Жанр: Триллер
Колокол по хэму
...ик сказал мне, что он родился 12 ноября 1931 года. Я не знал,
насколько это обычное дело, когда родители
забывают возраст собственных детей, но ничуть не удивился тому, что с Хемингуэем
случилось такое - особенно если
вспомнить, что он виделся с мальчиками раз или два в году.
Ремонт главного вала "Южного креста" длился целую вечность, и яхта еще
дважды возвращалась в доки Касабланки для
устранения все новых неполадок, поэтому она вышла в море только в июле, и
капитан три недели испытывал ее на плаву, лишь
изредка уходя от берега за пределы видимости.
Тем не менее Хемингуэй с нетерпением ждал возможности пуститься по следу
огромного корабля, и мальчики сразу же
были зачислены в экипаж "Пилар".
Однажды жаркой ночью в середине июля я шел у задней стены финки,
направляясь в "Первый сорт", чтобы поужинать там
в компании Дикарки, и услышал, как Геллхорн и Хемингуэй препираются из-за его
решения взять мальчиков с собой в поход.
Голос Геллхорн поднялся до того пронзительного скрежещущего визга, какой бывает
у женщин во время семейных дрязг.
Поначалу Хемингуэй отвечал мягко и сдержанно, но по мере того, как продолжался
спор, говорил все громче. Я не стал
задерживаться и подслушивать, однако по пути от заднего дворика до дорожки
услышал вполне достаточно.
- Ты сошел с ума, Эрнест? Что, если в своей дурацкой погоне за нацистами ты
столкнешься с настоящей субмариной, и в
этот момент на борту будут мальчики?
- Тогда они увидят, как я потоплю ее гранатами, - раздался голос Хемингуэя.
- Их имена попадут во все газеты Штатов.
- Они обязательно попадут в газеты, если ты рассердишь капитана, и он
отведет лодку на тысячу ярдов и расстреляет
"Пилар" из шестидюймового палубного орудия.
- Все так говорят, - проворчал Хемингуэй. - Но ничего подобного не
случится.
- Откуда тебе знать, что может случиться, Эрнест? Что ты знаешь о войне? О
настоящей войне?
Теперь в голосе Хемингуэя слышался гнев:
- Уж не думаешь ли ты, что я незнаком с реалиями войны?
У меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять над этими реалиями,
когда хирурги миланского госпиталя
извлекали из моей ноги двести тридцать семь кусков гребаной шрапнели...
- Не смей говорить при мне такие слова! - бросила Геллхорн. - Вдобавок,
когда ты рассказывал об этом в прошлый раз,
кусков было двести тридцать восемь.
- Это мелочи.
- Милый, - ровным голосом произнесла Геллхорн, - на сей раз, если тебе
хватит смелости подойти к подлодке вплотную и
твои гранаты не попадут в люк, ты сам превратишься в двести тридцать восемь
кусков. И мальчики тоже.
- Не говори так, - сказал Хемингуэй. - Ты ведь знаешь, что я не подвергну
Мышонка и Джиджи настоящей опасности.
Но мой план разворачивается полным ходом, и я не могу его остановить.
Оборудование испытано и налажено. Экипаж
изнывает от нетерпения...
- Твои люди изнывали бы от нетерпения, даже если бы ты пообещал бросить им
говяжью кость, - перебила Геллхорн.
- Марти, все они отличные парни...
- Ну да, отличные парни, - язвительно произнесла Геллхорн. - Все сплошь
интеллектуалы. На днях я застала Геста за
чтением "Жизни Христа". Я спросила, почему он так быстро переворачивает
страницы, и Гест ответил, что ему не терпится
узнать, чем все кончится.
- Ха-ха-ха, - отозвался Хемингуэй. - Волфер замечательный человек и очень
верный. Если бы я велел ему прыгнуть с
самолета, сказав, что он получит парашют во время падения, он лишь ответил бы:
"Слушаюсь, Папа", - и сиганул бы в люк.
- Вот и я о том же, - заметила Геллхорн. - Блестящий интеллект.
- ..вдобавок Волфер незаменим, - продолжал Хемингуэй, повышая голос. - У
него огромный опыт морских путешествий.
- Да, - сказала Геллхорн. - Кажется, его дядя утонул на "Титанике".
Я ждал ответа, но Хемингуэй промолчал.
- И этот твой радист-пехотинец, - добавила Геллхорн. - Ради всего святого,
Эрнест, он днями напролет читает комиксы.
И, кстати, ты заметил, милый? У него ужасно воняют ноги.
- Саксон - парень что надо, - проворчал Хемингуэй. - Обстрелянный ветеран.
Да, он слишком много времени провел на
войне.., устал от боев. Что же до его ног, то он подцепил в джунглях кожную
гниль. Грибок, распространенный в
тихоокеанских тропиках.
- Грибок или нет, ты должен что-то с этим сделать, прежде чем загонять
своих друзей на борт несчастной "Пилар". Вы и без
того смердите после своих походов.
- Что значит - смердим?
- Я имею в виду, милый, что от вас дурно пахнет, когда вы сходите на берег.
Вы все. Вы воняете рыбой, кровью, пивом и
потом, вы облеплены рыбьей чешуей и грязью. Грязью, Эрнест. Почему бы тебе не
мыться почаще?
К этому времени я удалился на приличное расстояние, но все же до меня
донесся голос Хемингуэя:
- Марти, но ведь ни одна лодка не обходится без запахов рыбы, пива и пота.
Мы не можем мыться, потому что вынуждены
беречь пресную воду. Ты ведь знаешь, что...
Пронзительный голос Гелдхорн был еще слышен:
- Я говорю не только о яхте, Эрнест. Почему бы тебе не мыться почаще, когда
ты находишься дома?
- Черт побери, Марти! - вскричал Хемингуэй. - По-моему, тебе пора в отпуск.
Ты устала от боев больше, чем Саксон.
- Да, я страдаю от клаустрофобии сильнее любого из вас, - согласилась
Геллхорн.
- Вот и отлично, киска. Отмени свое дурацкое плавание.
Вместо него мы отправимся к побережью Гуанбакоа, и ты сможешь написать тот,
другой репортаж, который обещала
"Кольерсу"...
- Какой другой репортаж?
- Ну, помнишь, о тамошних китайцах, которые сбывают огородникам
человеческие фекалии.., о том, как покупатели
проверяют густоту продукта соломинкой. Я отвезу тебя на "Пилар", дам тебе
соломинку...
Я зашагал по дорожке к коровнику и больше не разбирал слов, но шум ссоры
доносился совершенно отчетливо.
Вплоть до конца июля у меня создавалось впечатление, что Хемингуэя куда
больше интересует, как развлечь своих сыновей,
нежели операции "Хитрого дела" и противолодочные маневры. Зато для мальчишек
начались замечательные летние каникулы.
Хемингуэй не только выставил их на стрелковые состязания в "Казадорес дель
Серро", дорогом клубе для избранных,
расположенном в пяти милях от финки, но и, как только Патрик и Джиджи начинали
донимать его, бросал утреннюю работу.
Он выходил с ними в море на "Пилар", играл в теннис и бейсбол.
Организация бейсбольной команды началась с того, что Хемингуэй поймал
несколько мальчишек из деревни СанФранциско
дель Паула, швырявших камнями по манговым деревьям. Мысль о том, что
милые его сердцу деревья могут
пострадать, приводила писателя в бешенство.
- Послушай, - сказал Пэтчи Ибарлусия, когда мы сидели во флигеле и печатали
донесения, - неужели ты не хочешь, чтобы
парни стали хорошими бейсболистами? Бросание камней - отличная тренировка для
них.
Хемингуэй, не сходя с места, решил, что лучшей тренировкой будет игра в
бейсбол. Он заказал для сорванцов форму, купил
биты, мячи и перчатки. Возраст игроков колебался от семи до шестнадцати лет. Они
назвали себя "Лас Эстреллас де Джиджи" -
"Звездами Джиджи" в честь Грегори, и тут же начали состязаться с другими
дворовыми командами из окрестностей Гаваны.
Хемингуэй возил их на отремонтированном фургоне и выступал в качестве директора
команды. Через две недели на
тренировку группы Джиджи явились еще пятнадцать мальчишек, и Хемингуэй заявил,
что для его босоногой лиги требуется
еще один коллектив. Он вновь выписал чек, и теперь каждый день и вечер на ровном
пустыре между финкой и деревней
тренировались две команды в полной экипировке.
Агент 22, он же Сантьяго Лопес, состоял во второй команде и, несмотря на
выпирающие ребра и тонкие, как тростинки, ноги
и руки, зарекомендовал себя надежным подающим и великолепно вбрасывал мяч с
левой стороны поля.
По вечерам, после отъезда Геллхорн по заданию "Кольерса", Хемингуэй возил
сыновей ужинать в китайский ресторан "Эль
Пасифико" на верхнем этаже "Флоридиты". Несколько раз я ездил с ними и подумал,
что даже поездка на лифте до пятого
этажа - хороший урок для мальчиков. Лифт был старый, открытого типа, со стальной
решеткой вместо двери, и он
останавливался на каждом этаже. На втором располагался танцевальный зал с
китайским оркестром из пяти инструментов,
издававших какофонию, которая напоминала ночные концерты кошек Хемингуэя. Третий
этаж занимал бордель, в котором
вновь хозяйничала Честная Леопольдина. Четвертый приютил опийную курильню, и
когда лифт проезжал мимо распахнутых
дверей, я заметил, как мальчики обменялись быстрыми взглядами при виде
исхудавших до предела фигур, скорчившихся в
продымленном помещении у своих трубок.
К тому времени, когда мы поднимались до ресторана на пятом этаже, у всех
появлялось ощущение увлекательного
путешествия и разыгрывался аппетит. Для нас там всегда держали особый столик под
хлопающим тентом, с прекрасным видом
на ночную Гавану. Мальчики заказывали суп из акульего плавника и слушали
рассказы отца о том, как он лакомился
обезьяньими мозгами прямо из черепа, когда в прошлом году вместе с Мартой
побывал в Китае.
После ужина Хемингуэй порой возил сыновей во Фронтон на матч хай-алай.
Патрику и Грегори нравился этот
стремительный вид спорта, им нравилось наблюдать за тем, как игроки, многие из
которых были их хорошими знакомыми,
мчатся по площадке к стенам, ловят и бросают жесткие шары пятифутовыми выгнутыми
корзинами "cestas", притороченными
к запястью. Мячи летали с такой скоростью, что были практически невидимы, и
представляли собой нешуточную опасность.
Мальчики обожали не только саму игру, но и ставки. Они менялись с каждым таймом,
и через каждые тридцать очков
происходил расчет. Больше всего Патрику и Джиджи нравилось вкладывать ставку
Хемингуэя в пустой теннисный мяч и
швырять его букмекеру, который неизменно возвращал мяч обратно, требуя, чтобы
его бросили с большей силой.
Молниеносные маневры игроков, мелькание стремительных шаров, неутихающие
вопли голосов, объявляющих ставки,
теннисные мячи с деньгами - каждую секунду в воздухе находилось хотя бы
несколько - все это было для ребячьих сердец
незабываемым праздником и кружило им головы. Хемингуэй был от этого в восторге.
Я ничего не смыслю в воспитании детей, но мне казалось, что привязанность
Хемингуэя к сыновьям граничит с
недопустимым потворством. Будь то в финке или в ресторане, Патрик и Джиджи могли
пить, сколько хотят, и выказывали
явную склонность к спиртному. Как-то утром я читал донесение, сидя у флигеля, и
увидел, как Грегори плетется к бассейну.
Хемингуэй встретил его приветственным возгласом. Он уже закончил утреннюю работу
и прохлаждался в тени с бокалом
виски с содовой в руках.
- Чем ты хочешь заняться сегодня, Джи? Пообедать во "Флоридите"? Грегори
сказал, что сегодня слишком сильная волна,
чтобы рыбачить, но мы могли бы ближе к вечеру пострелять по голубям.
Десятилетний юнец добрался до кресла и рухнул в него.
Лицо мальчика было бледным, руки тряслись.
- А может быть, сегодня лучше отдохнуть, - продолжал писатель, подавшись к
сыну. - Ты сегодня плохо выглядишь.
- Кажется, я заболел, папа. Такое чувство, будто бы меня укачало.
- А, - с облегчением произнес Хемингуэй. - Это всего лишь похмелье. Я
сделаю тебе "Кровавую Мэри".
Пять минут спустя он вернулся с бокалом и увидел Патрика, бессильно
распластавшегося в кресле рядом с Джиджи.
- Ребята, - сказал Хемингуэй, подавая бокал младшему и внимательно
присматриваясь к старшему. - Вам не кажется, что
надо пить поменьше? Если вы не в состоянии справиться сами... - Он с наигранной
суровостью сложил руки на груди, - то мы
будем вынуждены укрепить дисциплину. Вы ведь не хотите в конце лета вернуться
домой к маме с белой горячкой?
В результате эпидемии полиомиелита, вспыхнувшей в Гаване тем летом,
общественные мероприятия в городе были
отменены; вскоре после дня рождения Хемингуэя у Грегори проявились тревожные
симптомы. Он слег в постель с
воспалением горла, высокой температурой, болью в ногах. Меня отправили на
"Линкольне" за доктором Сотолонго, и тот
вызвал двух гаванских специалистов. Трое суток врачи появлялись и исчезали,
простукивали колени мальчика, щекотали
подошвы его ног, шепотом совещались, уходили и приезжали вновь.
Было очевидно, что диагноз неутешителен, но Хемингуэй, не обращая внимания
на врачей, выгнал всех из спальни Грегори
и остался с ним один. Почти неделю он спал на койке рядом с кроватью мальчика,
кормил его, измерял температуру каждые
четыре часа. Днем и ночью мы слышали через открытое окно негромкий голос
писателя и изредка - смех Грегори.
Как-то вечером, когда мальчик уже поправлялся, мы сидели на склоне холма, и
он вдруг заговорил о том, как проходило его
затворничество.
- Каждую ночь папа ложился со мной и рассказывал истории. Замечательные
истории.
- О чем? - спросил я.
- О том, как жил в Мичигане, когда был маленьким. О том, как он поймал свою
первую форель, какие красивые леса были
там до тех пор, пока не появились заготовители древесины. И когда я признался,
что боюсь полиомиелита, папа рассказал о
своих детских страхах, о том, как ему снились мохнатые чудовища, которые с
каждой ночью становились все больше и больше,
и когда чудовище уже было готово проглотить его, вдруг перепрыгивало через
забор. Папа объяснил, что страх - совершенно
естественная вещь и его не нужно стыдиться. Он сказал, что я должен научиться
управлять своим воображением и что он
знает, как это трудно для ребенка.
А потом он рассказывал мне истории о библейском медведе.
- О библейском медведе?
- Да, - подтвердил Грегори. - О медведе, о котором он прочел в Библии,
когда был маленький и еще не научился как следует
читать. О Глэдли, косоглазом медведе.
- Вот оно что, - сказал я.
- Но чаще всего, - продолжал мальчик, - папа рассказывал мне о том, как он
рыбачил и охотился в лесах на севере Мичигана,
что он хотел всю жизнь прожить там, навсегда остаться десятилетним, как я
сейчас, и никогда не взрослеть.
А потом я засыпал.
Через неделю после того, как Грегори окончательно выздоровел, мы
отправились на "Пилар" по следу "Южного креста" -
Хемингуэй, мальчики, Фуэнтес и я, - и на обратном пути к порту Гаваны Хемингуэй
взял курс на прибрежные коралловые
рифы, чтобы Патрик и Джиджи смогли немного поплавать. В тот день я стоял на
мостике, Хемингуэй с сыновьями гонялись за
рыбами, а Фуэнтес на "Крошке Киде" снимал добычу с их трезубых острог. Нам было
невдомек, что Грегори надоело
возвращаться к шлюпке с уловом, и он начал вешать рыб себе на пояс, цепляя их за
жабры и оставляя в окружающей воде
кровавый след.
Внезапно он закричал:
- Акулы! Акулы!
- Где? - рявкнул Хемингуэй, плывший в сорока ярдах от мальчика. Фуэнтес и
"Крошка Кид" находились еще тридцатью
ярдами дальше, а Патрик уже почти подплыл к "Пилар", которая колыхалась на
волнах в пятидесяти ярдах от шлюпки и в сотне
от Грегори. - Ты видишь их, Лукас?
Мне не потребовался бинокль.
- Три штуки! - крикнул я в ответ. - У самого рифа по ту его сторону!
Акулы были крупные, около шести метров длиной, и они мчались к Грегори
плавными виражами, очевидно, следуя запаху
крови загарпуненных мальчиком рыб. В голубой воде Гольфстрима их блестящие
вытянутые тела казались черными.
- Лукас! - Хемингуэй был встревожен, но держал себя в руках. - Возьми
"томпсон"!
Я уже соскользнул по трапу и бежал к ближайшему оружейному ящику. Я вновь
поднялся на палубу, захватив не только
автомат - дистанция была слишком велика для стрельбы из него, - но и одну из
автоматических винтовок "браунинг",
имевшихся на борту. Эти массивные винтовки, приводимые в действие сжатым газом,
лишь недавно появились на "Пилар"
взамен пулеметов 50-го калибра.
Хемингуэй плыл навстречу сыну. И акулам.
Я поднял "браунинг" и положил его на ограждение мостика. Яхту сильно
качало. Хемингуэй и мальчик оказались между
мной и акульими плавниками, которые, набирая скорость, рассекали волны, бьющиеся
о риф. Цели были видны очень плохо.
- Все в порядке, малыш, - сказал Хемингуэй Грегори. - Успокойся. Брось в
акул чем-нибудь, чтобы отвлечь их, и плыви ко
мне.
Сквозь прицел "браунинга" я увидел, как мальчик, окунувшись в воду с
головой, делает что-то со своим поясом. Мгновение
спустя он швырнул в приближающихся акул три или четыре мелкие рыбы и поплыл
прочь от рифа со скоростью Джонни
Вейссмюллера.
Хемингуэй встретился с Грегори на полпути и поднял его себе на плечи,
стараясь, чтобы в воде оставалась как можно
меньшая часть его тела. Потом он размашистыми гребками поплыл к шлюпке. Фуэнтес
изо всех сил гнал "Крошку Кида" им
навстречу, и все же между ними оставалось сорок-пятьдесят ярдов открытого
пространства.
Я снял "браунинг" с предохранителя, дослал патрон в ствол и прицелился чуть
выше головы мальчика. Акулы задержались у
самого рифа и, взбивая бурлящую воду плавниками, начали рвать рыбу друг у друга.
Хемингуэй продолжал плыть с мальчиком
на спине, время от времени оборачиваясь и потом глядя на меня. Как только они
поравнялись с "Крошкой Кидом", Фуэнтес
помог ему поднять в шлюпку всхлипывающего Грегори, и только убедившись в том,
что мальчику ничто не угрожает,
Хемингуэй сам выбрался из воды.
Потом, уже на "Пилар", он негромко спросил меня:
- Почему ты не стрелял?
- Акулы были слишком далеко, а Грегори заслонял их.
Если бы они пересекли риф, я бы открыл огонь.
- "Браунинги" только что доставили на яхту, - заметил писатель. - Мы еще не
учились стрелять их них.
- Я знаю, как ими пользоваться, - сказал я.
- Ты хорошо стреляешь, Лукас?
- Да.
- Ты смог бы прикончить этих трех бестий?
- Вряд ли, - ответил я. - По крайней мере, не всех.
Вода - лучшая преграда от пуль, а акулам, чтобы добраться до вас, было бы
достаточно перед нападением нырнуть на два
метра.
Хемингуэй кивнул и отвернулся.
Через несколько минут Грегори признался, что держал на поясе рыб, и
Хемингуэй начал при помощи слов выбивать дурь из
его головы. Воспитательный процесс продолжался весь обратный путь до Кохимара.
Глава 18
- Твой донесения не стоят выеденного яйца, Лукас, - заявил Дельгадо, от
которого не укрылся тот факт, что за несколько
недель не было сделано практически ничего.
- Мне очень жаль, - отозвался я. Я не мог, да и не хотел излагать в рапорте
свое ощущение, что в ближайшее время
произойдет нечто важное.
- Я серьезно. Можно подумать, я читаю сценарий одного из дурацких фильмов
Энди Харди. В котором не участвует Джуди
Гарланд.
Я пожал плечами. Мы встретились на тупиковой дороге, ведущей из СанФранциско
де Паула. Дельгадо прибыл на
мотоцикле, я - пешком.
Дельгадо сунул мой рапорт на двух страницах в свою кожаную сумку и забрался
в седло.
- Где сегодня Хемингуэй?
- На яхте с сыновьями и парой друзей, - ответил я. - Опять гоняется за
"Южным крестом".
- Тебе удалось услышать что-нибудь по рации яхты?
- Ничего. Ни одной передачи с абверовским шифром.
- Как же ты оказался на берегу, если Хемингуэй в море?
Я вновь пожал плечами:
- Он не пригласил меня с собой.
Дельгадо вздохнул:
- Ты позоришь звание разведчика, Лукас.
Я промолчал. Дельгадо покачал головой, завел двигатель и уехал, оставив
меня в облаке пыли. Я дождался, пока он исчезнет
из виду, и вошел в густой лес у заброшенного сарая.
Там меня ждал Агент 22 с маленьким мопедом, на котором он зачастую следил
за лейтенантом Мальдонадо.
- Слезай, Сантьяго, - велел я. Юнец спрыгнул на землю и, как только я сел
на мопед, устроился за моей спиной.
Он обхватил меня руками за пояс. Я обернулся и посмотрел в его темные
глаза.
- Сантьяго, зачем ты это делаешь?
- Что делаю, сеньор Лукас?
- Помогаешь сеньору Хемингуэю.., рискуешь.., может, это кажется тебе игрой?
- Это не игра, сеньор. - Голос Сантьяго звучал вполне серьезно.
- Тогда зачем?..
Он отвернулся к сараю, но я успел заметить слезы в его темных глазах.
- Слово, которым называют сеньора Хемингуэя.., в общем, я называю его так
же. Человеком, которого у меня никогда не
было.
Мне потребовалась секунда, чтобы понять, о чем он говорит.
- Папа?
- Si, сеньор Лукас, - отозвался мальчик и посмотрел на меня. Его худые руки
крепче обхватили мой пояс. - Когда я хорошо
выполняю его задания или хорошо играю при нем в бейсбол, Папа смотрит на меня, и
в его глазах появляется такое
выражение, как будто он смотрит на одного из своих сыновей. И тогда я
представляю - только на мгновение, - что я тоже могу
назвать его папой, и что это взаправду, и что он обнимает меня так же, как своих
собственных детей.
Я не знал, что сказать.
- Пожалуйста, будьте осторожны с мопедом, сеньор Лукас, - велел мне
десятилетний мальчишка. - Он нужен мне, чтобы
вечером следить за Бешеным жеребцом, а когда-нибудь я должен буду вернуть машину
джентльмену, у которого ее
позаимствовал.
- Не беспокойся, - заверил я его. - Я ведь ничего не сломал, правда?
Держись крепче, дружище. - Крохотный мотор с треском
завелся, и мы, набирая скорость, помчались по дороге вслед за Дельгадо.
Пока Хемингуэй проводил почти все свое время с сыновьями, я мог без помех
заниматься "Хитрым делом" и изучать
противоречивые развед-сводку, стекавшиеся ко мне. Эта операция с самого начала
выглядела бессмысленной, и я пытался
сложить кусочки мозаики. Почему директора так интересует ребяческая затея
писателя? Зачем было Яну Флемингу из БКРГ и
Уоллесу Филлипсу из ОСС входить со мной в контакт?
Зачем назначать связным такого серьезного и опасного человека, как
Дельгадо? С какой целью ликвидировали радиста
"Южного креста" и кто его убил? В чем заключалась истинная миссия яхты и почему
ее возглавляет столь бездарный агент, как
Теодор Шлегель? Участвует ли в этой операции Хельга Соннеман, и если да, то
получает ли она приказы от Шлегеля или сама
командует им? Хемингуэй обнаружил шифры Мартина Кохлера - случайность ли это или
тщательно спланированный замысел?
Зачем ФБР переправляет громадные суммы Национальной кубинской полиции, действуя
через грязного убийцу Мальдонадо,
которому платят также Шлегель и Абвер?
Я от имени Хемингуэя разослал указания оперативникам "Хитрого дела" и
теперь ломал голову над поступавшими
сведениями. После нескольких дней этих занятий я начал задумываться - уже не в
первый раз, - на кого, собственно, я работаю.
Я с самого начала проникся недоверием к Дельгадо, а теперь не верил и в
побуждения, двигавшие Эдгаром Гувером.
Меня лишили контактов с ОРС, я действовал независимо от местного отделения
ФБР, если не считать того, что его агенты
время от времени следили за мной. Меня прощупывали британская спецслужба и вновь
организованный ОСС Донована,
однако я не льстил себя мыслью, будто бы их занимают мои здоровье и
благополучие. Оба агентства проявляли вполне
законный интерес к этой нелепой операции.., вот только я никак не мог уразуметь,
в чем состоит их интерес. А пока я проводил
дни напролет с Эрнестом Хемингуэем, шпионил по его заданию, шпионил за ним,
сообщая ему только часть правды о
ситуации, в которой мы оказались, и гадал, когда же мне велят предать его.
Я решил продолжать сбор информации, пытаясь понять, что происходит, и
только потом сделать окончательный вывод О
том, на кого работаю.
Это означало, что я должен следить за Дельгадо. Четыре последних дня я
занимался этим все свое свободное время.
Успехи ФБР в слежке объясняются тем, что у него достаточно агентов для
любой работы. О том, чтобы за каждым объектом
наблюдал лишь один человек, не может быть и речи, особенно если тот достаточно
подготовлен и ловок. Чтобы осуществлять
слежку должным образом, необходимы несколько пеших групп, одна или две - на
автомобилях, и по меньшей мере одна
группа, которая движется, опережая объект, а также несколько запасных, готовых
включиться в игру, если наблюдаемый чтолибо
заподозрит.
В моем распоряжении был только Агент 22. Но до сих пор мы справлялись
неплохо.
Мы сели на хвост Дельгадо в тот самый миг, когда он влился в плотный поток
городского транспорта на Гаванароуд. Мы
держались позади примерно в шестидесяти ярдах; по шоссе мчались завывающие
автомобили и великое множество юрких
мопедов, таких же, как наш. Я укрылся за грузовиком с высоким штабелем бревен и
лишь чуть-чуть высовывался из-за него,
чтобы не потерять Дельгадо из виду. Судя по всему, он вновь направлялся в центр
города. Последние дни мы следовали за ним
до его номера в дешевом отеле "Куба", баров, ресторанов, однажды - до публичного
дома, но не того, что находился под
китайским заведением; дважды - до штаб-квартиры ФБР у парка и один раз до
Малекона, где он долго прогуливался по
набережной в компании лейтенанта Мальдонадо. Юный Сантьяго хотел приблизиться к
нему вплотную и подслушать, о чем
они разговаривают, однако мне удалось убедить его в том, что главная задача
секретного агента внешнего наблюдения - не
допустить, чтобы его разоблачили. Мы не хотели, чтобы Дельгадо или Мальдонадо
заметили нас.
Сантьяго нехотя согласился, и мы продолжали наблюдение с расстояния
пятидесяти шагов.
Сейчас был самый разгар дня 3 августа 1942 года, и еще до его окончания в
моих руках должен был оказаться важнейший
фрагмент мозаики, которому было суждено круто изменить ход событий.
Июль завершился болезнью и выздоровлением Грегори, а Хемингуэй продолжал
злиться на ФБР, морскую разведку и своих
приятелей из посольства за то, что те не поздравили его с успехом "Хитрого
дела", предупредившего проникновение вражеских
агентов в США через Амангасетт. Он поклялся больше не передавать им ни одного из
перехваченных нами радиосообщений,
пока мы сами не изучим их.
- Мы доставим им следующую партию нацистских шпионов связанными, с кляпами
во рту - и пусть попробуют сделать вид,
будто бы ничего особенного не произошло, - заявил писатель.
Август вновь принес скверные вести с фронтов. Немцы взяли Севастополь на
Черном море и продолжали наступать,
оттесняя русских по направлениям, которые свидетельствовали о намерении наци
захватить Ленинград, Сталинград и Москву.
Японцы оккупировали восточную Новую Гвинею, и в конце июля морским пехотинцам
США было ведено готовиться к
...Закладка в соц.сетях
