Жанр: Триллер
Дикие карты 01. Дикие карты
...уже не мог,
пока его огромные крылья, похожие на крылья летучей мыши, не развернулись, а
длинные заостренные лопасти ушей не вырвались на свободу. Последние остатки
одежды и кожи свалились с темного чешуйчатого тела.
Священник снова заговорил; взлетающие под сводами церкви слова напоминали
молитву об изгнании дьявола. Раздались крики и быстрый топот ног. Кройд понял, что
не может выйти в те двери, к которым бежали испуганные люди, поэтому подпрыгнул
в воздух, сделал несколько кругов, чтобы почувствовать свои новые крылья, затем
заслонил глаза левым локтем и ринулся сквозь витраж в правом окне.
Рассекая воздух крыльями по дороге к Манхэттену, Кройд решил, что теперь не
скоро увидит своих новых родственников. Наверное, Карл пока не будет спешить с
женитьбой. Интересно, встретит ли он сам когда-нибудь девушку, которая ему
понравится?
Поймав восходящий поток, Кройд взмыл вверх, воздушные вихри стонали вокруг
него. Оглянувшись, он увидел, что церковь напоминает встревоженный муравейник, и
полетел вперед.
Уолтер Джон Уильямс
Свидетель
"Witness"
Когда Джетбой погиб, я был в кино на дневном сеансе "Истории Джолсона". Мне
хотелось увидеть игру Ларри Паркса, которую все превозносили до небес. Я смотрел во
все глаза и мысленно делал заметки - начинающие актеры частенько этим грешат.
Фильм закончился, но никаких планов на ближайшие несколько часов у меня не
было, и мне захотелось посмотреть на Ларри Паркса еще разок. Почему бы не остаться
на следующий сеанс? Где-то на середине фильма я заснул, а когда проснулся, на экране
уже мелькали титры и зал опустел.
В фойе тоже никого не было, даже билетерш.
Оказавшись на залитой мягким осенним солнцем улице, я увидел, что Вторая
авеню безлюдна.
Вторая авеню никогда не бывает безлюдна.
Газетные киоски были закрыты. Немногочисленные попавшиеся мне на глаза
машины - припаркованы. Вывеска кинотеатра не горела. В отдалении нетерпеливо
гудели автомобильные клаксоны, перекрываемые ревом мощных авиадвигателей.
Откуда-то тянуло тошнотворным запахом.
Нью-Йорк был охвачен гнетущей атмосферой, какая порой бывает в маленьких
городках во время воздушного налета - обезлюдевших и замерших в напряженном
ожидании. В войну мне приходилось участвовать в воздушных налетах, причем
преимущественно с наземной стороны, и это ощущение совершенно мне не
понравилось. Я зашагал к своему дому, до которого было всего полтора квартала.
Не прошел я и сотни футов, как наткнулся на источник мерзкого запаха. Он
исходил от красновато-розовой лужи - как будто кто-то вывалил на тротуар
несколько галлонов мороженого ядовито-малинового цвета, и теперь оно подтаяло и
медленно стекало в придорожную канаву.
Я пригляделся. В луже плавали кости. Человеческая челюсть, обломок берцовой
кости, глазница. Они растворялись прямо на глазах, превращаясь в воздушную
розоватую пену.
В жиже еще можно было разглядеть одежду - форму билетерши. Ее фонарик
закатился в канаву, и его металлические части, шипя, разлагались вместе с костями.
Сначала меня вывернуло, а потом я бросился бежать.
Пока я добирался до своей квартиры, до меня дошло, что, должно быть, случилось
какое-то чрезвычайное происшествие, поэтому я первым делом включил радио в
надежде что-нибудь узнать. Мой "Филко" прогревался, а я заглянул в буфет в поисках
чего-нибудь съестного. Улов оказался невелик: пара банок консервированного супа
"Кэмпбелл". Руки у меня так сильно тряслись, что я умудрился уронить одну банку на
пол, и она закатилась за холодильник. Я налег на него плечом, чтобы чуть сдвинуть и
достать банку, и внезапно из глаз у меня посыпались искры, а холодильник перелетел
через полкомнаты. Поддон для растаявшего льда, который стоял под холодильником,
перевернулся, и вся вода оказалась на полу.
Банку с супом я подобрал. Руки все так же тряслись. Я подвинул холодильник
обратно - он был не тяжелее перышка, так что его можно было поднять одной рукой.
Приемник наконец ожил, и я узнал о вирусе. Всем, кто плохо себя чувствовал, было
предписано явиться в любой из временных палаточных госпиталей, которые
Национальная гвардия развернула по всему городу. Один из них располагался в парке
Вашингтон-сквер, неподалеку от моего дома.
Мне не было плохо, но, с другой стороны, я мог жонглировать холодильниками,
что, согласитесь, не вполне нормально. В общем, я пошел в Вашингтон-сквер.
Пострадавшие были повсюду - некоторые просто лежали на улицах. Смотреть на них
было невыносимо - такого ужаса я не видел даже на войне. Я понял, что, раз уж я
чувствую себя сносно и могу передвигаться, врачи займутся мной в последнюю
очередь, поэтому просто подошел к кому-то из начальства, сказал, что был на фронте,
и спросил, какая помощь им нужна. Если вдруг я почувствую себя скверно, рассудил я,
то, по крайней мере, буду поближе к госпиталю.
Меня попросили помочь развернуть полевую кухню. Люди кричали, умирали и
изменялись прямо на глазах у врачей, а те были бессильны сделать хоть что-нибудь -
разве что накормить.
Я отправился к армейской трехтонке и принялся сгружать ящики с провизией.
Каждый весил фунтов примерно пятьдесят; я составил шесть штук один на другой и
понес их в одной руке. Черт знает что! Грузовик я разгрузил минуты за две. Еще один
грузовик увяз в грязи неподалеку, и я вытащил его, отнес туда, где ему полагалось
быть, разгрузил и отправился к врачам - не нужно ли им еще что-нибудь?
Меня окружало какое-то странное зарево. Мне сказали, что я светился, когда
таскал все эти тяжести, то есть мое тело окружал сверкающий золотистый ореол. Я
смотрел на мир сквозь собственное сияние, и от этого дневной свет казался не таким,
как обычно.
Я не стал задумываться об этом. Вокруг меня творилось настоящее безумие, не
прекращавшееся многие дни. В городе объявили военное положение - все было в
точности как в войну. До этого Нью-Йорк четыре года прожил со светомаскировкой,
комендантским часом и патрулированием, и теперь люди просто вернулись к той
жизни. Слухи ходили самые невероятные: о нападении марсиан, утечке ядовитого газа,
бактериологической атаке, произведенной не то фашистами, не то Сталиным. В
довершение всего несколько тысяч человек божились, будто своими глазами видели
дух Джетбоя, который летал - сам, не на самолете - над Манхэттеном. Я продолжал
работать в госпитале - таскал тяжелые грузы. Там-то я и познакомился с Тахионом.
Он зашел занести какую-то экспериментальную сыворотку, которая, как он
надеялся, могла снять некоторые симптомы, и сначала я подумал: ну вот, какой-то
полоумный педик пробрался мимо охраны со снадобьем, которое дала ему его не менее
полоумная тетушка. Он был худосочный, с похожими на медную проволоку волосами
до плеч, и я тут же понял: такой цвет не может быть натуральным. Одет он был так, как
будто отыскал все это на помойке где-нибудь в богемном квартале: ярко-оранжевая
куртка, снятая с плеча какого-нибудь оркестранта, красный гарвардский свитер, шляпа
с пером в стиле Робин Гуда и брюки гольф с веселенькими носочками в ромбик, а на
ногах у него были двухцветные ботинки - чересчур даже для гомика. Он переходил от
кровати к кровати с подносом, заваленным шприцами, осматривал каждого пациента и
делал уколы. Я поставил на пол рентгеновский аппарат, который велено было
принести, и рванул ему наперерез, чтобы он не успел ничего напортачить.
И тут выяснилось, что его сопровождает довольно многочисленная свита, включая
одного генерал-лейтенанта, одного полковника Национальной гвардии - начальника
госпиталя, и мистера Арчибальда Холмса, который заведовал сельским хозяйством
еще при Франклине Делано Рузвельте и которого я сразу же узнал. После войны он
стал главой одной крупной организации по делам беженцев в Европе, но, как только
разразилась эпидемия, Трумэн отозвал его в Нью-Йорк. Я потихоньку подобрался к
одной медсестре и спросил ее, в чем дело.
- Какое-то новое лекарство, - ответила она. - Доктор Тах-как-там-его принес.
- Это его лекарство? - переспросил я.
- Да. - Она бросила на него хмурый взгляд. - Он с другой планеты.
Гетры, робингудовская шляпа...
- Вы шутите.
- Нет. И не думала даже. Он действительно инопланетянин.
Присмотревшись повнимательнее, можно было увидеть и темные круги под
необыкновенными фиолетовыми глазами, и утомление, отражавшееся у него на лице. С
тех пор как разразилась катастрофа, он работал на износ, как и все здешние доктора, -
да что там говорить, как все вокруг, кроме меня. Я же, несмотря на то что по ночам
спал не больше двух-трех часов, чувствовал себя великолепно.
Полковник из Национальной гвардии указал меня.
- Вот еще один случай, - сказал он. - Парня зовут Джек Браун.
Тахион поднял на меня глаза.
- Какие у вас симптомы? - спросил он. Голос у него был низкий, с еле уловимым
акцентом - так говорят европейцы.
- Я стал сильным. Могу поднимать грузовики. Когда делаю это, свечусь.
Он заметно оживился.
- Биологическое силовое поле. Любопытно! Я хотел бы осмотреть вас - позже.
После того как... - его лицо на миг исказила гримаса отвращения, - как теперешний
кризис будет преодолен.
- Конечно, док. Когда захотите.
Он подошел к следующей койке. Мистер Холмс не последовал его примеру. Он
стоял на месте и смотрел на меня, крутя в пальцах сигаретный мундштук. Я зацепил
большие пальцы рук за ремень и напустил на себя деловой вид:
- Могу я чем-нибудь вам помочь, мистер Холмс?
Он слегка удивился.
- Вы знаете мое имя?
- Я помню, как вы приезжали в Файетт, в Северную Дакоту, еще в тридцать
третьем, - сказал я. - Как раз после того, как был принят "Новый курс" . Вы тогда
занимались сельским хозяйством.
- Давненько это было... Чем вы занимаетесь в Нью-Йорке, мистер Браун?
- Был актером - пока театры не закрылись.
- А-а. - Он кивнул. - Скоро они снова заработают. Доктор Тахион говорит,
вирус не передается от одного человека к другому.
- Это многих обрадует.
Он взглянул на выход из палатки.
- Давайте выйдем на улицу, покурим.
- Хорошо.
Я вышел наружу, отряхнул руки и получил набитую вручную сигарету из его
серебряного портсигара. Он дал мне прикурить и взглянул на меня поверх огонька.
- Когда все уляжется, я хотел бы провести кое-какие тесты. Посмотреть, как
именно вы все это делаете.
Я пожал плечами.
- Пожалуйста, мистер Холмс. У вас есть какие-то особые причины?
- Возможно, я смогу дать вам кое-какую работу.
Что-то на миг заслонило от меня солнце. Я поднял глаза, и по спине у меня
побежали мурашки. В воздухе, чернея на фоне неба, летел призрак Джетбоя. Его белый
пилотский шарф развевался на ветру.
Я вырос в Северной Дакоте. Родился в тысяча девятьсот двадцать четвертом -
нелегкое было время. Переживали трудности банки, хватало проблем и фермерам:
перепроизводство сбивало цены. Когда разразилась Великая депрессия, все стало не
просто плохо, а хуже некуда. Цены на зерно упали настолько, что некоторым фермерам
приходилось буквально приплачивать, чтобы его хоть куда-нибудь вывезли. В здании
суда каждую неделю проходили аукционы - фермы стоимостью в пятьдесят тысяч
долларов уходили с молотка за несколько сотен. Половина домов на Мэйн-стрит
опустела.
Фермеры придерживали зерно, чтобы потом поднять цены. Я вставал посреди ночи
и носил кофе и еду отцу и двоюродным братьям, которые патрулировали дороги, чтобы
никто не мог продать зерно за спиной у остальных. Если кто-то проезжал мимо них с
зерном, они останавливали грузовик и разгружали его; если кто-то пытался провезти
скот, они пристреливали животных и бросали туши гнить на обочине. Кто-то из
местных толстосумов, пытавшихся сколотить состояние, скупая пшеницу по бросовым
ценам, подрядил на подавление фермерской стачки Американский легион - и весь
округ поднялся на борьбу и задал легионерам хорошую трепку, так что те были
вынуждены с позором вернуться в город.
Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел Арчибальда Холмса. Он улаживал
чрезвычайные ситуации для мистера Генри Уоллеса из Министерства земледелия и
приехал в Файетт, чтобы что-то обсудить с фермерами: не то ценовое регулирование,
не то контроль за производством сельскохозяйственной продукции, не то его
ограничение. Короче говоря, это имело отношение к программе "Новый курс",
благодаря которой наша ферма не ушла с молотка за бесценок. По прибытии он
произнес на ступенях здания суда небольшую речь.
Арчибальд Холмс уже тогда производил сильное впечатление. Хорошо одетый, с
проседью в волосах, несмотря на то что тогда ему не было еще и сорока, он курил
сигарету в мундштуке, как сам Франклин Делано Рузвельт - первый демократ, за
которого проголосовала моя семья. Речь звучала необычно, как будто в его
раскатистом "р" было что-то простонародное. Вскоре после его визита дела пошли в
гору.
Годы спустя, даже после давнего знакомства, он так и остался для меня мистером
Холмсом. Мне и в голову не приходило назвать его по имени.
Возможно, за мою тягу к странствиям следует благодарить именно то посещение
мистера Холмса. Я вдруг понял: должно же что-то быть за пределами Файетта, какаято
другая жизнь, не такая, как в Северной Дакоте. По представлениям моего семейства
моя жизнь должна была сложиться следующим образом: мне предстояло обзавестись
собственной фермой, жениться на какой-нибудь из местных девчонок, наплодить кучу
ребятишек, по воскресеньям слушать, как пастор стращает прихожан адскими муками,
а по будням вкалывать в поле на благо какого-нибудь банка. При мысли о том, что
ничего другого нет и быть не может, внутри у меня все восставало. Какое-то чутье
подсказывало мне: где-то есть и другая жизнь, и я хотел получить свою долю от нее.
Я вырос в высоченного широкоплечего блондина с большими руками, которые
отлично управлялись с футбольным мячом - то, что мой рекламный агент
впоследствии именовал мужественной внешностью. Я играл в футбол - и неплохо, на
уроках скучал, а долгими зимними вечерами выступал на сцене местного
самодеятельного театра. Репертуар у нас был довольно обширный, как на английском,
так и на немецком, а я знал и тот и другой языки. Играл я в основном в викторианских
мелодрамах и исторических спектаклях и даже удостаивался хвалебных отзывов.
Девчонкам я нравился и считался завидным женихом. Но я очень старался никогда
никого из них не выделять и крутил с тремя-четырьмя одновременно.
Все мы росли патриотами, в наших краях это естественно: суровая природа обычно
прививает любовь к родной земле. О патриотизме не говорили много, не выставляли
напоказ, он просто был частью нашей жизни.
Дела у местной футбольной команды шли неплохо, и передо мной забрезжил путь
за пределы Северной Дакоты. Перед окончанием школы мне предложили стипендию
на обучение в университете штата Миннесота. Но я туда так и не попал. Вместо
университета на следующий же после выпуска день я отправился к вербовщику и
пошел добровольцем в пехоту. Ничего особенного. Точно так же поступили все парни
из моего класса. Был май сорок второго года.
Войну я закончил с Пятой дивизией в Италии, сполна хлебнув всех "прелестей"
жизни пехотинца. Дожди лили не переставая, нормального укрытия никогда не было, а
все наши вылазки происходили как на ладони у неуловимых немцев, засевших за
ближайшей высоткой с цейссовскими биноклями, потому что то и дело слышался
неизменный, леденящий кровь вой пикирующего "восемьдесят восьмого" ...
Мне постоянно было страшно, большую часть времени я валялся на земле,
уткнувшись мордой в грязь, под свист снарядов, и через несколько месяцев такой
жизни понял, что вернуться домой целым и невредимым мне не светит; не факт, что я
вообще вернусь. Здесь не было никаких сроков, как впоследствии во Вьетнаме; стрелки
просто торчали на рубежах до конца войны или пока их не убивали или не ранили так,
что они больше не могли оставаться в строю. Я смирился с этим и продолжал делать
то, что должен. Меня повысили до старшины и в конце концов дали "Бронзовую
Звезду" и три "Пурпурных Сердца", но медали и повышения никогда не волновали
меня так, как вопрос, где взять пару сухих носков.
Там у меня появился один приятель, некто Мартин Козоковски, отец которого был
режиссером какого-то захудалого театра в Нью-Йорке. Однажды вечером, когда мы
распивали на двоих бутылку дрянного красного вина и покуривали - к сигаретам я
тоже пристрастился на фронте, - я упомянул вскользь о своей актерской карьере в
Северной Дакоте, и он в приступе пьяной благожелательности ляпнул:
- Слушай, перебирайся после войны в Нью-Йорк, и мы с отцом в два счета
пристроим тебя на сцену.
Пустая фантазия, поскольку в тот миг ни один из нас не верил, что нам суждено
вернуться, но она запала мне в голову, тем более что впоследствии мы не раз
возвращались к этой теме, и вскоре, как иногда случается, мечта стала реальностью.
После Дня Победы я приехал в Нью-Йорк, и Козоковски-старший выбил для меня
несколько ролей, а я тем временем где только не подрабатывал, и любая из этих работ
почти ничем не отличалась от труда на ферме или на войне. В театральных кругах
было полно пылких интеллектуалок, которые не красили губы - в те времена это
было нечто сродни вызову обществу - и с легкостью приглашали тебя в гости, если
ты слушал их разглагольствования об Ануе и Пиранделло, а лучше всего в них было то,
что они не горели желанием немедля выскочить за тебя замуж и начать производить на
свет маленьких фермеров. Северная Дакота отходила все дальше и дальше, и я начал
задумываться, а принесла ли война вообще хоть какое-то облегчение.
Это, разумеется, была иллюзия. По ночам я иногда просыпался от воя "восемьдесят
восьмых", и живот у меня сводило от ужаса. Старая рана на икре начинала ныть, и я
вспоминал, как лежал навзничь в воронке от снаряда, весь в грязи, ожидая, когда
подействует морфин, и смотрел в небо, где звено серебристых "сандерболтов"
поблескивало на солнце коротковатыми крыльями. Каково это было - лежать на
земле и сходить с ума от зависти к парням на истребителях, которые парили там, в
своем безмятежном небе, а я истекал кровью, кое-как перевязанный индивидуальным
пакетом, и думал: ну, попадись мне только кто-нибудь из этих стервецов на земле, они
у меня попляшут...
Когда мистер Холмс начал свои опыты, он установил, насколько я силен, и
оказалось - такой силы никто никогда не видел и даже вообразить себе не мог.
Напрягшись, я мог поднять до сорока тонн. Пули, выпущенные из пулемета,
расплющивались о мою грудь. Бронебойные снаряды двадцатого калибра сбивали меня
с ног, но я тут же вскакивал опять, целый и невредимый. Ничего серьезнее двадцатки
на мне испробовать не рискнули, впрочем, я и не настаивал. Если бы в меня
выстрелили из настоящей пушки, а не из большого пулемета, от меня, возможно, и
мокрого места бы не осталось.
И все-таки даже у меня были свои пределы: через несколько часов таких опытов я
начинал уставать, слабел, и пули уже причиняли боль. Приходилось делать передышку.
Догадка Тахиона о биологическом силовом поле оказалась верной. Когда я
работал, оно окружало меня золотистым ореолом. Нельзя сказать, чтобы я управлял им
целиком и полностью: если кто-то неожиданно выстреливал мне в спину, силовое поле
само отражало пулю. Когда я уставал, сияние начинало тускнеть. Что произойдет, если
оно погаснет совсем? Эта мысль страшила меня, и я всегда заботился о том, чтобы
отдохнуть, когда нуждался в отдыхе.
Когда результаты были готовы, мистер Холмс вызвал меня к себе на квартиру на
Парк-авеню - огромную, занимавшую весь пятый этаж, однако жизнь текла лишь в
нескольких комнатах. Миссис Холмс умерла от рака поджелудочной железы еще в
сороковом, оставив ему дочь-школьницу.
Мистер Холмс угостил меня виски и сигаретой и спросил, что я думаю о фашизме.
Мне вспомнились все эти чванные офицеры-эсэсовцы и десантники люфтваффе, и я
задумался, как бы поступил с ними теперь, когда стал самым сильным человеком на
всей планете.
- Пожалуй, из меня вышел бы неплохой солдат, - сказал я.
Он скупо улыбнулся.
- А вы хотели бы снова стать солдатом, мистер Браун?
Я тут же понял, к чему он клонит. В мире жило зло. Возможно, мне удастся что-то
с этим сделать. И этот человек, который сидел по правую руку Франклина Делано
Рузвельта, который, в свою очередь, сидел по правую руку самого господа бога - по
моему разумению, - просил меня что-то с этим сделать.
Разумеется, я ответил утвердительно. Решение было принято за три секунды.
Мистер Холмс пожал мне руку. Потом задал еще один вопрос:
- А как бы вы отнеслись к тому, чтобы работать с цветным?
Я пожал плечами. Он улыбнулся:
- Превосходно. В таком случае вам предстоит познакомиться с духом Джетбоя.
Должно быть, я вытаращил глаза. Его улыбка стала чуть шире.
- Вообще-то его зовут Эрл Сэндерсон. Неплохой парень.
Как ни странно, это имя было мне знакомо.
- Тот самый Сэндерсон, что играл за "Рутгерс"? Первоклассный спортсмен.
Мистер Холмс, похоже, поразился - наверное, спорт его не очень интересовал.
- О, - сказал он. - Думаю, вам предстоит узнать его несколько с другой
стороны.
Эрл Сэндерсон-младший родился в кругу, совершенно отличном от моего, - в
Гарлеме, Нью-Йорк. Он был на одиннадцать лет меня старше, и я, пожалуй, так до него
и не дорос.
Эрл-старший служил проводником на железной дороге - обладатель хороших
мозгов, выучившийся всему самостоятельно, горячий поклонник Фредерика Дугласса
и Дюбуа . Он был одним из основателей движения "Ниагара", которое впоследствии
переросло в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, и
одним из последних вступил в "Братство проводников спальных вагонов". В бурлящем
Гарлеме того времени он чувствовал себя как рыба в воде.
Эрл-младший в юности подавал большие надежды, и его отец советовал сыну не
растратить этот капитал. В школе парень добился исключительных успехов в учении и
спорте, а когда в тысяча девятьсот тридцатом следом за Полем Робсоном поступил в
"Рутгерс", то несколько университетов сразу предложили ему стипендии.
На втором курсе колледжа он вступил в коммунистическую партию. Позже, когда я
узнал его получше, он дал мне понять, что это был единственный разумный выход.
- Великая депрессия только набирала обороты, - говорил он. - Копы
отстреливали организаторов профсоюзов по всей стране, а белые нюхнули, каково
быть такими же бедняками, как и цветные. Из России в то время приходили
кинохроники о фабриках, работающих на полную мощность, а здесь, в Штатах, все
фабрики позакрывались, а рабочие голодали. Я считал, что революция - лишь дело
времени. Коммунисты были единственными в профсоюзах, кто боролся за равенство.
У них был лозунг "Черные и белые за общее дело", и он казался мне справедливым. Им
было плевать, какого цвета у тебя кожа, - они смотрели тебе в глаза и называли
товарищем. И это было здорово.
В тридцать первом у него были причины, чтобы вступить в компартию. Позже все
эти причины обернулись против нас.
Я не знаю точно, почему Эрл Сэндерсон женился на Лилиан, но хорошо понимаю,
почему девчонка столько лет бегала за Эрлом.
Лилиан Эббот познакомилась с Эрлом, когда он был в предпоследнем классе
школы. С их первой встречи она проводила с ним каждую свободную минуту.
Покупала у него газеты, тратила свои карманные деньги на билеты в театры, посещала
радикальные митинги, болела за него на спортивных соревнованиях. В компартию она
вступила через месяц после него. А спустя несколько недель после того, как он,
получив диплом, покинул "Рутгерс", они поженились.
- Я просто не оставила Эрлу другого выбора, - говорила она. - Единственный
способ заставить меня молчать обо всем этом - жениться на мне.
Разумеется, ни один из них не понимал, во что ввязывается. Эрла занимали дела
куда более важные, чем он сам, революция, которая, как он считал, была неминуема; к
тому же, возможно, он думал, что Лилиан заслуживает немного счастья в это нелегкое
время. Его "да" ничего ему не стоило.
Два месяца спустя после свадьбы Эрл сел на пароход, отплывающий в Советский
Союз, и на год отправился в университет имени Ленина учиться быть настоящим
деятелем Коминтерна. Лилиан осталась дома, работала в лавке своей матери и
прилежно ходила на заседания партии, которые в отсутствие Эрла несколько утратили
для нее свой интерес. Так она училась, хотя и без особого энтузиазма, быть женой
революционера.
Проведя год в России, Эрл отправился в Колумбийский университет обучаться
юриспруденции. Лилиан содержала его, пока он не получил диплом и не устроился на
работу адвокатом у Азы Филипа Рэндольфа в "Братстве проводников спальных
вагонов" - одном из самых радикальных профсоюзов Америки. Эрл-старший, должно
быть, очень им гордился.
Великая депрессия пошла на спад, и приверженность Эрла компартии ослабла -
возможно, революция все-таки не была столь уж неизбежна. Стачка рабочих
"Дженерал моторс" заставила правительство пойти на уступки Конгрессу
производственных профсоюзов - пока Эрл в России учился быть революционером. В
тысяча девятьсот тридцать восьмом Братство добилось признания "Пульман компани",
и Рэндольф наконец начал выплачивать Эрлу жалованье - все эти годы он работал
бесплатно. Профсоюз и Рэндольф занимали почти все время Эрла, и на митинги его
почти не оставалось.
Когда Советский Союз подписал пакт с Германией, Эрл со злости вышел из
компартии. Соглашения с фашистами были не в его духе.
Эрл рассказал мне, что после Перл-Харбора, когда начался набор рабочей силы на
оборонные заводы, для белых Депрессия закончилась, но из черных работу получили
очень немногие. Чаша терпения Рэндольфа и его сторонников наконец переполнилась.
Рэндольф пригрозил стачкой железнодорожников - прямо в разгар войны - в
сочетании с маршем на Вашингтон. Франклин Делано Рузвельт послал своего
миротворца, Арчибальда Холмса, выработать какое-то соглашение. Оно вылилось в
Приказ президента за номером 8802, в котором правительственным подрядчикам
запрещалось проводить дискриминацию по расовому признаку. То был один из
поворо
...Поділитися у соцмережах
