Жанр: Триллер
Лето страха
...п. А ведь она могла бы быть и, возможно, была чьей-то
матерью. И - дочерью.
- Ну что ж, - сказал я. - В последнее время я пережил немало потрясений. Спасибо,
что пришли.
Она протянула мне руку, которую я пожал. Рука эта была суха и холодна.
- Мне очень жаль, мистер Монро. Уверена, наша организация постарается согласовать с
вами способы возмещения понесенных расходов, которые удовлетворят обе стороны.
- Спасибо, мисс Шарп. В столь трудный час ваш приход пролил истинный бальзам на
мою душу.
- Мне очень хотелось бы, чтобы "Эквитебл" все же смог поддержать вас, - сказала
она. - Извините, что это оказалось не так.
Она повернулась и пошла по холлу к лифтам.
Вернувшись к Иззи, я сел на стул и уставился на фотографию в рамке, которую Иззи
возила с собой по больницам, считая: она приносит удачу! Фотография стояла на тумбочке,
прислоненная к цветам, принесенным Теодором. Это всего лишь любительский снимок, хотя
цвета получились яркие, а сама Иззи была заснята в тот самый момент, когда смотрела прямо в
объектив, как бы разглядывая фотографа из-под черных завитков волос и рубчатых полей своей
широкой черной шляпы.
Ее шея и плечи - в платье без бретелек - обнажены. Улыбка - сдержанная, спокойная,
уверенная. Зубы не видны, хотя уголки губ радостно приподняты, а глаза - для любого, кто
знает Изабеллу, и в этом я готов поклясться - отражают такое глубокое удовлетворение
жизнью, какое может исходить лишь из глубин сердца.
Для большинства людей это всего лишь фотография женщины в самом расцвете ее
красоты. Для меня же это символ единой жизни, которую мы так и не смогли прожить вместе.
Это - напоминание о едином будущем, которое так и не станет таким, каким мы его себе
воображали. Это - посланник нашей мечты, которая умерла. Именно поэтому стоящая на
тумбочке фотография для меня - символ великой красоты и великой боли.
В то время мы были всего лишь молодоженами, и друг, снимавший нас, постиг суть
Изабеллиного счастья, поскольку на обороте карточки красуется простая надпись: "Миссис
Монро!!"
В тот час, сидя в больничной палате рядом с Изабеллой, хотел ли я вернуться назад, в
солнечный день, когда нас фотографировали? Ну конечно же. Но остаться там я все равно не
мог, потому что, каким бы хорошим ни было то место, где ты гостишь, никто на всю жизнь в
гостях не задерживается. Я бы скорее согласился заново пережить тот момент - перенеся его в
настоящее, со всеми его стандартными разочарованиями, смятением и традиционными
восторгами, которые могут ожидать влюбленных, со всей той простотой надежды, которую
несет в себе этот снимок.
Но я выбрал себе в жены женщину, а не мечту, и потому постараюсь пройти тем путем,
которым идет она. Я дал ей это обещание и должен сдержать его.
Однако, пока я смотрел на Изабеллу и на фотографию, где-то в глубине меня уже
поднималась, вздымалась волна лютой и вполне конкретной ненависти - к Мартину Пэришу
- за то, что тот начал с ночи третьего июля и что теперь пытается завершить, но уже за счет
Изабеллы.
Никогда еще я не был так нужен ей. Никогда снова не понадобятся ей так остро, как в
ближайшие дни, мои любовь, забота и понимание. А что же я смогу предложить ей, сидя за
решеткой? Какой залог могу внести за себя, чтобы задержаться на свободе, если у меня в банке
нет денег, а в доме - при самом скромном имуществе - того, что можно продать? А что мне
делать с медицинскими счетами?
Я уже начал подумывать о том, чтобы нанять адвоката - недостатка в которых не
испытывал.
Но если я сознательно суну себя в пасть уголовно-правовой системы, то когда же смогу
выйти на свободу - все судопроизводственные процессы в нашей стране такие долгие?!
И еще. Если я найму адвоката, то не признаю ли тем самым, пусть даже косвенно, что моя
вина возможна и что я готов принять участие в смертельной игре на условиях Мартина
Пэриша?
Нет. В тот вечер я не стал звонить адвокату. Вместо этого я начал разрабатывать план
контрнаступления, ключевым моментом которого должна быть именно - дерзость, которая,
как полагал Мартин, являлась исключительно его прерогативой. Если уж мне и предстоит
иметь дело с Мартином Пэришем, то я предпочитаю не протаскивать его через болезненно
медлительный бюрократический механизм официального судопроизводства, а действовать
быстро и - наверняка.
Где-то часам к восьми меня сменили медсестры. Я уходил от Изабеллы с чувством
отчаянной решимости и при этом ни в малейшей степени не чувствовал себя подлецом.
Джо и Коррин по-прежнему сидели в комнате ожидания (Грейс и Тео недавно уехали), а
напротив них - Эмбер!
По-видимому, между ними ослабло напряжение - их вполне можно было бы принять за
членов одной семьи. Но лишь очень ненаблюдательный человек мог не заметить того, с каким
покаянным видом, сложив руки на коленях, сидела Эмбер, как нарочито пряма спина Коррин и
с каким подчеркнутым вниманием вчитывается Джо в журнал для автолюбителей.
- Где ты была? - спросил я, пристально всматриваясь в серые глаза Эмбер, словно
безошибочно мог отличить правду от лжи.
- Занималась делами.
- Грейс и твой отец уехали, - сказал Джо то, что я и сам хорошо знал.
Наступившая короткая пауза позволила Эмбер включиться в разговор.
- Я просто хотела... чтобы вы все знали... я очень беспокоюсь об Изабелле. А теперь я
пойду.
- Нет, ты поедешь со мной.
Все уставились на меня.
Я посмотрел на Коррин, потом на Джо.
- Так надо.
- И все же... я не понимаю, - сказала Коррин.
- Расс, что ты собираешься делать? - спросил Джо.
- Я собираюсь попытаться спасти себя от тюрьмы.
Я взял Эмбер за руку и вывел из больницы. Вечер был жаркий и душный, а воздух мне
показался тяжелым.
Напротив медицинского центра в ярко-красной светящейся вывеске "Отель мира"
потухли две последние буквы, и теперь слово "отель" читалось как "жара" .
- Судя по всему ты задался какой-то целью, - сказала после долгого молчания Эмбер.
- В ночь убийства Элис Мартин Пэриш был в твоей спальне. Он до смерти забил ее. И
мы должны доказать это.
- Ты чертовски прав, мы должны. И ты сам видел его.
- Я видел лишь то, как он выходил из дома. Теперь же нам нужны неопровержимые
доказательства его вины. Он пытается повесить это дело на меня и на Грейс. Но он был там, и
он должен был оставить после себя хоть какие-нибудь следы. Я должен найти их, чего бы это ни
стоило мне.
- В твоем голосе звучит отчаяние.
- Сейчас уже не важно, что в нем звучит.
Она перехватила мою руку и остановилась.
- Расс? С ней все в порядке?
- Да, она чувствует себя прекрасно. - Снова всплыло передо мной видение распухшего,
почерневшего лица Иззи. Она выглядела так, будто ее избили до полусмерти, а может быть, и
до смерти. Ее боль теперь была вездесуща, даже в окружающем меня воздухе.
- Ты не должен лгать мне о ней.
- Повторяю, она прекрасно себя чувствует.
- А ты как себя чувствуешь?
- Садись.
Я распахнул перед ней дверцу, а когда она села, изо всей силы захлопнул, прищемив край
ее платья. Он высунулся из-под дверцы как плененный зверек. Я приоткрыл дверцу, и Эмбер
подобрала его, неотрывно глядя на меня.
В ее лице отчетливо читались страх и жалость - те две эмоции, которые я никак не хотел
бы возбуждать в женщине. Волна стыда захлестнула меня - снова обдало жаром, и на какое-то
мгновение перед глазами все поплыло.
Больше всего в тот момент мне хотелось бы, чтобы меня не знал ни один человек на
земле.
Ехал я быстро.
Едва оказавшись на шоссе, я набрал номер домашнего телефона Чета Сингера и изложил
ему суть дела. Я сказал ему, что нуждаюсь в его официальном присутствии на месте все еще не
официального преступления, чтобы собрать доказательства, уличающие Мартина Пэриша в
убийстве Элис Фульц.
Он отказался.
Я сказал ему: над невинной девушкой нависла серьезная опасность, равно как и над
невинным - во всяком случае в данной конкретной ситуации - ее отцом. Я сказал ему: Пэриш
с неслыханной наглостью и умением злоупотребляет своим служебным положением, чтобы
обвинить двух невинных людей, основываясь лишь на том, что создает его воображение.
Честер ответил "нет".
Летя по шоссе номер пять, я сказал ему, что совершенно бессилен перед Пэришем и его
официальной должностью и что только честный и полноправный сотрудник
правоохранительных органов способен оказать сопротивление чудовищным - но весьма
эффективным - махинациям Пэриша.
- Я не могу и не буду этого делать, - отрезал Честер.
Эмбер выхватила трубку у меня из рук и с красноречивой убедительностью стала умолять
Честера. Пожалуй, это был лучший в мире спектакль, но я знал, что это не спектакль: сейчас
Эмбер - серьезна, как никогда, и страстно желает покарать убийцу Элис, и это желание самым
тесным образом связано с ее тайным желанием поверить в то, что она, Эмбер Мэй Вилсон,
способна любить еще кого-то, кроме себя.
Чет, судя по всему, сказал "нет".
Эмбер буквально грохнулась о дверцу машины и уставилась на меня взглядом, полным
жестокого неверия в происходящее.
- Мне очень жаль, - сказал Чет Сингер. - Мне очень, очень жаль. - И повесил трубку.
В наступившей тишине я отчетливо ощущал работу невидимого двигателя, шуршание
шин по асфальту, бьющийся о стекло ветер и чувствовал на себе неотрывный, испытующий
взгляд Эмбер Мэй Вилсон.
Пригородные поселки проносились по обеим сторонам дороги. В подавляющей массе
домов горел свет, к вящему неудовольствию Полуночного Глаза. Я представил себе, сколько
пальцев в эту минуту застыло в нескольких дюймах от спусковых крючков, сколько новых
дверных запоров вделано, укреплено и еще раз укреплено, сколько ночных кошмаров
закончилось резким и пропитанным потом пробуждением, сколько пар усталых глаз сонно
устремлены в дешевые книжки или на узоры звукопоглощающих потолков, освещенных
горящими лампами, сколько детей спит в постелях своих родителей, тогда как их матери и
(или) отцы сквозь сонную одурь пытаются понять, что же стряслось с этим округом, некогда
сулившим им процветание, безопасность и светлое будущее?
- Так где ты все же была? - спросил я.
- Это не твое дело.
- Сейчас уже мое. Эмбер, пора прекратить заниматься ерундой. Ты послала двух
головорезов, чтобы они до смерти запугали Грейс и снова вернули ее под твою власть.
Посмотрела бы, что они с ней сделали! Ты пытаешься посредством денег снова привязать ее к
себе. Она боится тебя хуже смерти.
- А я и не знала, - спокойно сказала Эмбер, - что фантазии Грейс могут достичь таких
высот.
- Ну так вот, теперь знаешь.
- Ты не мог бы сказать мне, о каких таких головорезах идет речь?
- Очень мило. Сама же наняла их! Это ты расскажи мне.
- Я наняла действующего по лицензии частного детектива, чтобы он помог мне
установить местонахождение собственной дочери и... ее привычки. Я наняла его, чтобы он
попытался найти нэцкэ, которую у меня похитила Грейс. Я наняла его, чтобы он тактично, в
обтекаемых выражениях объяснил ей: она рискует быть вычеркнутой из моего завещания,
потому что не только не признает во мне человека вообще, но и относится ко мне не как к
родной матери. - Наступила долгая тишина. Нарушила ее Эмбер. Спросила бесцветным
голосом: - Могу я рассказать тебе историю из собственной молодости?
- Немного поздновато для подобных историй, ты не находишь?
Кулак Эмбер обрушился на мое плечо, потом - на бедро, а потом - крепко двинул меня
в челюсть. Хорошо еще, что в этот момент я обеими руками сжимал руль. Она саданула меня
по уху, потом снова по челюсти, потом пустила в ход уже обе руки, нанося короткие, резкие
удары по лицу.
Перехватив руль левой рукой, я с силой двинул ее правой. Удар пришелся по лицу и
отшвырнул ее к дверце.
Чуть поколебавшись, она снова сильно ткнула меня кулаком в плечо, а потом припала к
дверце и тихо заплакала.
- Я не намерена нести ответственность за смерть Элис, - сказала она. - И не буду.
- Прекрасно.
- Ты должен наконец осознать, Рассел, Грейс почти все солгала тебе.
- Ну уж про ожоги на ступнях она определенно мне не солгала.
- Ожоги?
- Продолжай, Эмбер.
В течение последующих двадцати минут Эмбер возводила гору обвинений против нашей
дочери: лгать Грейс научилась тогда же, когда и говорить; для нее никогда не существовало
никого, кроме нее самой, - всегда думала только о себе; всегда была скрытной и способной на
мелкие пакости; с четырех или с пяти лет она жила в мире грез и с годами все больше
погружалась в него - часто разговаривала с невидимыми, выдуманными ею героями, сочиняла
трагические истории для несуществующих друзей, распространяла несусветные выдумки про
одноклассников и соседей, якобы попавших в нелепые ситуации, совершивших странные
поступки... Причем казалось, она получала ровно столько же удовольствия, когда ее ловили на
лжи, сколько и тогда, когда эта ложь сходила ей с рук.
- Расс, она может поменять местами правду с ложью быстрее, чем я успею изменить
выражение лица перед камерой.
- Интересно, где она всему этому научилась?
- Давай, давай, верь ей! Но учти, это та самая игра, в которой она навязывает тебе свои
правила. Я уже достаточное количество раз ездила по этой дороге, чтобы прекрасно изучить все
ее повороты.
- И ты, разумеется, не намерена нести за это никакой ответственности.
- Ты стал жестоким, Рассел.
- Это придает мне сил.
Я продолжал ехать по шоссе, и во всех направлениях, насколько мог видеть глаз,
простирались загородные поселки.
"Точнее, - подумал я, - насколько мог видеть Полуночный Глаз".
Каким же проклятым местом стал наш округ!
- Рассел, я не собираюсь обелять себя. Просто я пытаюсь втолковать тебе, что
существуют вполне разумные объяснения тому, чем я занималась в... другой жизни.
- И что же ты делала такого в другой жизни?
- Во-первых, я совершенно не считалась с собственной совестью.
- И Элис послужила для тебя эдаким поворотным моментом, да?
Эмбер долго хранила молчание.
- Да, да, послужила. Знаешь, я всегда так ее стыдилась! Одна из причин, по которой в
шестнадцать лет я ушла из дома, заключалась именно в нежелании стать такой, как она. А
сейчас. Расс, когда я произношу эти слова, я снова чувствую себя... до того... мелкой, глупой и
чудовищно эгоистичной.
"Вылитая мать своей дочери", - подумал я, но промолчал.
- А что же было в ней такого плохого?
- Сейчас-то я понимаю, что ничего, но тогда, когда я была маленькой девчонкой, ну...
- Ну?..
Эмбер глубоко вздохнула.
- Даже и не знаю, как так получилось, но с самого раннего возраста я почему-то
стыдилась собственной семьи. И отец, и мать, и Элис... казались мне такими... такими...
чужеземцами, что ли, или существами с другой планеты. Одна фамилия чего стоит, Фульц.
Какая грубая, деревенская фамилия. Элис была на два года старше меня. Папаня работал
кровельщиком, всегда был перепачкан в гудроне, который набился даже в трещинки на его
пальцах и который невозможно было оттуда изъять никаким мытьем. Мама с утра до ночи
занималась уборкой, стиркой и прочими домашними делами. До сих пор помню ее платье -
такой балахон, смесь хлопка и синтетики - с вертикальными зелеными и розовыми полосками,
маленьким розовым бантом наверху и короткими рукавами, плотно обтягивающими ее руки.
Оно было всегда безупречно чистое. Мне казалось, только в этом платье мать и ходила. Я же
ненавидела его уродливость, его бесформенность, то, что делало мою мать старой, безнадежно
несимпатичной. Элис стремилась во всем походить на мать: помогала ей стирать и гладить,
носила того же покроя платья, одинаковые сандалии из кожзаменителя - знаешь, с
перемычкой над пальцами и подошвой, которая, износившись, начинает при ходьбе шлепать
тебя по пяткам. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп - это значит, Элис и мама идут от стиральной машины
к бельевой веревке. Опять шлеп-шлеп-шлеп-шлеп - это значит, они развесили белье и
возвращаются к крыльцу. Или то, как мать держит в зубах прищепки... они торчат изо рта как
деревянные сигареты. Ну и Элис, конечно, тоже чавкает своим набором. А потом снова
шлеп-шлеп-шлеп-шлеп - это значит, гладить пошли. Помню, как-то раз сидела я в тени на
крыльце и наблюдала за ними. Они как раз стояли рядом перед бельевой веревкой и, вынимая
изо рта прищепки, защепляли ими мокрое белье. Мама к тому времени сильно располнела, а
Элис оставалась все такой же худющей, но клянусь, именно тогда, хотя тогда ей было лет
двенадцать, не больше, осанка ее начала делаться какой-то старческой. Я листала журнал,
кажется, "Космополитен". И вдруг увидела фотографию женщины с дочерью. Они перебегали
парижскую улицу. Мать придерживала шляпку, а дочка размахивала крохотной лакированной
сумочкой. Обе улыбались, а сидевшие в кафе мужчины весьма одобрительно смотрели им
вслед. Вот тогда-то я и осознала, что хочу стать одной из таких. И когда-нибудь стану. Я
понимаю, Расс, это может показаться верхом тщеславия, но - еще будучи совсем девчонкой,
рассматривая добротный, тяжелый журнал, вдыхая аромат его гладкой бумаги, видя перед
собой красивых женщин и красивые рекламные объявления, я почувствовала: вот к какому
миру принадлежу я. Уже тогда я была в этом уверена. И никаких тебе - шлеп-шлеп-шлеп-шлеп.
Помню, как горько плакала я тогда, что нахожусь далеко от Парижа. И сейчас, Расс, плачу. Но
сейчас плачу, когда думаю, какой паршивой соплячкой я уродилась. И когда думаю об Элис.
Как можно было с ней сделать подобное? Она же... так невинна, Расс!.. Я выписала ее к себе,
чтобы попытаться начать все сначала, стать ей сестрой, которой я никогда не была. А
получается, выписала, чтобы ее убили.
- И что же ты собиралась делать с ней?
- Любить ее! Хорошо обходиться с ней. Заботиться о том, чтобы она ни в чем не
нуждалась. Начать все заново! Боже правый, Рассел, неужели это так трудно понять?
- И многих парней ты у нее отбила?
- Пошел ты к черту, Рассел!
- Как мне представляется, и одного было вполне достаточно. Одного, Эмбер? Одного
любимого парня Элис, да?
Она снова отвесила мне пощечину, причем довольно смачную.
- Он сам все начал. Я никогда не стала бы... Впрочем, какое сейчас это имеет значение?
- Именно поэтому ты перестала доверять дочери, когда она повзрослела? Потому что
твоя сестра тебе уже не доверяла?
Она надолго уставилась в окно.
- Пожалуй, в этом есть доля правды, - сказала она.
- Большая доля?
- Тебя не касается какая. Тебе достаточно знать то, что я начала гордиться Элис. Она
стала настоящей красавицей, если судить по тем фотографиям, которые она мне присылала,
хотя так и осталась бедной и не сумела найти себе приличную работу. И знаешь, что еще? В
последние месяцы я вдруг стала гордиться всеми нами. Гордиться нашей бедностью, гордиться
уродливыми платьями, гордиться тем, что мы такие, какие есть. И больше всего на свете мне
хотелось обнять Элис и сказать ей, какой же дурой я была и что я горжусь своим именем -
Флорида Фульц. В последнее время Элис работала барменшей в кегельбане, неподалеку от
Орландо. Я чертовски возгордилась от сознания, что у меня есть сестра, скромная настолько,
что может позволить себе работать барменшей в каком-то чертовом кегельбане. Я так верила в
то, что смогу многому у нее научиться. Я нуждалась в ее... прощении.
После этих слов Эмбер снова расплакалась.
- И ты знаешь, кто послужил началом моей перемены? Грейс. Как-то я оглянулась на
прожитую нами жизнь и увидела все те модные школы, куда я ее то и дело запихивала, всех тех
дорогих учителей, которых нанимала ей, все те роскошные обеды, которые мы закатывали в
европейских столицах, вспомнила все то внимание, которое мы получали, все путешествия,
развлечения, и - деньги, деньги, и сногсшибательные наряды, и солнечные и грязевые ванны,
и обтирания - и не могла припомнить ни одного момента, когда мы стояли бы с ней у
бельевой веревки с прищепками во рту или делали бы что-либо еще - вместе, - потому что
это действительно нужно было делать, и делать как следует. Как-то я в самом деле попросила ее
называть меня не мамой, а просто Эмбер. В итоге же, Рассел, я потеряла Грейс в гораздо
большей степени, чем потерял ее ты. В тот день она уставилась на меня этими твоими карими
глазищами, и я почувствовала, что она далеко от меня, что она стыдится меня так же, как я
стыдилась своей матери, и что она для меня навсегда потеряна. Единственное, что могло
прийти мне тогда на ум, - это постараться как-то удержать ее, покрепче привязать к себе. Не
сработало. Тебе известно, например, что за последние полгода она ни разу сама не позвонила
мне? Я для нее просто не существую. Это разбивает мне сердце.
Слова Эмбер казались мне такими чужими, хотя голос, как ни странно, звучал искренне.
- Ну что ж, спасибо за пересмотренную и дополненную биографию семьи Фульц, -
сказал наконец я. - А то в последний раз ты мне говорила, что папа у тебя банкир, а мама -
королева красоты.
- Мне... мне было легче жить, веря в подобные иллюзии.
- А какая же иллюзия позволила тебе удалить от меня мою же собственную дочь, когда
она была еще ребенком?
- О, Рассел, не надо об этом.
- Ну, если уж ты решила исповедоваться, то включи в этот процесс и меня тоже.
Она многозначительно вздохнула, вполне возможно, чуть наигранно.
- Ну, мне тогда подумалось, что в скучном Апельсиновом округе мою дочь ожидает
участь... Окруженная тупыми, заурядными, прагматично мыслящими людьми, она вырастет
замкнутой и консервативной. Неопытной, неискушенной... Что, не повидав ничего... она станет
ограниченной... Господи, что за чушь я несу! Но мне в самом деле хотелось, чтобы она была
настоящей принцессой мира.
- Не оскверненной заурядным помощником шерифа с окладом в двадцать шесть тысяч
годовых.
- Да.
- Но ты все же вышла замуж за Мартина Пэриша, который позже поднял тебя настолько
высоко, что даже попытался убить.
- Марти был всего лишь временным явлением. Средством убрать тебя из моей жизни.
- Господи Иисусе.
- Я знаю.
Я задумался.
- Ну что ж, спасибо, что призналась. В общем-то, я догадывался. Но это подчеркивает
идиотизм моей затеи - вытащить из тебя правду... ну... это признание.
- Давай, Рассел, бей. Настал твой великий час.
- Но скажи, почему все реальное и естественное никогда не приходится тебе по вкусу?
- Я всегда считала это своим недостатком.
- Навыдумываешь всякой всячины, а потом - шмяк лбом о стену своих же собственных
фантазий!
- Это я уже поняла. И должна признать, Рассел, что голова от этого чертовски болит.
- Ты до сих пор не ответила на мой первый вопрос. Где ты была вчера, прошлой ночью и
сегодня?
Эмбер покачала головой.
- Бог мой, Рассел. Я встречалась со своим адвокатом, чтобы переписать завещание. Ну
как, достойно твоего одобрения?
- На это не могло уйти полтора дня.
Она закурила и выпустила в окно дым.
- У меня состоялась встреча с генеральным прокурором штата - Аленом Бостером, в
Сакраменто. Там же я провела ночь.
При мысли о возможности организации процесса "Народ против Мартина Пэриша" у
меня учащенно и как-то легче забилось сердце.
- И что же?
- Не исключено, он начнет следствие... по поводу Мартина.
- Что ты ему рассказала?
- Все. Скоро он получит от меня официальные показания под присягой. Потом и тебя
вызовут.
- Нам по-прежнему нужны улики.
- Ну так поехали за ними, Расс.
Я посмотрел на нее, но так и не понял, приведет ли этот новый поворот в событиях к моей
реабилитации или же обернется еще большим давлением со стороны Мартина?
Единственное, что я мог предположить уже сейчас, это то, что Эмбер вычеркнула
Мартина Пэриша из списка претендентов на пятьсот тысяч долларов. Как, возможно, и меня.
Но я ее не винил ни за то, ни за другое. К тому же, чтобы добиться своего, она забралась на
самую верхотуру. Очень умно. Типичная Эмбер.
В ее доме стояла затхлая, удушающая жара.
Чувство страха с новой силой всколыхнулось во мне. Как же отчетливо я помнил все
события той ночи третьего июля, свое предвкушение тайной жизни, свою невинность, свою
глупость, свою страсть! Как же ясно помнил тот, такой сильный, запах человеческой плоти, вид
Элис... а потом - выкрашенные стены, глухое эхо безумия!
Комната Эмбер.
На четвереньках ползал я по ковру, подсвечивая фонариком и помогая себе расческой.
Ковер оказался неправдоподобно чистым. Чтобы заглянуть под кровать, я отодвинул ее в
сторону, хотя едва ли стоило рассчитывать на то, что там окажется кусочек Мартина Пэриша.
Его там и не оказалось.
Я обследовал свежий слой краски, из-под которого все еще смутно проступала нанесенная
красным аэрозолемуже знакомая фраза: "ПРОБУДИСЬ ИЛИ УМРИ В НИВЕЖИСТВЕ".
В надежде найти ключ к разгадке - следы орудий преступника - банку с краской, кисть,
палочку для размешивания, заляпанную рубаху или тряпку - я обыскал все мусорные баки во
дворе, но так и не нашел ничего полезного для себя. Побывал в гараже и тоже не нашел ничего.
Видимо, к тому моменту, как я увидел Мартина в ту ночь, он уже погрузил необходимый
"инвентарь" в свою машину - ну, разумеется, он ведь стирал с ручки калитки последние
отпечатки своих пальцев! - а по пути домой наверняка остановился за каким-нибудь
универмагом и выбросил в урну.
Смог бы я найти нечто общее в пятне засохшей краски на обшивке багажника машины
Пэриша и в краске на стене Эмбер? Нет, я не смог бы отличить и хрена от морковки и отнюдь
не заблуждался на этот счет. Кто-то вроде Чета Сингера с этим прекрасно справился бы. Но Чет
Сингер не захотел.
Я подумал о том, не проехать ли мне тем же путем, которым Пэриш возвращался тогда
домой, и не попытаться ли осмотреть все мусорные баки, но тут же понял: к данному моменту
они уже несколько раз опустошались.
Я почувствовал, что заболеваю.
Очень хотелось принять основательную порцию алкоголя. И я был голоден. Лицо
чесалось.
Молча парила вокруг меня Эмбер.
В пещероподобной прихожей раздался звонок. Продолжительное, но постепенно
ослабевающее эхо его просквозило мою спину сверху донизу.
Мы стояли в спальне. Я взглянул на часы. Было девять сорок пять вечера.
Эмбер встревоженно, почти панически смотрела на меня.
Я показал на ее сумочку, висевшую на спинке кровати. Она достала маленький револьв
...Поділитися у соцмережах
