Жанр: Триллер
Ангел западного окна
...азглядывал глянцевую карточку с причудливой княжеской короной, на карточке
значилось:
Асайя Шотокалунгина
Да, да, что-то припоминаю: на Кавказе, юго-восточнее Черного моря, еще
сохранились, не то под русским, не то под турецким покровительством, остатки
черкесских племен, старшины которых обладают правом на княжеский титул.
Лицо княгини с характерными восточноарийскими чертами было той ни с чем не
сравнимой строгой чеканки, которая напоминает одновременно греческие и
персидские идеалы женской красоты.
Итак, я еще раз вежливо поклонился моей гостье, которая уютно устроилась в
кресле рядом с письменным столом; время от времени ее тонкие пальцы рассеянно
касались тульского ларца. От мысли, что эта изящная ручка может ненароком
сместить ковчежец и нарушить его меридиональную ориентацию, мне вдруг стало не
по себе.
- Ваша просьба, княгиня, для меня закон.
После этих слов дама слегка приподнялась, подалась всей своей гибкой фигурой
вперед, и вновь отсвечивающий золотыми искрами, неописуемо нежный,
электризующий взгляд как бы ненароком задел меня.
- Дело в том, что Сергей Липотин мой давний знакомый, В свое время он
приводил в порядок коллекцию моего отца в Екатеринодаре. Любовь к старинным,
редкой работы предметам пробудил во мне тоже он. Я коллекционировала кружева,
ткани, изделия различных кузнечных ремесел, особенно - оружие. Но оружие
совершенно определенное, которое у нас, позволю себе утверждать, ценится как
нигде. Среди прочего у меня имеется... - Ее мягкий воркующий голос, с каким-то
странным, чуждым музыкальному строю немецкого языка акцентом, постоянно
запинался, рождая во мне ритмичное ощущение набегающих волн - они все
катились и катились по жилам, увлекая за собой мою кровь, и вот едва уловимое эхо
далекого прибоя коснулось наконец моего слуха.
То, что она говорила, было мне совершенно безразлично, по крайней мере
вначале, но ритм ее речи завораживал... Впоследствии я понял: этот тонкий,
неуловимый наркоз - мне кажется, я чувствую его до сих пор, - он один повинен в
том, что многие слова, жесты и даже мысли, которыми мы обменялись во время
нашего разговора, как будто приснились мне.
Внезапно княгиня прервала описание своей коллекции и перешла прямо к делу:
- Меня к вам направил Липотин. От него мне стало известно, что вы обладаете
одной... одной очень ценной, очень редкой, очень... древней вещью - копьем, я
хотела сказать, наконечником копья уникальной работы, с инкрустацией
драгоценными камнями. Как видите, Липотин информировал меня точно. Скорее
всего, благодаря его посредничеству вы его и приобрели. Как бы то ни было, - она
отвела жестом готовый слететь с моих губ недоуменный вопрос, - как бы то ни было,
а я хочу обладать этим наконечником. Вы мне его уступите? Я прошу вас!
Пожалуйста!
Последние фразы этой странной, сумбурной речи, словно выйдя из-под контроля,
бежали наперегонки, обгоняя друг друга. Княгиня сидела подавшись всем телом
вперед, - словно изготовилась к прыжку, невольно подумал я и внутренне
усмехнулся, изумившись этой поразительной алчности коллекционеров, которые,
завидев или только почуяв вожделенную добычу, могут подолгу таиться в засаде,
пока не настанет время хищно изогнуться подобно охотящейся пантере...
Пантера!
Вновь этот образ заставляет меня вздрогнуть! Да, теперь я понимаю, Бартлет Грин
в жизни Джона Ди не самый последний персонаж: его характеристики точны и
врезаются в память намертво! Что касается моей черкесской княгини, то куда делась
ледяная светскость - она едва не подпрыгивала на краешке кресла, а по ее
прекрасному лицу пробегали волны прямо-таки неподдельных эмоций: ожидания,
готовности отблагодарить, нервного, до дрожи, беспокойства и самой что ни на есть
неприкрытой льстивости, Я был раздосадован так сильно, что мне не сразу удалось
найти слова извинения, которые могли бы передать всю искренность моего
огорчения.
- Княгиня, вы просто не представляете, в какое отчаянье повергаете меня. Ваша
просьба столь незначительна, а представившаяся мне счастливая возможность
услужить такой очаровательной, благородной, великодушно доверившейся мне даме
столь уникальна, что разочаровать вас - выше моих сил, но что прикажете делать: у
меня не только нет описанного вами оружия, но я и в глаза-то его никогда не видел.
Против всех моих ожиданий княгиня нимало не расстроилась; усмехнувшись
самым естественным образом, она перегнулась ко мне и с терпеливой
снисходительностью юной мамаши, выговаривающей своему завравшемуся любимцу,
проворковала:
- О том, что копье, получить которое я так страстно желаю, у вас, знает Липотин,
знаю я. Решено, вы мне его - продадите. И заранее благодарю вас от всего сердца.
- Мне ужасно жаль, но я вынужден вам сказать, милостивая сударыня, что
Липотин заблуждается! Здесь какое-то недоразумение! По всей видимости, Липотин
меня с кем-то перепутал и...
Княгиня резко выпрямилась и встала. Подошла ко мне. Ее походка... да, да, - ее
походка! Внезапно я вспомнил эти движения. Ее шаг был беззвучен, упрут - она
двигалась словно на носках, почти кралась, и кралась необычайно грациозно...
Впрочем, что это я? Взбредет же такое...
Княгиня продолжала почти нежно:
- Возможно. Даже наверняка Липотин что-то перепутал. Разумеется, копье
попало к вам не от него. Ну и что из того? Ведь вы обещали подарить... его... мне...
Я почувствовал, как от отчаянья шевельнулись мои волосы. Взял себя в руки,
стремясь как можно мягче объясниться с этой невероятной женщиной, - вся
нетерпеливое ожидание, стояла она передо мной с широко распахнутыми,
отсвечивающими чудесными золотыми искрами глазами и усмехалась с неотразимым
очарованием; я едва удержался, чтобы не схватить эти божественные руки и не
покрыть их поцелуями и слезами бессильной досады - ведь я, уже готовый ради нее
на все, не мог, не мог исполнить даже такого ничтожного желания!
Я судорожно вытянулся во весь рост и, глядя прямо в эти лучистые глаза,
обреченно простонал:
- Княгиня, последний раз повторяю, что не являюсь владельцем разыскиваемого
вами копья или наконечника, что я и не могу им быть, ибо никогда в жизни, несмотря
на мою слабость к тем или иным безделушкам, не коллекционировал ни оружия, ни
деталей оружия, ничего, имеющего отношение к молоту, наковальне или плавильной
печи...
Голос мой становился все тише и наконец совсем угас, зато на щеках вспыхнул
предательский румянец... Эта удивительная женщина и бровью не повела - она попрежнему
мило улыбалась, и только ее правая рука, словно намагничивая,
непрерывно скользила по великолепному серебряному литью тульского ларца, и он,
этот редкостный образец кузнечного, почти ювелирного мастерства, неопровержимо
свидетельствовал, что все мои уверения - чистейшая ложь. Какой позор!
Необходимо подыскивать слова. Однако княгиня небрежно отмахнулась:
- Полноте, сударь, не мучайтесь, я нисколько не сомневаюсь в вашей
искренности. И тайну ваших слабостей как коллекционера вовсе не собираюсь
вызнавать. Определенно Липотин что-то напутал. Да и я могла ошибиться. И все же
еще раз прошу вас войти в мое положение... прошу, понимая всю обреченность своих
слишком... наивных... надежд, об оружии, о котором Липотин мне...
Я рухнул перед ней на колени. Сейчас мне самому стыдно за эту нелепую
театральность, но тогда я просто не видел другого, более сильного и одновременно
мягкого выражения моей яростной, невыносимой беспомощности. Я собрался с
мыслями, намереваясь произнести наконец неотразимо убедительную речь, уже
открыл рот - и тут она с легким, нежным и, должен здесь признаться,
обворожительнейшим смехом скользнула мимо меня к дверям, еще раз обернулась и
сказала:
- Сударь, я вижу, как вам трудно сломить себя. Поверьте, я вас очень хорошо
понимаю. Но еще одно маленькое усилие! Найдите решение, которое бы сделало
меня счастливой. А я на днях зайду. И тогда вы исполните мою пустяковую просьбу и
подарите мне... наконечник копья.
И княгиня исчезла.
Теперь она неуловимо присутствует в любой точке моего кабинета: тонкий,
сладкий, летучий, доселе неизвестный мне запах подобен аромату экзотического
цветка, однако есть в нем что-то острое, странно будоражащее, что-то - я не могу
найти другого слова - хищное. И вообще этот визит - нечто абсурдное, блаженное,
гнетущее, щекочущее нервы, вихрем уносящее все надежды прочь, оставляющее
после себя какое-то тяжелое, неприятное чувство и - признаюсь откровенно -
страх!
Да, ни о какой дальнейшей работе сегодня не может быть и речи. Пойду
прогуляюсь, а заодно зайду к Липотину в Веренский переулок.
И тут меня словно ужалило: когда княгиня Шотокалунгина входила в кабинет,
дверь находилась в глубокой тени, так как плотные, темные шторы на окне за
письменным столом были полузадернуты. Значит, это не иллюзия и не обман зрения,
значит, глаза входившей действительно на долю секунды полыхнули в сумерках
фосфоресцирующим огнем ночного хищника? Но ведь этого не может быть! Да,
конечно, мир сей полон загадок, но... И еще: насколько я могу судить, платье
княгини было из черного шелка с серебряной нитью. При малейшем движении
струйки и волны приглушенного металлического мерцания разбегались по платью...
И мой взгляд невольно соскользнул на тульский ларец. Черненое серебро - думаю,
именно таким было ее платье.
Стоял уже поздний вечер, когда я вышел из дому, чтобы навестить Липотина.
Напрасный труд: лавочка в Веренском переулке была закрыта. На спущенных
жалюзи листок бумаги с надписью "В отъезде".
Однако это меня не удовлетворило. Находившиеся рядом ворота вели в темный
внутренний двор, куда выходили окна квартиры Липотина, располагавшейся за
лавочкой. Я вошел во двор, мутные липотинские окна были плотно зашторены,
многократный стук привел лишь к тому, что открылась соседняя дверь и какая-то
женщина спросила, что мне нужно. Она тут же подтвердила, что русский еще утром
уехал. Когда вернется, она не знает; он говорил что-то о похоронах - да, да,
скончался какой-то русский барон, и господин Липотин взялся уладить его дела.
Этого мне было вполне достаточно; итак, вместе с дымом последней папиросы барон
Строганов воскурил к небесам свою душу! Так что все вполне естественно, просто
печальный долг связан для Липотина с какими-то разъездами... Да, не повезло!
Только сейчас, перед закрытыми окнами, я понял, что привело меня к старому
антиквару - настоятельная необходимость поговорить с ним о княгине и получить
разъяснения, а возможно, и совет относительно проклятого наконечника. Вероятнее
всего, либо Липотин просто перепутал меня с кем-то другим, либо этот таинственный
наконечник находится у него самого, а он по своей всегдашней рассеянности
считает, что продал его мне. Однако и в том и в другом случае не исключена
возможность поправить дело и выкупить эту редкость; должен признаться, даже
самая несуразная сумма не остановила бы меня, лишь бы подарить это оружие
княгине Шотокалунгиной. Поразительно, до какой степени сегодняшний визит
взбудоражил меня. Со мной определенно что-то происходит - это, к сожалению,
единственное, что я сейчас со всей определенностью могу себе сказать.
Спрашивается, почему меня никак не покидает мысль, что Липотин никуда не уехал,
а сидит спокойно в своей лавке, обдумывая вопрос о наконечнике, который
прозвучал в моей душе, когда я стоял у окна его квартиры, он даже что-то мне
ответил... Вот только что?.. В конце концов, может, я даже был у него в лавочке и мы
обстоятельно толковали? А о чем, уже не помню... И мне вдруг кажется, что нечто
подобное уже было со мной много-много лет - а может, столетий? - тому назад,
когда я жил совсем в другом мире...
Домой я возвращался по Старому валу, откуда открывалась чудесная панорама
полей и холмов. Вечер был сказочный, ландшафт, раскинувшийся у моих ног, утопал
в серебристом мерцании. Было до того светло, что я невольно поискал глазами
лунный диск и обнаружил его затерявшимся в гигантских кронах каштанов. Но вот
Луна, все еще полная - если бы не маленький, едва уловимый изъян, ее окружность
была бы идеальной, - выплыла из-за темных стволов, и мертвенно-зеленоватое,
окольцованное красной аурой сияние воцарилось над валом. Пока я в изумлении
рассматривал это сумрачное свечение, не в силах отделаться от образа сочащейся
кровью раны, странная неуверенность вновь овладела моей душой. Что это,
реальность или ожившее воспоминание? Мерцающий диск пересек темный хищный
силуэт какой-то необычайно стройной женщины. Значит, это ее сливающаяся с
сумраком фигура струилась меж каштанов по параллельной аллее - да, да, именно
струилась! Я вздрагиваю: из ущербной Луны появляется княгиня в своем платье
черненого серебра и шествует мне навстречу...
Потом видение вдруг исчезло, а я, как безумный, все носился по валу и
успокоился только тогда, когда набил шишку и обругал себя последним идиотом.
Встревоженный, продолжал я свой путь. В такт шагов тихо напевал себе под нос и
вдруг прислушался к тем словам, которые бездумно сходили с моих губ и сами по
себе ложились на эту унылую, тягучую мелодию:
Ущербная Луна.
Ночь шита серебром.
Ты смотришь на меня.
Ты помнишь обо мне.
Как крошечен ущерб отточенным серпом,
но как бездонна щель, как пристально узка...
Монотонный мотив сопровождал меня до самого дома. С трудом стряхнул я с себя
навязчивую литанию, и только сейчас до меня дошло, каким темным, зловещим
смыслом были пропитаны ее строки:
Как крошечен ущерб отточенным серпом,
но как бездонна щель, как пристально узка...
Эти слова предназначены мне - они ластятся ко мне, как... как черные кошки...
Вообще все, с чем я сейчас сталкиваюсь, оказывается каким-то
многозначительным, странным,.. Или мне только кажется? А началось это, сдается
мне, с тех самых пор, как я стал заниматься бумагами своего кузена Джона Роджера.
Но какое отношение может иметь ущербная Луна... и я замираю, застигнутый
врасплох внезапной догадкой: ведь именно эти два слова вписала чья-то
неизвестная рука в журнал Джона Ди!.. Предостережение в зеленой сафьяновой
тетради!
И все же: что общего между таинственным предупреждением какого-то суеверного
фанатика семнадцатого века, черными мистериями шотландских горцев с их
ужасными инициациями и моей вечерней прогулкой по валу нашего доброго старого
города при свете живописно мерцающей Луны? Какое отношение все это имеет ко
мне и что мне за дело до всего этого, человеку, живущему как-никак в веке
двадцатом?
После вчерашнего вечера все тело как свинцом налито. Спал я отвратительно,
какие-то путаные, обрывочные сны мучили меня всю ночь. Благородный дед,
позволив оседлать свое колено, непрерывно нашептывал на ухо какое-то сложное
слово, которое я забыл, помнил только, что по смыслу оно было как-то связано с
"копьем" и "кольцом". Мой "другой" лик - я снова его видел - хранил какое-то
напряженное, можно даже сказать, предостерегающее выражение. Вот только никак
не могу вспомнить, о чем он меня предупреждал. А потом из него (из лика!) вышла
княгиня - именно она! - но в какой связи, не помню, хоть убей! Впрочем, о какой
логической связности может идти речь в подобных фантасмагориях!
В общем, с такой ватной головой, как сегодня, единственное, на что я способен, -
это копаться в старых манускриптах; я был даже рад, что есть занятие, которое
займет мои мысли и не даст мне витать в облаках. Настроение мое заметно
улучшилось, когда, раскрыв журнал Джона Ди на том месте, где вчера остановился, я
обнаружил, что рукопись до самого конца находится в сносном состоянии. Ну что ж,
продолжаю свой перевод.
"СЕРЕБРЯНЫЙ БАШМАЧОК" БАРТЛЕТА ГРИНА
Какой-то одетый во все черное человечек в полном одиночестве вошел в нашу
камеру, слабо освещенную первыми утренними лучами. Был он ниже среднего роста
и, несмотря на свои округлые формы, чрезвычайно подвижен. В ноздри ударил
острый запах, исходящий от его черной сутаны, полы которой развевались в разные
стороны. Воистину, пахло хищным зверем! Этот круглолицый, розовощекий
пастырь - ни дать ни взять безобидный пивной бочонок, если бы не особая
неподвижность затаенно-надменных глаз, - этот невзрачный слуга Божий без какихлибо
отличительных знаков и без сопровождения - если оно и присутствовало, то до
поры до времени оставалось невидимым - был, это я понял сразу, Его
преосвященство сэр Боннер, Кровавый лондонский епископ собственной персоной!
Бартлет Грин сидел нахохлившись напротив меня, ни один мускул не дрогнул на его
лице, и только глазные яблоки медленно и спокойно двигались, ловя каждое
движение опасного посетителя. И вдруг весь мой страх куда-то испарился, теперь и
я, следуя примеру истерзанного главаря ревенхедов, хладнокровно выжидал, не
обращая ни малейшего внимания на мягко расхаживавшего взад и вперед епископа.
Внезапно резко повернувшись, тот подошел к Бартлету и, легонько толкнув его
ногой, грубо прорычал:
- Встать!
Бартлет и бровью не повел. Его косой, исподлобья, взгляд, направленный снизу
вверх на мучителя его тела, смеялся, а голос, идущий из глубины широкой грудной
клетки, насмешливо передразнил начальственный рык:
- Вот он, трубный глас! Только слишком рано, мой пузатый архангел, еще не
пробил час Воскресения мертвых. Ибо, как видишь, мы еще живы!
- Вижу, вижу, исчадие ада, и зрелище сие наполняет душу мою отвращением! -
ответствовал епископ кротким, елейным голосом, который резко контрастировал как
со смыслом его слов, так и с грозным рычаньем пантеры, прозвучавшим вначале. Его
преосвященство вкрадчиво заурчал: - Послушай, Бартлет, неисчерпаемо
милосердие Господне, как и неисповедимы пути Его, быть может, и тебе
предопределено высшим промыслом обращение и - покаяние. Облегчи душу твою
чистосердечной исповедью, и отсрочено будет низвержение твое в пылающие
смоляные озера ада, а возможно, и вовсе отменено. Времени, чтобы покаяться, у
тебя в обрез.
В ответ раздался приглушенный, характерно гортанный смех Бартлета Грина. Я
видел, как епископ содрогнулся от сдерживаемой ярости, однако своими эмоциями
Его преосвященство владел великолепно. Он только сделал один маленький шажок к
этому изуродованному пыткой комку человеческой плоти, которая на скользких от
плесени нарах содрогалась в приступе почти неслышного смеха, и продолжал:
- Кроме того, я вижу, Бартлет, что у вас хорошая конституция. Суровое дознание
почти не отразилось на вас, на вашем месте смердящие душонки очень и очень
многих уже давным-давно распрощались бы со своей бренной оболочкой.
Положитесь на всевышнего, и толковый цирюльник, в крайнем случае врач в два
счета подштопает вас. Покайтесь - милости моей, равно как и строгости, доверять
можно! - и в тот же час вы покинете эту дыру вместе... - и епископ окончательно
перешел на доверительное, сладкое мурлыканье, - вместе с вашим близким другом
и товарищем по несчастью Джоном Ди, баронетом Глэдхиллом.
Первый раз епископ вспомнил о моем существовании. И теперь, когда он так
внезапно назвал меня по имени, я вздрогнул, как будто очнувшись от глубокого сна.
Все это время я словно издали наблюдал за происходящим, как смотрят на потешную
комедию, которая не имеет к тебе никакого отношения, теперь же с привилегией
праздного зрителя было покончено, и слова епископа легко, но неумолимо вовлекли
меня в число актеров на эти кошмарные подмостки. Стоит только сейчас Бартлету
признать, что он знаком со мной, и я погиб!
Однако, едва мое сердце справилось с ужасом, мгновенный укол которого поверг
меня в трепет, и очередным сокращением погнало кровь по онемевшим жилам,
Бартлет с неописуемым самообладанием обернулся в мою сторону и заржал:
- Баронет?! Здесь, со мной, на соломе?! Какая честь, брат епископ! А я-то думал,
что мне тут какого-то портняжку за компанию подсадили, которому вы собрались
преподать в вашей знаменитой школе, как душа от страха уходит в штаны вместе с
поносом.
Оскорбления Бартлета, прозвучавшие для меня громом средь ясного неба,
настолько точно разили мою такую ранимую тогда гордость, что я тотчас вскочил и
встал в позу, яростно пожирая глазами разбойника; выглядело все это чрезвычайно
естественно, что, конечно же, не ускользнуло от всевидящего ока епископа Боннера.
Но в ту же секунду мои обостренные чувства уже уловили истинное намерение
бравого главаря ревенхедов, и в мою душу снизошло великое нерушимое
спокойствие, так что теперь я наилучшим образом подыгрывал комедии: то Бартлету,
то епископу, сообразно роли каждого.
Вот и на сей раз прыжок пантеры не достиг цели, и Его преосвященству не
осталось ничего лучшего, как скрыть свою досаду в брюзгливом ворчании, которое и
в самом деле поразительно напоминало недовольную зевоту гигантской кошки.
- Итак, ты не желаешь признавать его ни в лицо, ни по имени, мой добрый мастер
Бартлет? - подступился епископ с другой стороны.
Однако Бартлет Грин лишь глухо прорычал:
- Хотите, чтобы я признал за своего этого труса, которого вы мне подбросили в
гнездо прямо из пеленок, еще необсохшим, мастер кукушка! Ничего не имею против,
чтобы пропустить вперед через ваши закопченные от горящей смолы райские врата
этого скулящего щенка, вот только я не вы, папаша Боннер, и не надо в обмен на
такую пустячную услугу вешать мне на шею всяких дерьмовых баронетов под видом
закадычных друзей!
- Заткни свою поганую пасть, проклятый висельник! - рявкнул внезапно
епископ, терпению коего пришел конец. И вот уже за дверями камеры
многозначительно позвякивает оружие. - Смола и дрова - это недостойно такого,
как ты, порождения Вельзевула! Тебе бы надо соорудить костер из ковриг серы,
дабы ты еще здесь, на земле, вкусил от тех радостей, кои уготованы тебе в доме отца
твоего! - вопил красный как рак епископ, скрежеща от ярости зубами с такой силой,
что слова буквально застревали в его ощеренной пасти.
Но Бартлет лишь рассмеялся своим резким гортанным смехом и, уперев в нары не
знающие покоя изуродованные руки, от одного вида которых мне стало не по себе,
принялся раскачивать свой корпус взад и вперед.
- Брат Боннер, ты ошибаешься! - посмеиваясь, поддразнивал он. - В моем
случае с серой, на целительные свойства коей ты, мой дорогой эскулап, возлагаешь
столь большие надежды, делать нечего. Серные ванны хороши для французов; при
этом я вовсе не хочу сказать, что сей источник здоровья может повредить такому
любителю прекрасного пола, как ты, хо-хо, но заруби себе на носу, мой цыпленок,
там, куда тебя вознесут, когда придет твой час, запах серы ценится не меньше, чем
мускус или персидский бальзам!
- Признайся, свинорылый демон, - ревел епископ Боннер голосом льва, - этот
баронет Глэдхилл - твой сообщник по убийству и грабежу, или...
- ...или? - откликнулся Бартлет Грин насмешливым эхом.
- Тиски для пальцев сюда! - прошипел епископ, и вооруженная стража
ворвалась в камеру.
Тогда Бартлет с жутким смехом поднял правую руку, показал ее всем, затем сунул
оттопыренный большой палеи глубоко в рот и одним сокрушительным сжатием своих
мощных челюстей откусил его у самого основания; потом, вновь разразившись
издевательским хохотом, выплюнул его епископу в лицо, так что кровавая пена
забрызгала щеки и сутану остолбеневшего священнослужителя.
- На! - проревел Бартлет Грин, захлебываясь своим инфернальным смехом, -
забирай, сунь его себе в... - И тут он изверг на епископа такой поток площадной
брани и оскорблений, что воспроизвести их здесь, даже если бы моя память была в
состоянии удержать хоть малую толику этих проклятий, просто не представляется
возможным. Суть их в основном сводилась к тому, что Бартлет во всех подробностях
описал Его преосвященству, как по-братски будет заботиться о нем "с того света",
вот только вознесется вместе с пламенем костра к "Зеленой земле". (Что за землю он
имел в виду?) И отблагодарит его не смолой, не серой - о нет, за зло он воздаст
добром и пошлет ему, сыну своему возлюбленному, дьяволиц самых благоуханных и
неотразимых, ради прелестей которых сам император не побрезговал бы
французской болезнью. И будет ему уже здесь, на земле, каждый час то дьявольски
сладок, то дьявольски горек, ибо там... - ...там, мой птенчик, - примерно так
закончил свое мрачное пророчество Бартлет, - там ты запоешь по-другому - воем
завоешь и в своей адской трясине будешь смердеть в угоду нам, принцам черного
камня, коронованным абсолютным бесстрастием!
Мое перо бессильно передать игру коварных мыслей, шквал бушующих страстей
или хотя бы тени панического ужаса, которые во время этого сизигийного прилива
проклятий, сменяя друг друга, пробегали по широкой физиономии епископа Боннера.
Этот крепкий мужчина, казалось, врос в землю; за ним жалась по темным углам
кучка стражников и подручных палача; все они были охвачены суеверным ужасом:
"белый глаз" мог навести порчу и сделать несчастным на всю жизнь.
Наконец сэр Боннер пришел в себя, медленно отерся шелковым рукавом и
произнес почти спокойно, даже как-то устало, однако в голосе его слышалась
нешуточная угроза:
- Старо как мир. Я вижу, методы злого ворога и прародителя лжи не меняются!
Ничего нового ты мне не открыл, проклятый колдун. Но теперь по крайней мере мне
ясно, что тянуть дальше нет смысла: светило небесное не должно марать свои лучи о
такое исчадие ада.
- Пшел вон, - коротко и предельно брезгливо бросил Бартлет, - прочь с глаз
моих, ты, пожиратель падали! Воздух, которым ты дышишь, смердит!
Епископ властно взмахнул рукой, и стражники двинулись на Бартлета. Тот,
однако, сжался в комок, откинулся на спину, а свою обнаженную ногу выставил им
навстречу... Стража резко отпрянула назад.
- Смотрите, смотрите, - цедил он сквозь зубы, - вот он, "серебряный
башмачок", который подарила мне Великая Мать Исаис. Пока он у меня на ноге, ни
страх, ни боль не властны надо мной! Я не подвержен этим недугам карликов!
С ужасом я увидел, что на его ноге отсутствуют пальцы; голый обрубок
действительно напоминал тупой металлический башмак: серебристая лерпа,
сверкающая проказа, разъела ступню. Как у прокаж
...Закладка в соц.сетях
