Жанр: Триллер
Ангел западного окна
...ов сошел от пытки с ума. Еще и сейчас, когда я пишу эти строки, кровь
леденеет у меня в жилах при одном только воспоминании...
Потом вдруг загремели запоры на окованных железом дверях, и вошел
надзиратель с двумя стражниками. Замки, которыми цепи крепились к вмурованным
в стену кольцам, были отомкнуты, и распятый, как подкошенный, во весь рост
рухнул на каменные плиты.
- Ну вот, и еще шесть часов минуло, мастер Бартлет! - с издевкой осклабился
надзиратель. - Ничего, скоро у вас будут качели получше. Еще разок покачаетесь на
этих, уж коли вам это доставляет такое удовольствие, ну а уж потом, как Илия
Пророк, взлетите на огненной колеснице до самого неба. Вот только сдается мне, что
повезет она вас прямехонько в колодец Святого Патрика, где вы и сгинете на веки
вечные!
Удовлетворенно ворча, Бартлет Грин дополз на своих вывернутых в суставах
конечностях до охапки сена и ответил с твердостью необыкновенной:
- Давид, ты, благочестивая падаль в обличье тюремщика, истинно говорю тебе,
еще сегодня будешь со мною в раю, если только моя милость соблаговолит тронуться
в путь не мешкая! Но: оставь надежды всяк туда входящий, ибо там все будет совсем
по-иному, чем ты себе воображаешь в своей жалкой папистской душонке! Или, может
быть, чадо мое возлюбленное, мне сейчас на скорую руку крестить тебя?!
Я видел, как стражники, эти здоровенные грубые парни, в ужасе осенили себя
крестным знамением. Надзиратель отшатнулся в суеверном страхе и, сложив пальцы
в древний ирландский знак от дурного глаза, крикнул:
- Не смей смотреть на меня своим проклятым бельмом, ты, исчадие ада! Мой
покровитель, Святой Давид Уэльский, именем которого я наречен, знает меня еще с
пеленок. Он отведет от своего крестника и злой наговор, и сглаз!
И все трое, спотыкаясь, бросились к дверям, сопровождаемые бешеным хохотом
Бартлета Грина. На полу осталась коврига хлеба и кувшин с водой.
На некоторое время воцарилась тишина. В камере стало светлее, и я смог наконец
разглядеть лицо моего товарища по несчастью. Его правый глаз мерцал какой-то
призрачной, молочно-опаловой белизной. Этот неподвижный взгляд, казалось, жил
сам по себе, созерцая недоступные бездны порока. Это был взгляд мертвого,
который, умирая, встретился глазами с дьяволом. Слепой белый глаз.
Здесь начинается целый ряд опаленных страниц. Текст изрядно подпорчен, тем не
менее логика повествования прослеживается достаточно ясно.
- Вода? Мальвазия это! - пророкотал Бартлет и, зажав в локтевом суставе
тяжелый кувшин, припал к нему с такой жадностью, что я невольно вздохнул о тех
нескольких глотках, которые по праву принадлежали мне, тем более что меня очень
томила жажда. - Вот это попойка! Ук... я никогда не знал, что такое боль... ук... и
страх! Боль и страх - близнецы! Хочу тебе, магистр Ди, кое-что поведать по секрету,
этому тебя ни в одном университете не научат... ук... я буду свободен, когда сброшу
с себя мое тело... ук... до тех пор, пока мне не исполнится тридцать три, я заговорен
от того, что вы называете смертью... ук... но сегодня мой час пробил. Первого мая,
когда ведьмы отмечают свой кошачий праздник, отпущенный мне срок истекает. И
что бы матери еще с месяц не подержать меня при себе, смердел бы я никак не
меньше, зато было бы время свести счеты с Кровавым епископом, с этим невеждой,
за его профанические потуги! Ты ему...
(На документе следы огня.)
...после чего Бартлет Грин ощупал мое плечо чуть ниже ключицы - камзол мне
порвали стражники при аресте, и грудь моя была открыта - и сказал:
- Вот она, магическая косточка! Ее еще называют вороний отросток . В ней
скрыта сокровенная соль жизни, поэтому в земле она не истлевает. Евреи потому и
болтают о воскресении в день Страшного суда... однако это следует понимать
иначе... мы, посвященные в таинства новолуния... давным-давно воскресли. А откуда
я это знаю, магистр? Мне не кажется, что ты преуспел в искусстве, хотя из тебя так и
прет латынь и прописные истины! Послушай, магистр: эта косточка излучает свет,
который профаны видеть не могут...
(Следы огня.)
...Легко понять, что от таких речей разбойника меня охватил ледяной ужас; с
трудом совладав со своим голосом, я спросил:
- Следовательно, я являюсь носителем знака, которого мне никогда в жизни не
суждено увидеть?
На что Бартлет очень серьезно ответил:
- Да, магистр, ты отмечен. Отмечен знаком Невидимых Бессмертных, они никого
не принимают в свои ряды, ибо звенья этой цепи не выпадают. Да человек со
стороны никогда и не найдет пути... Только на закате крови... так что будь спокоен,
брат Ди, хоть ты и от другого камня, и наши круги вращаются в противоположных
направлениях, я тебя ни за что не выдам этой черни, которая прозябает у нас под
ногами. Мы оба изначально стоим над этими людишками, которые смотрят - и не
видят, которые от вечности до вечности - ни холодны, ни горячи !
(Следы огня.)
...признаюсь, при этих словах Бартлета я не мог сдержать вздоха облегчения, хотя
в глубине души мне уже было стыдно за свой страх перед этим неотесанным парнем,
который глазом не моргнув взвалил на себя эдакую муку и готов был на еще
большую ради моего спасения.
- ...я - сын священника, - продолжал Бартлет Грин. - Моя мать благородного
сословия. Малютка Нежные Бедра... Понятное дело, это лишь кличка, а настоящее ее
имя - Мария. Откуда она, до сих пор мне неведомо. Должно быть, была
соблазнительной бабенкой, пока не сгинула благодаря моему отцу.
(Следы огня.)
Тут Бартлет расхохотался своим странным гортанным смехом и после небольшой
паузы продолжал:
- Мой отец был самым фанатичным, самым безжалостным и самым трусливым
святошей из всех, которых мне доводилось когда-либо видеть! Он говорил, что
держит меня из милосердия, дабы я мог расплатиться за грехи моего отца, якобы
бросившего нас с матерью. Он и не подозревал, что мне все известно, и растил из
меня церковного служку, мальчика с кропилом...
...Потом он мне велел творить покаяние, и из ночи в ночь я в одной рубашке на
жутком холоде часами замаливал грехи моего "отца", преклонив колени на
каменных ступенях алтаря. А если от слабости и постоянного недосыпания я падал,
он брался за плеть и сек до крови... Закипая, поднималась во мне безумная
ненависть против Того, Кто там, над алтарем, висел предо мною распятым, и против
литаний - не знаю, как это происходило, но слова молитв сами по себе
оборачивались в моем мозгу, и я произносил их наоборот - справа налево. Какое
обжигающее неведомое блаженство я испытывал, когда эти молитвы-оборотни
сходили с моих губ! Отец долгое время ничего не замечал, так как я бормотал тихо,
про себя, но однажды ночью он все же расслышал, какие славословия возносил к
небесам его "приемный" сын. Яростный вопль, полный ужаса и ненависти, раздался
под сводами храма; прокляв имя моей матери и осенив себя крестным знамением,
святой отец схватился за топор. Но я оказался проворнее и расколол ему череп до
самого подбородка, при этом его правый глаз выпал на каменные плиты и уставился
на меня снизу вверх. Вот тогда-то я понял, к кому были обращены мои перевернутые
молитвы: они проникали в самое нутро матери-Земли, а не восходили к небесам, как
слезливое нытье благочестивых евреев...
Забыл тебе сказать, возлюбленный брат Джон Ди, что незадолго до того, как-то
ночью, от внезапной вспышки света - не знаю, может, то был отцовский хлыст, -
ослеп мой правый глаз. Итак, когда я размозжил ему череп, исполнился закон: око
за око, зуб за зуб. Вот так-то, приятель, - мой "белый глаз", который приводит в
ужас эту трусливую чернь, честно заработан молитвой!..
(Следы огня.)
...мне как раз исполнилось четырнадцать лет, когда я оставил моего дорогого
родителя лежать с раздвоенной головой в луже крови перед алтарем и сбежал в
Шотландию, где поступил в ученики к мяснику, полагая, что мне, столь мастерски
раскроившему родительскую тонзуру, не составит труда вышибать мозги телятам. Но
ничего из этого не вышло, так как стоило мне замахнуться топором - и перед моим
глазом подобно укору совести вставала ночная картина в храме, и рука моя
опускалась: не мог же я убийством животного осквернить такое великолепное
воспоминание! Я отправился дальше и долгое время скитался по горным
шотландским деревушкам, зарабатывая себе на жизнь тем, что играл на краденой
волынке заунывные пиброксы, от которых у местных мороз шел по коже - а они и не
подозревали почему. Но я-то хорошо знал, в чем дело: мелодия ложилась на слова
тех перевернутых литаний, которые я в свое время бормотал перед алтарем и
которые по-прежнему звучали в моем сердце справа налево... Но и ночами, когда
бродил по болотам, я не расставался с волынкой; особенно в полнолуние меня
тянуло к пению, я почти ощущал, как звуки моих извращенных молитв стекали по
позвоночнику и через израненные в кровь ступни впитывались в земное лоно. А
однажды в полночь - опять было первое мая, друидический праздник, и полная
луна уже пошла на ущерб - какая-то невидимая рука, вынырнув из черной земли,
схватила меня за ногу с такой силой, что я и шагу не мог ступить... Я как оцепенел, и
тотчас смолкла моя волынка. Потянуло каким-то нездешним холодом, казалось, он
шел из круглой дыры прямо у меня под ногами; этот ледяной сквозняк пронзил меня
с головы до пят, а так как я чувствовал его и затылком, то медленно, всем моим
окоченевшим телом, обернулся... Там стоял Некто, похожий на пастуха, в руке он
держал длинный посох с развилкой наверху в виде большого ипсилона. За ним стадо
черных овец. Но откуда он взялся, ведь ни его, ни овец я по пути не видел? Должно
быть, я прошел мимо него с закрытыми глазами, в полусне, ибо он никоим образом
не походил на призрак, как могло бы показаться, - нет, он был так же телесен, как
и его овцы, от шкур которых шел характерный запах мокрой шерсти...
(Следы огня.)
...он указал на мой белый глаз и сказал: "...ибо ты призван"...
(Следы огня.)
Видимо, здесь речь шла о какой-то страшной магической тайне, так как чья-то
третья рука прямо через всю обугленную страницу написала красными чернилами:
Ты, который не властен над своим сердцем, оставь, не читай дальше! Ты, который
не доверяешь своей душе, выбирай: здесь - отречение и спокойствие, там -
любопытство и гибель!
Далее - сплошь обугленные страницы. Судя по тем обрывочным записям, которые
каким-то чудом уцелели, пастух раскрыл Бартлету Грину некоторые тайные аспекты
древних мистерий, связанных с культом Черной Богини и с магическим влиянием
Луны; также он познакомил его с одним кошмарным кельтским ритуалом, который
коренное население Шотландии помнит до сих пор под традиционным названием
"тайгерм". Кроме того, выясняется, что Бартлет Грин до своего заточения в Тауэр
был абсолютно целомудрен; звучит по меньшей мере странно, так как разбойники с
большой дороги, скажем прямо, не очень строго блюли аскезу. В чем причина столь
необычного воздержания: сознательный отказ или врожденное отвращение к
женскому полу, - из этих отрывков установить не удалось. Урон, причиненный
остальным страницам журнала, был менее значителен, и дальнейшие записи
поддавались прочтению достаточно легко.
...Сказанное пастухом о подарке, который со временем сделает мне Исаис Черная,
я понял лишь наполовину - да я и сам был тогда "половинка", - просто никак не
мог взять в толк, как возможно, чтобы из ничего возникло нечто осязаемое и вполне
вещественное! Когда же я его спросил, как узнать, что пришло мое время, он
ответил: "Ты услышишь крик петуха". Этого я тоже никак не мог уразуметь, ведь
петухи в деревне поют каждое утро. Да и подарок... Ну что тут особенного: не знать
более ни боли, ни страха? Подумаешь! Ведь я и без того считал себя не робкого
десятка. Но когда настало время, я услышал тот самый крик петуха; конечно же, он
прозвучал во мне... Тогда я еще не знал, что все сначала происходит в крови
человека, а уж потом просачивается наружу и свертывается в действительность.
Отныне я созрел для подарка Исаис, для "серебряного башмачка". Но период
созревания проходил болезненно, странные знаки и ощущения преследовали меня:
касания влажных невидимых пальцев, привкус горечи на языке, жжение в области
темени, как будто мне выжигали тонзуру каленым железом, что-то свербело и
покалывало в ступнях ног и ладонях, время от времени мой слух пронзали дикие
кошачьи вопли. Таинственные символы, которых я не понимал, - похожие я видел в
древних иудейских фолиантах - подобно сыпи, проступали у меня на коже и снова
исчезали, когда на них падали солнечные лучи. Иногда меня охватывало страстное
томление по чему-то женственному, таившемуся во мне; это казалось тем более
удивительным, что я, сколько себя помню, всегда испытывал глубокий ужас перед
бабами и тем свинством, в которое они втравливают мужчин.
И вот, когда я наконец услышал крик петуха - он восходил по моему
позвоночному столбу к головному мозгу, и я услышал его каждым позвонком, -
когда исполнилось предсказание пастуха на меня, как при крещении, с абсолютно
ясного безоблачного неба сошел холодный дождь, тогда в ночь на первое мая, в
священную ночь друидов, я отправился на болота и шел, не разбирая дороги, пока
не остановился перед круглым отверстием в земле...(Следы огня.)...
...со мной была тележка с пятьюдесятью черными кошками - так велел пастух. Я
развел костер и произнес ритуальные проклятия, обращенные к полной Луне;
неописуемый ужас, охвативший меня, что-то сделал с моей кровью: пульс колотился
как бешеный, на губах выступила пена. Я выхватил из клетки первую кошку,
насадил ее на вертел и приступил к "тайгерму". Медленно вращая вертел, я готовил
инфернальное жаркое, а жуткий кошачий крик раздирал мои барабанные перепонки
в течение получаса, но мне казалось, что прошли многие месяцы, время
превратилось для меня в невыносимую пытку. А ведь этот ужас надо было повторить
еще сорок девять раз! Я впал в какую-то прострацию, помнил только - этот
душераздирающий вопль не должен прекращаться ни на секунду. Предощущая свою
судьбу, кошки, сидевшие в клетке, тоже завыли, и их крики слились в такой
кошмарный хор, что я почувствовал, как демоны безумия, спящие в укромном уголке
мозга каждого человека, пробудились и теперь рвут мою душу в клочья. Но во мне
они уже не оставались - один за другим, по мере того как менялись на вертеле
кошки, выходили у меня изо рта и, на мгновение повиснув дымкой в прохладном
ночном воздухе, воспаряли к Луне, образуя вокруг нее фосфоресцирующий ореол.
Как говорил пастух, смысл "тайгерма" состоит в том, чтобы изгнать этих демонов,
ведь они-то и есть скрытые корни страха и боли - и их пятьдесят! Но этот экзорцизм
мучительнее всякой пытки, редко кто выдерживает чудовищное аутодафе пятидесяти
черных кошек, священных животных Богини. Ритуал прямо противоположен идее
литургии; ведь Назарянин хотел взять на себя страдание каждой креатуры, а о
животных забыл. Так вот, когда "тайгерм" выпарит страх и боль из моей крови
вовне - в мир Луны - туда, откуда они происходят, тогда на дне моего сердца
останется лишь истинное бессмертное "Я" в чистом виде и смерть со своей свитой, в
которую входят великое забытье всей прежней жизни и утрата всякого знания, будет
побеждена навеки. "Должно быть, потом, - добавил пастух, - твое тело тоже будет
предано огню, ибо закон Земли необходимо исполнить, но что тебе до того!"
Две ночи и один день длился "тайгерм", я перестал, разучился ощущать ход
времени; вокруг, насколько хватал глаз, - выжженная пустошь, даже вереск не
выдержал такого кошмара - почернел и поник. Но уже в первую ночь стали
прорезаться во мне сокровенные органы чувств; я начал различать в инфернальном
хоре голос каждой кошки. Струны моей души подобно эху откликались на "свой"
голос, пока одна за другой не лопнули. Тогда мой слух раскрылся для бездны, для
музыки сфер; с тех пор я знаю, что значит "слышать"... Можешь не зажимать ушей,
брат Ди, так ты все равно не услышишь музыку сфер, а с кошками покончено. Им
сейчас хорошо, должно быть, играют на небесах в "кошки-мышки" с душами
праведников.
Огонь потух, высоко в небе стояла полная Луна. Колени мои подгибались, я
шатался, как "тростник, ветром колеблемый". Неужели землетрясение, подумал я,
так как Луна стала вдруг раскачиваться подобно маятнику, пока мрак не поглотил ее.
Тут только я понял, что ослеп и мой левый глаз - далекие леса и горы куда-то
пропали, меня окружала кромешная безмолвная тьма. Не знаю, как это получилось,
но мой "белый глаз" внезапно прозрел, и я увидел странный мир: в воздухе
кружились синие, неведомой породы птицы с бородатыми человеческими лицами,
звезды на длинных паучьих лапках семенили по небу, куда-то шествовали каменные
деревья, рыбы разговаривали между собой на языке глухонемых, жестикулируя
неизвестно откуда взявшимися руками... Там было еще много чего диковинного,
впервые в жизни сердце мое томительно сжалось: меня не оставляло чувство чего-то
давно знакомого, уже виденного, как будто я там стоял с самого сотворения мира и
просто забыл. Для меня больше не существовало "до" и "после", время словно
соскользнуло куда-то в сторону...
...(Следы огня.)... черный дым... на самом горизонте... какой-то плоский, словно
нарисованный... Чем выше он поднимался, тем становился шире, пока не
превратился в огромный черный треугольник, обращенный вершиной к земле. Потом
он треснул, огненно-красная рана зияла сверху донизу, а в ней с бешеной скоростью
вращалось какое-то чудовищное веретено... (Следы огня.)... наконец я увидел Исаис,
Черную Матерь; тысячерукая, она сучила на своей гигантской прялке человеческую
плоть... кровь струилась из раны на землю, алые брызги летели в разные стороны...
попадали на меня, теперь я стоял, кропленный зловещей экземой красной чумы,
видимо, это и было тайное крещение кровью...
(Следы огня.)
...на оклик Великой Матери та, что спала во мне подобно зерну, проснулась, и я,
слившись с нею, дочерью Исаис, в единое двуполое существо, пророс в жизнь
вечную. Похоти я не ведал и раньше, но отныне моя душа стала для нее неуязвимой.
Да и каким образом зло могло бы проникнуть в того, кто уже обрел свою женскую
половину и носит ее в себе! Потом, когда мой человеческий глаз снова прозрел, я
увидел руку, которая из глубины колодца протягивала какой-то предмет, мерцающий
подобно тусклому серебру; но, как я ни старался, мои земные руки никак не могли
его ухватить, тогда дочь Исаис, высунув из меня свою цепкую кошачью лапку, взяла
его и передала мне... "Серебряный башмачок", который отводит страх от того, кто
его носит...
...и прибился к бродячим жонглерам, выдавая себя за канатоходца и
дрессировщика. Ягуары, леопарды и пантеры в диком ужасе, шипя и фыркая,
разбегались по углам, стоило мне только глянуть на них "белым глазом"... (Следы
огня.)...
...и хотя никогда не учился, но, неподвластный благодаря "серебряному
башмачку" страху падения и головокружения, танцевал на канате без всякого труда,
кроме того, моя сокровенная "невеста" брала на себя тяжесть моего тела. Вижу по
тебе, брат Ди, что ты сейчас спрашиваешь себя: "Почему же этот Бартлет Грин,
несмотря на свои редкостные способности, не придумал ничего лучшего, как стать
жонглером и разбойником?" Вот что я тебе на это отвечу: свободу я обрету только
после крещения огнем, когда "тайгерм" проделают со мной. Тогда я стану главарем
невидимых ревенхедов и с того света сыграю папистам такой пиброкс, что у них в
ушах будет звенеть еще лет сто; и пусть себе палят на здоровье из своих хлопушек,
в нас они все равно не попадут... Да ты, жалкий магистеришка, никак сомневаешься,
что у меня есть "серебряный башмачок"? Смотри сюда, Фома неверующий! - и
Бартлет уперся носком своего правого сапога в пятку левого, собираясь его стащить,
и вдруг замер, оскалив острые зубы, и, широко, как хищный зверь, раздув ноздри, с
силой втянул воздух. Потом насмешливо бросил: - Чуешь, брат Ди? Запах пантеры!
Я затаил дыхание, и мне показалось, что мои ноздри тоже уловили пряный
опасный запах. И в то же мгновение снаружи, перед дверью камеры, раздались шаги
и загремели тяжелые железные засовы...
На этом месте я словно споткнулся. Посидев растерянно с минуту, я отложил
зеленый сафьяновый журнал и крепко задумался.
Запах пантеры!..
Где-то я читал, что над старинными вещами может тяготеть проклятие, заговор
или колдовство, которые переходят на их нового владельца. Казалось бы, ну что
страшного - посвистел какому-то бездомному пуделю, который перебегал тебе
дорогу во время вечерней прогулки! Взял его к себе из сострадания, в теплую
квартиру, и вдруг, глядя на черную курчавую шерсть, встретился глазами с
дьяволом...
Неужели со мной - потомком Джона Ди - происходит то же самое, что в свое
время приключилось с доктором Фаустом? Или я, вступив во владение этим
полуистлевшим наследством, оказался в магическом круге древних преданий? Быть
может, я приманил какие-то силы, потревожил какие-то могущества, которые спали в
этом антикварном хламе, затаившись подобно окуклившимся личинкам в дереве?
Что же все-таки произошло? Что заставило меня прервать чтение записей Джона
Ди? Признаюсь, это стоило мне известных усилий, так как странное любопытство
овладело мной незаметно для меня самого. Мне не терпелось узнать, как иному
заинтригованному любителю романов, дальнейшие события в подземной камере
Кровавого епископа Боннера, и прежде всего: что имел в виду Бартлет Грин, когда
сказал: "Запах пантеры!"?..
Ладно, хватит ходить вокруг да около, с самим собой надо быть откровенным до
конца: уже несколько дней я не могу избавиться от ощущения, что во всем, имеющем
отношение к наследству Джона Роджера, нахожусь под чьим-то постоянным
контролем. Теперь я до кончиков ногтей почувствовал, что значит слепо
повиноваться. Но ведь я сам решил отказаться при составлении жизнеописания моего
английского предка от цензуры авторского сознания и последовать наставлению
"Януса" или, если угодно, "Бафомета": "Читай то, что я вложу в твои руки". Так что
лучше вопросов не задавать и беспрекословно подчиняться... И все же: эта
маленькая заминка в моей работе произошла с "высшего соизволения" или
случайно?
Я хотел было продолжить, но едва взял перо в руки... Странно, очень странно! С
того момента, как я воспроизвел на бумаге разговор Бартлета Грина и Джона Ди,
прошло не более получаса. Но то ли я не совсем точно и достоверно помню
некоторые мои чувственные восприятия за этот короткий промежуток времени, то ли
они все равно что галлюцинации, тени пережитых событий, легко и эфемерно
скользящие между пальцев моего полусонного сознания... Так или иначе, внезапно в
мой кабинет проник "запах пантеры"; точнее: мои органы обоняния зафиксировали
неопределенный запах хищного зверя - в моей памяти всплыл образ цирковой
арены с клетками, и там, за частыми прутьями решетки, от которых рябило в глазах,
беспокойно и сосредоточенно расхаживали из угла в угол огромные черные кошки.
Я вздрогнул. В дверь моего кабинета настойчиво постучали.
И не успел я пробурчать свое, скажем прямо, не очень любезное "Войдите" - о
моем отношении к неожиданным визитерам я уже упоминал, - как дверь резко
распахнулась настежь. Мелькнуло растерянное, смущенное лицо старой, так хорошо
вышколенной мною экономки, но тут же, проскользнув мимо нее, в кабинет упругим,
энергичным шагом ворвалась высокая, очень стройная дама в темном искрящемся
платье.
Но что это я - ворвалась?! Сказать такое о даме, особе явно аристократичной,
непоколебимо уверенной в силе своих чар! Тем не менее, несмотря на несколько
излишнюю, свойственную романтизму экспрессию, именно этот глагол наиболее
точно передает первое, непосредственное впечатление от этой совершенно
незнакомой мне женщины. Словно что-то отыскивая, ее прекрасная точеная головка
на тонкой гибкой шее тянулась вперед. В стремительном порыве дама чуть было не
проскочила мимо меня; подобно слепым, которые умеют читать кончиками пальцев,
она, словно в поисках опоры, вытянув вперед руку, нервно ощупывала край
письменного стола. Но вот ее пальцы замерли, и все тело незнакомки сразу как-то
расслабилось, успокоение опершись, словно приклеившись, ладонью о стол.
Совсем рядом стоял тульский ларец.
С неподражаемой, врожденной естественностью, научиться которой невозможно,
она двумя-тремя шутливыми фразами - славянский акцент прозвучал в них
довольно отчетливо - сняла несколько необычное, я бы даже сказал, шокирующее
напряжение ситуации и туг же пустила мои беспорядочно растекшиеся мысли по
интересующему ее руслу:
- Сударь, буду краткой - у меня к вам просьба. Могу ли я рассчитывать на вашу
любезность?
Воспитанный человек на подобный вопрос красивой благородной дамы, которая,
несмотря на свою природную гордость, снисходит до какой-то смехотворной просьбы,
может дать лишь один-единственный ответ: "К вашим услугам, сударыня, если
только в моих силах помочь вам".
Разумеется, нечто в этом роде я бы и ответил, так как быстрый, необычайно
нежный взгляд уже коснулся меня - как бы случайно, невзначай - и скользнул
мимо. Но незнакомка меня опередила, и легкая, располагающая улыбка коснулась ее
губ:
- Благодарю вас. Не беспокойтесь, ничего особенного в моей просьбе нет, она
очень проста. Все дело - исключительно - в вашем - искреннем - желании, -
дама сделала многозначительную паузу.
Я поспешна вступил:
- В таком случае, если вы соблаговолите сообщить...
Тотчас, уловив неуверенность в моем голосе, она вновь опередила меня:
- Ах, но ведь моя визитная карточка лежит на вашем письменном столе еще с... -
И снова любезная ускользающая улыбка.
Немало удивленный, я посмотрел в направлении ее руки (отнюдь не хрупкая
птичья лапка - гибкая, сильная и в то же время мягкая, великолепно
сформированная кисть) и в самом деле увидел по соседству с русским ларцом какойто
белый прямоугольник. Вот только каким образом он там оказался? Я недоуменно
р
...Закладка в соц.сетях
