорке и еще не успел отмыться". Но я чувствовал только запах виски,
которое он пил. Он продолжал болтать, употребляя совсем не те выражения, которые
можно ожидать от писателя, и острил напропалую.
Он сказал, что у него была ферма в Вермонте, но все, что он сумел на ней
вырастить, - это некоторые интересные части женской анатомии. Он никогда не
смеялся и говорил без улыбки, так что можно было подумать, что он говорит всерьез.
"Я удобрял их козлиным дерьмом, - уверял он. - Козлы поначалу ведут себя как
ручные, но потом просто срываются с цепи. Воняют, как скоты. Я поил их спиртом из
отборного зерна и купал в самых лучших выгребных ямах. Но все без толку.
Посмотрел бы ты на них ночью, когда они воют, стоя на рогах".
Я усмехнулся, спрашивая сам себя, чего я с ним цацкаюсь.
- Я не знал, что козлы воют, - сказал я.
- Не всегда, только когда совсем сбрендят, - ответил он.
- И больше тебе ничего не удалось вырастить? - спросил я. - Ни одного целого
тела из... из того, что ты выращивал?
- Господи! - Он посмотрел на меня так, словно я его грубо обозвал. - Потвоему,
я что, пустяками занимаюсь? На рынке даже груди с задницами отрывают с
руками. Я не говорю уже про сам знаешь что. - Он передал мне бутылку, выпил сам и
немного успокоился. - Разумеется, я выращиваю всякие вещи, - продолжал он. -
Тела. Лица. Глаза. Эмоции. Мозги. Ращу их в трехгрошовом номере на Сорок седьмой
улице и глотаю аспирин, когда у меня нет монет даже для того, чтобы купить
гамбургер. А время от времени ко мне заявляется какой-нибудь расфуфыренный
издатель и пожинает весь мой урожай, рассовывая его по пачкам. Ну а там, глядишь,
если я как следует поваляюсь у него в ногах и сумею его умаслить, он потратит парутройку
долларов на рекламу, и тираж книги вырастет аж до девяти сотен, и мне
заплатят десять процентов с прибыли... когда они ее получат. - Он сплюнул в окно и
отпил еще глоток. - Не хочешь немного порулить?
Я перелез через него и сел за руль, а он похлопал меня по пиджаку.
- Покажи-ка перо, - сказал он.
- Что?
- Перо, тесак, мачете, нож, черт тебя подери. Ты что, английского не понимаешь?
Ты ведь не издатель, верно?
Я протянул ему нож. А что еще мне было делать? Он попробовал лезвие пальцем.
Потом открыл бардачок в машине и вытащил оттуда небольшой оселок.
- Господи, - сказал он, водя по нему лезвием взад и вперед. - Такую штуковину
надо точить как следует. Иначе ты с такой мотыгой ничего не сделаешь. Я как раз
собирался перерезать горло одному козлу... Вот, держи. - Он вернул мне нож. -
Лучше уже не заточишь. Режь им только людей, и все будет в порядке.
- Послушай, - сказал я. - Я не совсем...
- Это ты послушай, - перебил меня писатель. Он потянулся и достал из-за пояса
мой "люгер". Поднес пистолет к приборной доске и внимательно его рассмотрел. - Ну
что, неплохо, - сказал он. - Но если тебе действительно нужен ствол, советую вот
это. - Он снова открыл бардачок и вытащил из него автоматический кольт 32-го
калибра. - Хочешь попробовать? Давай? Попробуй его на мне. Останови машину и
испытай их оба.
Он сунул их мне в руки, повернул ключ зажигания и... Я не знал, что сказать.
Наконец он рассмеялся - не так, как смеялся раньше, а более дружелюбно, - и
засунул "люгер" мне обратно за пояс, а кольт убрал в бардачок.
- Чепуху несу, верно? - подмигнул он. - Далеко едешь?
- Чем дальше, тем лучше, - ответил я.
- Отлично. Тогда до Вермонта. Будет время поболтать. Мы так и ехали без
остановки, сворачивая на обочину только для того, чтобы поменяться местами или
перекусить в кафе, и при этом почти все время разговаривали. Не о себе и не о своих
делах. Он ничего не вынюхивал. Просто болтали о книгах, о жизни, о религии и
прочих таких вещах. Все, что он говорил, было очень необычно, и я был уверен, что
запомню это навсегда, но в конце концов в голове осталось только несколько фраз.
- Ад, конечно, есть. - Я слышу, как он это говорит, прямо сейчас, когда лежу на
кровати, и она дышит мне в лицо, прижавшись всем телом. - Это такая серая пустыня,
где от солнца нет ни тепла, ни света и Привычка лежит вповалку с Желанием. Это
место, где смертное. Хочу обитает вместе с бессмертным Необходимо, и, когда
наступает ночь, тьма оглашается стонами одного и экстатическими воплями другого.
Да, ад есть, мой мальчик, и совсем не надо его искать...
Когда мы, наконец, расстались, он дал мне сто девяносто три доллара - все, что у
него было в бумажнике, не считая десятицентовой монеты. И я никогда его больше не
видел и даже не знаю его имени.
Фэй снова начала храпеть.
Я взял сигарету и бутылку виски и вышел в ванную. Закрыл дверь и сел на унитаз.
Так я сидел, наверно, часа два или три, пил виски, курил и думал.
Я думал о том, что потом стало с этим парнем и продолжает ли он выращивать в
Вермонте свои штуковины. Вспоминал, что он говорил об аде, и раньше это никогда не
значило для меня так много, как сейчас.
Конечно, я совсем еще не был стариком, но я уже начал подумывать, что со мной
будет потом, когда я начну стареть. И это привело меня к вопросу, сколько мне на
самом деле лет, потому что я этого не знал.
Я знал только то, что говорила мне мать, а она говорила всегда по-разному, один
раз одно, а другой раз другое. Может быть, она и сама не знала. Может быть, она
просто пыталась подсчитать, но, если учесть, сколько у нее было детей, вряд ли ее
расчеты могли быть точными. Значит...
Я сам попробовал заняться вычислениями, но это было нелегко. Прибавлял и
вычитал, вспоминал разные годы и места, пока у меня не заболела голова.
Я всегда был одинаковым. За исключением последних нескольких лет в Аризоне,
вся моя жизнь сливалась в одно мутное пятно.
Я вспоминал все свое прошлое, но, если в моей жизни и было что-нибудь
особенное или сам я был каким-нибудь другим, все равно я не мог об этом вспомнить.
Я пил, курил и думал, пока не поймал себя на том, что клюю носом.
Тогда я встал и вернулся в спальню.
Она спала, лежа поперек кровати, задней частью на одну сторону, а коленями на
другую. Свободным оставалось только немного места в ногах, и я туда улегся.
Когда я проснулся, ее ноги лежали на моей груди, и мне казалось, что у меня
вдавились ребра. Было девять утра. Я спал меньше четырех часов. Но я знал, что
больше не засну, поэтому вылез из-под нее и встал.
Я пошел в уборную и принял ванну, стараясь поменьше шуметь. Я стоял перед
зеркалом и прилаживал к глазам линзы, когда заметил, что она заглядывает в дверь.
Она не знала, что я ее вижу. Очень забавно, когда люди рассматривают тебя в
зеркале, не подозревая, что ты их тоже видишь. Она смотрела на нижнюю часть моего
лица, на мой рот, и я заметил ее гримасу. Потом она убрала ее с лица, наверное
догадавшись, что я тоже могу ее увидеть. Она вернулась в спальню, подождала
немного и снова вошла в ванную, подняв достаточно шума, чтобы я мог ее услышать.
Я вставил на место свои зубы. Думаю, без них мой рот действительно выглядит
неважно - как будто это не моя часть тела. Но мне было наплевать, нравится ей это
или нет.
Она вошла, зевая и расчесывая обеими руками голову.
- Господи, милый, - сказала она. - Почему ты так рано встал? Я так сла-а-а...
ой, извини... так сладко спала.
- Уже десятый час, - ответил я. - Я и без того слишком долго провалялся в
постели.
- А я нет. Ты разбудил меня своим шумом.
- Может быть, поставишь меня в угол?
Ее глаза вспыхнули. Потом она рассмеялась, но довольно раздраженно.
- Вот ворчун. Не надо цепляться ко мне по всяким пустякам. А теперь уходи
отсюда и дай мне принять ванну.
Я вышел и освободил ей ванную. Я одевался, пока она плескалась и чистила зубы,
а потом полоскала рот, наверно раз пятьсот, без конца отфыркиваясь и плюясь. Меня
снова начало тошнить, вернее, тошнота стала сильней, чем была. Я торопливо допил
остатки виски, и это помогло. Позвонил по телефону и заказал завтрак и еще одну
пинту виски. Конечно, я знал, что спиртное не пойдет мне на пользу, - мне говорили,
что я вообще не должен пить, - но сейчас я нуждался в выпивке.
Она все еще возилась в ванной, когда пришел официант. Я схватил бутылку и стал
пить из горла, захлебнулся, закашлялся и выплюнул в платок полный рот крови.
Я снова вскинул бутылку. Потом слегка опустил, чтобы перевести дыхание,
стараясь глотать без перерыва. На этот раз крови не было - точнее, я ее не видел, но я
знал, что она там, внутри.
Один раз она уже видела меня больным. Если это случится снова, если она решит,
что я качусь вниз... что я качусь на дно, как Джейк...
Она вышла из ванной, чувствуя себя гораздо лучше, чем раньше, и я, вылив в себя
полпинты виски, тоже почувствовал себя неплохо. Мы вместе позавтракали, причем
она съела больше, чем я. Потом я прикурил для нас две сигареты, и она снова улеглась
на подушки.
- Ну как? - спросила она, прищурив глаза.
- Что - как? - сказал я.
- Как все было?
- Это лучший кофе, который я когда-либо пил, - ответил я.
- Мерзавец! - Она разразилась своим хриплым хохотом. Я уже ждал его заранее,
как ночью ждал ее храпа. - Ладно, - сказала она. - Чем займемся? Не хочешь в
постель к мамочке?
- Послушай, малышка, - вскипел я. - Мне, конечно, чертовски жаль, но... я
думаю, тебе пора ехать.
- Что? - Она села. - В чем дело, милый? Ты же сказал...
- Я сказал, что мы останемся на одну ночь. Мы так и сделали. Какая разница, если
мы...
- Очень большая разница! Ты же не сидел, как я, столько лет в этой богом
забытой дыре! Почему мы не можем сделать так, как планировали раньше, милый? Я
могу вернуться сегодня вечером, а ты - завтра... И мы будем вместе целый день. Я
даже могу остаться еще... скажем, переночевать у сестры... а завтра, если ты захочешь...
- Послушай, малышка, послушай, Фэй, - сказал я. - Думаю, это была не очень
хорошая идея. У меня сегодня уйма всяких дел, и я не понимаю, какой смысл, если
мы...
- Что значит - какой смысл? Конечно, есть смысл!
- Ты должна уехать, - сказал я. - Сейчас. Или уеду я, а ты вернешься позже. Я
не смогу ночевать дома, если там не будет тебя. Ты мне понадобишься, если появится
Джейк. В конце концов, он не собирается все время вести себя так же, как первой
ночью...
- Ну да! Можешь не сомневаться, дома он больше не появится.
- Это еще одна проблема. Он должен ночевать дома. Каждый день. И ты должна
об этом позаботиться. Иначе выйдет так, что с ним что-то случится как раз в ту
единственную ночь, когда он там окажется.
- Вот черт! - Она раздраженно погасила сигарету и потянулась к бутылке. - Как
только подумаю, что собираюсь... Послушай, милый. Ты можешь вернуться домой
завтра, а я - сегодня вечером. Что в этом плохого?
- Боюсь, так не получится. Меня ведь считают человеком небогатым. Всем
покажется странным, если я потрачу здесь три дня только для того, чтобы забрать
костюм.
Она со стуком поставила бутылку.
- Мне очень жаль, Фэй, - сказал я. Она ничего не ответила.
- Сейчас неподходящее время. Мы слишком много можем потерять...
Я продолжал объяснять и извиняться, но я знал, что лучше ей убраться побыстрее,
если она вообще хочет вернуться в Пирдэйл.
Наконец она сдалась - наверное, почувствовала напряженную нотку в моем
голосе.
- Хорошо, милый. - Она слегка надула губы. - Раз так, ничего не поделаешь.
- Отлично. Умная девочка, - сказал я. - У нас еще будут хорошие деньки.
Только ты, я и тридцать штук, а может быть, на пять или десять тысяч больше, если мы
сделаем первоклассную работу.
- О, я знаю, Карл. - Она улыбнулась в ответ. - Все будет замечательно. Прости,
если я... Просто я немного разочарована и...
- Все в порядке, - кивнул я.
Она хотела, чтобы я уехал в Пирдэйл первым. Она собиралась поболтаться тут еще
немного и походить по магазинам. Я сказал, что не против. Только пусть вернется не
позже вечера.
Мы еще некоторое время жевали эту жвачку, просто болтали о том о сем. Наконец
она сказала: "Милый?" - и протянула ко мне руки; но я знал, что мне это не по силам.
Не так быстро, не сейчас. Господи, я знал, что не смогу этого сделать.
Но я сделал!
Я напрягался и тянул из себя жилы, чувствуя, как все тело пронизывает боль; веки
я держал закрытыми, потому что боялся, что она увидит выражение моих глаз. И это я
был в той серой пустыне, где от солнца нет ни света, ни тепла...
А что потом? Если вообще могло быть что-нибудь потом. Что я мог о ней сказать?
Я смотрел из грязного окна лонг-айлендского поезда, сидя в полудреме, мои мысли
блуждали туда-сюда и снова возвращались к ней. Что я мог о ней сказать?
Она была хороша. Она была мила. Она была всем, чем должна быть женщина, если
вы стоите где-нибудь наверху или если у вас такой вид, словно вы там стоите.
Но я этого не чувствовал - я не ощущал той большой, веселой, бесконечной
вечеринки, в которую должна была превратиться жизнь с такой женщиной, как она. Я
этого не чувствовал и не принимал. Все, что я хотел... точно не знаю, но совсем не то,
что было с ней. Я хотел быть самим собой. Может быть, с кем-то другим - например,
с Руфи... с кем я мог бы чувствовать себя самим собой.
Руфь. Фэй. Руфь. Фэй. Или?.. Я не знал, чего я хотел на самом деле. Я не знал,
хотел ли я вообще чего-нибудь. Напри
...Закладка в соц.сетях
