Жанр: Триллер
Рассказы
...ем, а трижды обернута вокруг талии и
закреплена на спине скользящим узлом". Сделано это было
несомненно для того, чтобы облегчить переноску трупа. Но зачем
нескольким мужчинам могло понадобиться такое приспособление?
Троим-четверым было бы проще и удобнее нести тело за руки и за
ноги. Такая "ручка" могла понадобиться только человеку, которому
предстояло перетаскивать тело одному, а это подводит нас к тому
обстоятельству, что "в изгородях, находившихся между этой чащей
и рекой, были обнаружены проломы, а следы на почве указывали,
что тут волочили что-то тяжелое". Но неужели несколько мужчин
стали бы ломать изгородь, чтобы протащить сквозь нее труп, когда
им ничего не стоило бы в одно мгновение перекинуть его через
любую ограду? Неужели несколько мужчин стали бы волочить тело по
земле, оставляя следы-улики?
И тут нам следует обратиться к одному из замечаний
"Коммерсьель", о котором я уже говорил. "От одной из нижних юбок
злосчастной девушки был оторван кусок длиной в два фута и
шириной в фут, и из него была устроена повязка, проходившая под
подбородком и затянутая узлом у затылка. Проделано это, возможно
для того, чтобы помешать ей кричать, и сделали это субъекты, не
располагающие носовыми платками".
Я уже указывал, что бродяги, воры и другие темные личности
всегда имеют при себе носовой платок. Но теперь меня интересует
другое. Платок, брошенный в чаще, неопровержимо доказывает, что
не отсутствие носового платка побудило бы преступника
воспользоваться этой повязкой для цеди, которую ему приписала
"Коммерсьель"; и предназначалась повязка отнюдь не для того,
чтобы "помешать ей кричать" - для этого ведь он располагал
гораздо более надежным средством. Однако в протоколе осмотра
трупа говорится о полосе муслина, "свободно обвернутой вокруг
шеи и завязанной неподвижным узлом". Это - довольно
неопределенное описание, но оно существенно отличается от того,
что мы находим в "Коммерсьель". Полоса шириной в восемнадцать
дюймов, пусть даже муслиновая, представляет собой довольно
крепкую веревку, если скрутить ее в продольном направлении. А
она была скручена именно так. Я делаю из этого следующий вывод:
одинокий убийца протащил труп несколько десятков шагов (в чаще у
заставы или в другом месте - значения не имеет), держа его на
весу за повязку, закрепленную скользящим узлом на талии жертвы,
но обнаружил, что такая ноша слишком тяжела для него. Он решил
дальше волочить ее - следы на земле свидетельствуют, что труп
именно волочили. Для этого необходимо привязать веревку к шее
жертвы или к ее ногам. Шея представляется ему более удобной, так
как подбородок не даст веревке соскользнуть. Тут убийца,
несомненно, подумал о повязке, уже охватывающей пояс жертвы. Но
чтобы воспользоваться ею, надо распутать скользящий узел,
размотать ее и оторвать от корсажа. Проще оторвать еще одну
такую полосу ткани от нижней юбки. Он отрывает такую полосу,
завязывает ее на шее мертвой девушки и волочит свою жертву к
реке. Тот факт, что была использована "повязка", которую можно
было изготовить только ценой определенных усилий и задержки,
причем она довольно плохо отвечала своему назначению, ясно
показывает, что прибегнуть к ней пришлось под давлением каких-то
обстоятельств в тот момент, когда носового платка рядом уже не
было, то есть, как мы уже предположили, когда убийца выбрался из
чащи (если все произошло именно там) и находился на полпути
между чащей и рекой.
Однако, скажете вы, показания мадам Дюлюк (!) не оставляют
никаких сомнений, что в час, когда было совершено убийство, или
примерно в этот час неподалеку от чащи бродила какая-то шайка.
Да, конечно. Вполне возможно, что в момент трагедии или примерно
в то же время неподалеку от заставы Дюруль шлялось даже
полдесятка шаек вроде описанной мадам Дюлюк. Но шайка,
привлекшая к себе особое внимание благодаря довольно запоздалым
и весьма подозрительным показаниям мадам Дюлюк, - это
единственная шайка, которая, по словам этой честной и
щепетильной дамы, ела ее пироги и пила ее пиво, не
побеспокоившись заплатить за них. Et hinc illae irae? [Не отсюда
ли этот гнев? (лат.)]
Но что именно показала мадам Дюлюк? "В трактир ввалилась
компания хулиганов, которые вели себя очень буйно, не заплатили
за то, что съели и выпили, ушли в том же направлении, какое
избрали молодой человек и девушка, вернулись в трактир, когда
начинало смеркаться, и переправились на другой берег как будто в
большой спешке".
Эта "большая спешка" могла представиться мадам Дюлюк особенно
большой потому, что она оплакивала судьбу своих пирогов и пива
и, возможно, все еще таила слабую надежду получить причитающиеся
ей деньги. Иначе почему она с такой настойчивостью указывала на
их "большую спешку", хотя уже начинало смеркаться? Неужели
следует удивляться, что даже эта буйная компания спешила
вернуться домой? Ведь собиралась гроза, приближалась ночь, а им
еще предстояло переправиться через широкую реку в маленьких
лодках.
Я говорю - "приближалась ночь", так как еще не стемнело. Ведь
неприличная торопливость этих "хулиганов" оскорбила трезвый взор
мадам Дюлюк, когда только-только начинало смеркаться. Однако нам
сообщают, что в тот же самый вечер мадам Дюлюк и ее старший сын
"слышали женские крики неподалеку от трактира". Какими же
словами мадам Дюлюк обозначила тот час вечера, когда раздались
эти крики? Она их услышала "после того, как совсем стемнело". Но
"совсем стемнело" означает поднято темноту, а "начинало
смеркаться" подразумевает дневной свет. Следовательно, шайка
покинула окрестности заставы Дюруль до того, как мадам Дюлюк
услышала (?) крики. Но, хотя во всех сообщениях о показаниях
мадам Дюлюк эти обозначения времени неизменно приводятся именно
в тех словах, которые я повторил сейчас в беседе с вами, пока
еще ни газеты, ни полицейские агенты не обратили внимания на
грубое противоречие, которое в них содержится.
Я приведу еще только один довод против предположения, что в деле
замешана шайка, но этот один довод, на мой взгляд, неопровержим.
Раз за поимку преступников предложена большая награда и обещано
полное прощение тому, кто их выдаст, среди членов такой шайки уж
непременно нашелся бы предатель. Каждый член шайки, оказавшись в
подобном положении, не столько думает о награде или о
возможности избежать кары, сколько опасается предательства со
стороны своих сообщников. Он торопится донести на них первым,
чтобы другой не успел донести на него. И то, что тайна остается
нераскрытой, вернее всего свидетельствует о том, что это -
действительно тайна. Подробности этого гнусного преступления
известны только одному человеку - или, в крайнем случае, двум
людям - и богу.
Теперь подведем итоги скудных, но, во всяком случае, верных
выводов из нашего долгого анализа. Он показал нам, что либо в
трактире мадам Дюлюк произошел несчастный случай, либо в чаще у
заставы Дюруль было совершено убийство, причем совершил его
любовник покойной девушки или, во всяком случае, ее близкий и
тайный знакомый. Про него мы знаем, что он - "смуглый" молодой
человек. Эта смуглота, пресловутый "скользящий узел", а также
"морской узел", которым были завязаны ленты шляпки, указывают на
моряка. Его отношения с покойной - разбитной, но разборчивой
девушкой - позволяют сделать вывод, что он не мог быть простым
матросом. Это подтверждается и хорошо написанными гневными
письмами, адресованными в газеты. Обстоятельства первого
бегства, упомянутые "Меркюри", заставляют связать этого моряка с
тем "морским офицером", который, как известно, один раз уже
увлек несчастную девушку на гибельный путь.
И здесь весьма уместно вспомнить о том, что этот смуглый молодой
человек до сих пор никак не заявил о себе. Я немного отвлекусь и
замечу, что он смугл до черноты - эта смуглость настолько
необычна, что и Баланс, и мадам Дюлюк обратили внимание только
на нее и никаких других его примет не указали. Но почему этот
молодой человек исчез? Может быть, шайка его убила? Но в этом
случае почему сохранились только следы убийства девушки?
Естественно предположить, что убить их должны были бы в одном и
том же месте. И где его труп? Убийцы скорее всего избавились бы
от них обоих одинаковым способом. Но можно предположить, что он
жив и не хочет обнаружить себя, опасаясь обвинения в убийстве.
Такое соображение имеет определенный вес сейчас, на этом позднем
этапе, поскольку свидетели видели его с Мари, но в то время,
когда произошло убийство, оно не имело никакой силы. Ни в чем не
повинный человек поспешил бы сообщить о случившемся и помог бы
розыску преступника. Такое поведение было бы самым разумным. Его
видели в обществе убитой. Он переехал с ней через реку на
открытом пароме. Даже идиот понял бы, что обличение убийц было
бы наиболее верным и к тому же единственным способом очистить
себя от подозрений. А предположить, что вечером в воскресенье он
был и неповинен в совершенном преступлении, и ничего о нем не
знал, невозможно. Однако только в этом случае он, если он
остался жив, мог бы не объявить об убийстве и не обличить убийц.
А какими средствами мы располагаем, чтобы узнать истину? Мы
обнаружим, что средства эти умножаются и становятся все более
верными по мере того, как мы будем продвигаться в нужном
направлении. Давайте до конца выясним все подробности первого
побега. Давайте познакомимся со всеми обстоятельствами жизни
этого "офицера", узнаем, где он сейчас и где находился в час
убийства. Давайте тщательно сравним все письма, присланные в
вечернюю газету с целью обвинить в преступлении шайку. Затем
сравним эти письма - их стиль и почерк - с письмами, которые ра"
нее присылались в утреннюю газету и содержали столь настойчивые
обвинения по адресу Менэ. После чего сравним все эти письма с
какими-нибудь письмами "офицера". Попробуем вновь допросить
мадам Дюлюк, ее сыновей и кучера омнибуса, чтобы узнать другие
приметы "смуглого молодого человека". Искусно составленные
вопросы непременно помогут кому-нибудь из вышеперечисленных
свидетелей вспомнить такую примету (или еще что-нибудь), хотя
сейчас он даже не отдает себе отчета, что ему что-то известно. И
давайте проследим лодку, которая утром в понедельник была
найдена плывущей вниз по Сене, а затем еще до обнаружения трупа
кем-то забрана - без ведома начальника пристани и без руля.
Соблюдая необходимые предосторожности и действуя настойчиво, мы,
без всяких сомнений, разыщем эту лодку, потому что ее не только
может опознать лодочник, доставивший ее к пристани, но еще и
потому, что в наших руках находится ее руль. Человек, которому
нечего опасаться, не оставит на произвол судьбы руль от парусной
лодки. И тут я кстати задам вопрос. О найденной лодке не было
дано никакого объявления. Она была отбуксирована к пристани и на
следующее утро уже исчезла. Но каким образом ее владелец или
наниматель к утру вторника без помощи объявления уже узнал, куда
отогнали лодку, найденную в понедельник? Этого нельзя было
объяснить, не предположив какой-нибудь связи с соответствующим
ведомством, какого-нибудь обмена мелкими новостями на основе
общих интересов.
Когда я описывал, как убийца один волок свою жертву к реке, я
уже упоминал, что затем он, возможно, воспользовался лодкой.
Теперь мы можем считать, что тело Мари Роже действительно было
брошено в реку с лодки. Произойти иначе это не могло. Кто
рискнул бы оставить труп на мелководье у берега? Странные рубцы
на спине и плечах жертвы заставляют вспомнить о шпангоутах на
дне лодки. Подтверждается это предположение еще и тем, что труп
был брошен в воду без груза. Если бы его бросали в воду с
берега, к нему обязательно привязали бы груз. Такой недосмотр
убийцы мы можем объяснить, только предположив, что второпях он
забыл захватить с собой в лодку что-нибудь подходящее. Когда он
выбрасывал тело за борт, то, конечно, обнаружил свой недосмотр,
но уже не мог его исправить. Он готов был пойти на любой риск,
лишь бы не возвращаться к этому проклятому берегу. Избавившись
от своего жуткого балласта, убийца, без сомнения, поспешил к
городу. Там он выпрыгнул на какую-нибудь темную пристань. Но
лодка? Привязал ли он ее? Нет, он слишком торопился, чтобы
тратить время на привязывание лодки. Кроме того, он почувствовал
бы, что, привязывая ее к пристани, тем самым оставляет там
страшную улику против себя. Ему, естественно, хотелось
избавиться от всего, что было связано с его преступлением. Он не
только сам бежал без оглядки от этой пристани, но никак не мог
оставить там лодку. Конечно же, он пустил ее плыть по течению.
Последуем и дальше за игрой нашего воображения. Утром негодяй с
ужасом узнает, что лодку поймали и отвели туда, где он имеет
обыкновение бывать чуть ли не ежедневно, туда, где он, возможно,
обязан бывать по долгу службы. В эту же ночь, не посмев взять из
конторы руль, он забирает лодку. Итак, где теперь находится эта
лодка, лишенная руля? Вот что нам надо узнать прежде всего.
Первые сведения о ней будут нашим первым шагом к верному успеху.
Эта лодка с быстротой, которая удивит даже нас самих, приведет
нас к тому, кто плыл на ней в полночь этого рокового
воскресенья. Одно подтверждение последует за другим, и убийца
будет обнаружен.
(По причинам, которые мы не будем называть, но которые многие
наши читатели поймут без всяких объяснений, мы взяли на себя
смелость изъять из врученной нам рукописи подробности того, как
были использованы немногочисленные улики, обнаруженные Дюпеном.
Мы считаем необходимым лишь вкратце сообщить, что цель была
достигнута и что префект добросовестно, хотя е с большой
неохотой, выполнил условия своего договора с шевалье. Статья
мистера По завершается следующим образом. - Ред. [Из журнала, в
котором впервые была напечатана эта статья.])
Само собой разумеется, что я говорю тут только о совпадениях, и
ни о чем другом. Того, что я сказал об этом выше, должно быть
достаточно. В моем собственном сердце нет веры в
сверхъестественное. Ни один мыслящий человек не станет отрицать
двоицы - Природы и ее Бога. Бесспорно и то, что последний, творя
первую, может по своей воле управлять ею и изменять ее. Я говорю
- "по своей воле", ибо речь здесь идет о воле, а не о власти,
как это предполагает безумие логики. Конечно, Всевышний может
менять свои законы, но мы оскорбляем его, выдумывая
необходимость такого изменения. Эти законы с самого начала были
созданы так, чтобы обнять любые возможности, какие только таило
в себе будущее. Для Бога все - только теперь.
И я повторяю, что рассматриваю все, о чем здесь шла речь, только
как совпадения. И далее: вдумываясь в мой рассказ, нетрудно
усмотреть, что между судьбой злополучной Мэри Сесилии Роджерс -
насколько эта судьба известна - и историей некой Мари Роже
вплоть до определенного момента существует параллелизм,
поразительная точность которого приводит в смущение рассудок.
Да, усмотреть это нетрудно. Но не следует полагать, будто я
продолжил грустную историю Мари после упомянутого выше момента и
проследил весь путь раскрытия тайны ее смерти с задней мыслью,
желая намекнуть на дальнейшие совпадения или даже давая понять,
что меры, принятые в Париже для обнаружения убийцы хорошенькой
гризетки, или меры, опирающиеся на сходный анализ, привели бы и
здесь к таким же результатам.
Ведь следует помнить, что при таком ходе рассуждений даже самое
крохотное различие в фактах того и другого случая могло бы
привести к колоссальному просчету, потому что тут обе цепи
событий начали бы расходиться. Точно так же в арифметике ошибка,
сама по себе ничтожнейшая, в ходе вычислений после ряда
умножений может дать результат, чрезвычайно далекий от
истинного. К тому же не следует забывать, что та самая теория
вероятности, на которую я ссылался, налагает запрет на всякую
мысль о продолжении такого параллелизма - налагает с
решительностью, находящейся в прямой зависимости от длительности
и точности уже установленного параллелизма. Это одна из тех
аномалий, которые, хотя и чаруют умы, далекие от математики, тем
не менее полностью постижимы только для математиков. Например,
обычного читателя почти невозможно убедить, что при игре в кости
двукратное выпадение шестерки делает почти невероятным выпадение
ее в третий раз и дает все основания поставить против этого
любую сумму. Заурядный интеллект не может этого воспринять, он
не может усмотреть, каким образом два броска, принадлежащие уже
прошлому, могут повлиять на бросок, существующий еще пока только
в будущем. Возможность выпадения шестерки кажется точно такой
же, как и в любом случае - то есть зависящей только от того, как
именно будет брошена кость. И это представляется настолько
очевидным, что всякое возражение обычно встречается насмешливой
улыбкой, а отнюдь не выслушивается с почтительным вниманием.
Суть скрытой тут ошибки - грубейшей ошибки - я не могу объяснить
в пределах места, предоставленного мне здесь, а людям,
искушенным в философии, никакого объяснения и не потребуется.
Тут достаточно будет сказать, что она принадлежит к бесконечному
ряду ошибок, которые возникают на пути Разума из-за его
склонности искать истины в частностях.
__________
Перевод И. Гуровой
OCR: Alexander D. Jurinsson
Эдгар Аллан По
Остров феи
Перевод В. Рогова
Nullus enim locus sine gemo est.
Servius (1)
"La musique, - пишет Мармонтель в тех "Contes Moraux"
(2), которым во всех наших переводах упорно дают заглавие
"Нравственные повести", как бы в насмешку над их истинным Так тень и берег слиты были,
Что словно в воздухе парили, -
чистая вода была так зеркальна, что едва было возможно
сказать, где именно на склоне, покрытом изумрудным дерном,
начинаются ее хрустальные владения.
С того места, где я лежал, я мог охватить взглядом и
восточную и западную оконечности острова разом и заметил
удивительно резкую разницу в их виде. К западу помещался
сплошной лучезарный гарем садовых красавиц. Он сиял и рдел
под бросаемыми искоса взглядами солнца и прямо-таки смеялся
цветами. Короткая, упругая, ароматная трава пестрела
асфоделиями. Было что-то от Востока в очертаниях и листве
деревьев - гибких, веселых, прямых, ярких, стройных и
грациозных, с корою гладкой, глянцевитой и пестрой. Все как
бы пронизывало ощущение полноты жизни и радости; и хотя с
небес не слетало ни дуновения, но все колыхалось - всюду
порхали бабочки, подобные крылатым тюльпанам (8).
Другую, восточную часть острова окутывала чернейшая тень.
Там царил суровый, но прекрасный и покойный сумрак. Все
деревья были темного цвета; они печально клонились, свиваясь
в мрачные, торжественные и призрачные очертания, наводящие
на мысли о смертельной скорби и безвременной кончине. Трава
была темна, словно хвоя кипариса, и никла в бессилии; там и
сям среди нее виднелись маленькие неказистые бугорки,
низкие, узкие и не очень длинные, похожие на могилы, хотя и
не могилы, и поросшие рутой и розмарином. Тень от деревьев
тяжко ложилась на воду, как бы погружаясь на дно и
пропитывая мраком ее глубины. Мне почудилось, будто каждая
тень, по мере того как солнце опускалось ниже и ниже,
неохотно отделялась от породившего ее ствола и поглощалась
потоком; и от деревьев мгновенно отходили другие тени вместо
своих погребенных предтеч.
Эта идея, однажды поразив мою фантазию, возбудила ее, и я
погрузился в грезы. "Если и был когда-либо очарованный
остров, - сказал я себе, - то это он. Это приют немногих
нежных фей, переживших гибель своего племени. Их ли это
зеленые могилы? Расстаются ли они со своею милою жизнью,
как люди? Или, умирая, они скорее грустно истаивают,
мало-помалу отдавая жизнь богу, как эти деревья отделяют от
себя тень за тенью, теряя свою субстанцию? И не может ли
жизнь фей относиться к поглощающей смерти, как дерево - к
воде, которая впитывает его тень, все чернея и чернея?"
Пока я, полузакрыв глаза, размышлял подобным образом,
солнце стремительно клонилось на отдых, и скорые струи
кружились вокруг острова, качая большие, ослепительно белые
куски платановой коры, которые так проворно скользили по
воде, что быстрое воображение могло превратить их во что
угодно, - пока я размышлял подобным образом, мне
представилось, что фигура одной из тех самых фей, о которых
я грезил, медленно перешла во тьму из освещенной части
острова. Она выпрямилась в удивительно хрупком челне, держа
до призрачности легкое весло. В медливших погаснуть лучах
облик ее казался радостным - но скорбь исказила его, как
только она попала в тень. Плавно скользила она и, наконец,
обогнув остров, вновь очутилась в лучах. "Круг, только что
описанный феей, - мечтательно подумал я, - равен краткому
году ее жизни. То были для нее зима и лето. Она
приблизилась к кончине на год; ибо я не мог не заметить, что
в темной части острова тень ее отпала от нее и была
поглощена темною водою, от чего чернота воды стала еще
чернее".
И вновь показался челн и фея на нем, но в облике ее
сквозили забота и сомнение, а легкая радость уменьшилась. И
вновь она вплыла из света во тьму (которая мгновенно
сгустилась), и вновь ее тень, отделяясь, погрузилась в
эбеновую влагу и поглотилась ее чернотою. И вновь и вновь
проплывала она вокруг острова (пока солнце поспешно отходило
ко сну), и каждый раз, выходя из темноты, она становилась
печальнее, делалась более слабой, неясной и зыбкой, и каждый
раз, когда она переходила во тьму, от нее отделялась все
более темная тень, растворяясь во влаге, все более черной.
И наконец, когда солнце совсем ушло, фея, лишь бледный
призрак той, какою была до того, печально вплыла в эбеновый
поток, а вышла ли оттуда - не могу сказать, ибо мрак объял
все кругом, и я более не видел ее волшебный облик.
------------------------------------------------------------
1) - Ибо нет места без своего духа-покровителя. Сервий
(лат).
2) - Moraux - здесь производное от moeurs и означает "о
нравах"
3) - Музыкальность - единственный талант, который
довольствуется сам собою; все остальные требуют
второго лица (фр.)
4) - микроскопических существах (лат.).
5) - Говоря о приливах, Помпонии Мела в своем трактате
"De situ orbis" утверждает, что "или мир - огромное
животное, или..." и т. д. (Прим. авт.)
6) - Бальзак; передаю общий смысл - точных слов не помню.
(Прим. авт.)
7) - Одиночество - прекрасная вещь; но ведь необходимо,
чтобы кто-то вам сказал, что одиночество - прекрасная
вещь (фр.).
8) - Florem putares nare per liquidum aethere. - P.
Commire. (Ты полагаешь, что цветок рождается из
Текучего эфира. Отец Коммир; лат.).
БЕРЕНИКА
Эдгар Аллан ПО
Dicebant mihi sodales, si sepulchrum amicae visitarem, curas mea
aliquantulum fore levatas
Ebn Zaiat
"Мне говорили собратья, что, если я навещу могилу подруги, горе мое
исцелится (лат.).
Ибн-Зайат."
Печаль многосложна. И многострадальность человеческая необъятна. Она
обходит землю, склоняясь, подобно радуге, за ширь горизонта, и обличья
ее так же изменчивы, как переливы радуги; столь же непреложен каждый из
ее тонов в отдельности, но смежные, сливаясь, как в радуге, становятся
неразличимыми, переходят друг в друга. Склоняясь за ширь горизонта, как
радуга! Как же так вышло, что красота привела меня к преступлению?
Почему мое стремление к мирной жизни накликало беду? Но если в этике
говорится, что добро приводит и ко злу, то так же точно в жизни и печаль
родится из радости. И то память о былом блаженстве становится сегодня
истязательницей, то оказывается, что причина - счастье, которое могло бы
сбыться когда-то.
При крещении меня нарекли Эгеем, а фамилию я называть не стану. Но
нет в нашем краю дворцов и покоев более освященных веками, чем сумрачные
и угрюмые чертоги, перешедшие ко мне от отцов и дедов. Молва приписывала
нам, что в роду у нас все не от мира сего; это поверье не лишено
оснований, чему свидетельством многие причуды в устройстве нашего
родового гнезда, в росписи стен парадного зала и гобеленах в спальных
покоях, в повторении апокрифических изображений каких-то твердынь в
нашем гербовнике, а еще больше в галерее старинной живописи, в
обстановке библиотеки и, наконец, в необычайно странном подборе книг в
ней.
С этой комнатой и с ее книгами у меня связано все с тех пор, как я
помню себя; с книгами, о которых, однако, я не стану говорить. Здесь
умерла моя мать. Здесь появился на свет я. Но ведь так только говорится,
- словно раньше меня не было совсем, словно душа моя уже не жила
какой-то предыдущей жизнью. Вы не согласны? Не будем спорить. Сам я в
этом убежден, а убеждать других не охотник. Живет же в нас, однако,
память о воздушных образах, о, взорах, исполненных глубокого, духовного
смысла, о звуках мелодичных, но печальных; н от нее не отделаешься, от
этой памяти, подобной тени чего-то, неясной, - изменчивой, ускользающей,
робкой; и, как и без тени, я не мыслю без нее своего существования, пока
солнце моего разума светит.
В этой вот комнате я и родился. И поскольку, едва опомнившись после
долгой ночи кажущегося - но только кажущегося - небытия, я очнулся в
сказочных пределах, во дворце воображения, сразу же одиноким схимником
мысли и книгочеем, то ничего нет удивительного, что на окружающую жизнь
я смотрел пристально-неподвижным взглядом, что отрочество свое я провел
за книгами, что, забывшись в грезах, не заметил, как прошла юность; но
когда, с годами, подступившая зрелость застала меня все там же, в отчем
доме, то поистине странно было, как тогда вся жизнь моя замерла, и
удивительно, как все установившиеся было представления поменялись в моем
уме местами. Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением и
не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только
составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине
самим бытием, единственным и непреложным.
Береника доводилась мне кузиной, мы росли вместе, под одной крышей.
Но по-разному
...Поділитися у соцмережах
