Жанр: Триллер
Невинный, или особые отношения
...тво в росте обернулось
недостатком. Отто вбуравливался в него, и он вдруг понял зачем. Рука немца шарила у него
между ног, она нащупала его яички и сомкнулась на них Вот так же он вцепился Марии в
горло. В глазах Леонарда вспыхнула красная охра, потом он услышал свой крик. Назвать это
болью значило ничего не сказать. Все его сознание слилось в одном жутком, бешеном вихре.
Он сделает что угодно, отдаст все, лишь бы освободиться - или умереть. Он скрючился, и его
голова оказалась вровень с головой Отто, его щека скользнула по колючей щеке немца, и он
повернулся, открыл рот и изо всей силы укусил Отто в лицо. Это не было приемом. В агонии он
сжимал челюсти, пока его зубы не встретились и рот не наполнился. Раздался рев, который не
мог быть его собственным. Боль ослабла. Отто выдирался прочь. Он отпустил его и выплюнул
что-то, по консистенции похожее на непрожеванный кусок апельсина. Вкуса он не чувствовал.
Отто выл. Сквозь его щеку был виден желтый коренной зуб. И кровь - кто бы подумал, что в
лице может быть столько крови? Отто наступал снова. Леонард понимал, что теперь ему уже не
спастись. Отто наступал, по его лицу лилась кровь, и было еще что-то черное, оно надвигалось
сзади и сверху, на самом краю его поля зрения. Чтобы защититься и от этого, Леонард поднял
правую руку, и время затормозилось, когда его пальцы сомкнулись на чем-то холодном. Он не
мог помешать его движению, он мог только взяться за него и вложить свою лепту, помочь ему
двигаться вниз, и оно пошло вниз, несокрушимая мощь в форме железной ступни, рухнуло вниз
как правосудие, с его рукой на нем и рукой Марии, всей тяжестью правого суда, железная нога
обрушилась на череп Отто большим пальцем вперед и проломила его, и ушла вглубь, свалив
его на пол. Он упал без единого звука, лицом вниз, и больше не шевелился.
Сапожная колодка торчала у него из головы, и весь город хранил тишину.
17
После помолвки влюбленные, не ложась, проговорили всю ночь. Так он пытался
изобразить дело через два часа после рассвета, когда стоял в очереди, дожидаясь автобуса в
Рудов. Ему нужно было отыскать в событиях какую-нибудь последовательность, разумную
связь. Одно должно следовать за другим. Он влез в автобус и нашел свободное место. Его губы
двигались, беззвучно складывая слова.
Он нашел место и сел. После ночной драки он чистил зубы десять минут подряд. Потом
они накрыли тело одеялом. А может быть, сначала спрятали тело под одеялом, а потом он
пошел в ванную и чистил зубы десять минут подряд. Или все двадцать. Его щетка валялась на
полу, среди осколков, под сорванной полочкой. Паста упала в раковину. Пьяный сломал
полочку, и паста упала в раковину. Паста знала, что она понадобится, щетка - нет. Паста была
умнее, она лучше соображала...
Они так и не смогли, не осмелились вынуть колодку. Она торчала под одеялом. Мария
засмеялась. Она была еще там. Они накрыли колодку, но она была еще там. Живые идут на
работу, а те, кто с колодкой, лежат под одеялом. Пока они ехали по Хазенхайде, автобус
понемногу наполнялся. Остались только стоячие места. Потом водитель стал объявлять, что
мест вообще нет. Это почему-то утешало, приятно было слышать, что больше никто не войдет.
Значит, пока им ничто не грозит. По дороге на юг, против основного потока людей в этот час,
автобус начал пустеть. Когда они добрались до Рудова, в салоне остался один Леонард, на
самом виду среди голых сидений.
Он пошел давно знакомым путем. Кругом строили больше, чем ему помнилось. Он не
ходил тут со вчерашнего дня. Вчера утром он еще не был помолвлен. Они взяли с кровати
одеяло и накрыли его. Не из уважения - при чем тут вообще уважение. Просто им надо было
избавить себя от этого зрелища. Иначе они не могли бы думать. Он хотел вынуть колодку.
Может, из уважения. Или чтобы скрыть то, что они сделали. Он стал на колени и взялся за нее.
Она подалась под его рукой, как палка в густой грязи. Вот почему он не смог ее вынуть. А что
потом - вытирать ее, мыть в ванной под краном?
Они хотели спрятать все, и получилось глупо: изношенный ботинок с одного конца, с
другого торчит что-то странное, натягивая одеяло, забирая на себя то, что должно было
достаться ботинку. Мария начала смеяться, зашлась в истерическом смехе, полном ужаса. Он
не мог присоединиться к ней. Она не искала его взгляда, как обычно делают смеющиеся. Она
была одна. И перестать она тоже не пыталась. Попробуй она перестать, смех перешел бы в
плач. Он мог бы присоединиться, но не рискнул. Тогда все вышло бы из-под контроля. В кино,
когда женщины смеялись таким смехом, полагалось дать им сильную пощечину. Тогда они
затихали, осознавая правду, затем начинали плакать, а вы утешали их. Но он слишком устал.
Это могло вызвать жалобы, или ругань в его адрес, или даже ответный удар. Все могло
случиться. Уже случилось. До или после одеяла он чистил зубы. Одной щетки было мало, она
оказалась неэффективной. Он попросил Марию принести зубочистки. Только тогда ему удалось
выковырять то, что застряло между резцом и клыком. Его не стошнило. Он думал о Тотнеме и
воскресном обеде, как они с отцом орудуют зубочистками, пока не подали пудинг. Мать
никогда ими не пользовалась. Женщины как-то умеют обходиться. Он не проглотил тот
кусочек, не пополнил списка своих преступлений. Хоть и маленький, но плюс. Он смыл его под
краном - что-то бледно-розовое и крохотное, почти незаметное, а потом сплюнул, один раз,
другой, и прополоскал рот.
Потом они выпили. Или он уже выпил перед тем, как попробовать вынуть колодку. Вино
кончилось, все хорошее мозельское ушло на юбку. Остался только джин из "Наафи". Ни льда,
ни лимона, ни тоника. Он нашел его в спальне. Она вешала одежду обратно. Не изгаженную,
еще один плюс.
Она сказала, где мой! И он отдал ей стакан, а сам пошел за другим. Он стоял у стола,
наливая джин, пытаясь не смотреть, но посмотрел. Оно сдвинулось. Теперь были видны два
ботинка и черный носок. Они не переворачивали его, не проверяли, действительно ли он умер.
Леонард поглядел на одеяло, стараясь уловить признаки дыхания. Кажется, оно шевельнулось.
Была ли то дрожь, правда ли оно едва заметно поднялось и опустилось? А если так, хорошо это
или плохо? Тогда им придется вызвать "скорую помощь", и они не успеют все обсудить,
решить, что надо рассказывать. Или надо попробовать убить его снова. Он следил за одеялом, и
ему чудилось, что оно шевелится.
Он взял свой стакан в спальню и сказал ей. Она не хотела выходить и смотреть. Она ему
не верила. Она уже все решила. Он мертв. Вся одежда висела как положено, Мария закрыла
гардероб. Она вышла в дверь за сигаретами, но он знал, что она идет посмотреть. Вернувшись,
она сказала, что не нашла их. Они сели на постель и выпили джина.
Сев, он почувствовал боль в яичках. Болело и ухо, и ключица. Кто-нибудь должен его
осмотреть. Но им надо поговорить, а для этого надо подумать. А чтобы сделать это, надо
выпить и посидеть, но это больно, и ухо болит. Ему нужно было вырваться из этих слишком
быстрых, слишком плотных кругов. И он выпил джин. Он смотрел, как она смотрит в пол перед
собой. Она была прекрасна, он знал это, но не чувствовал. Ее красота не действовала на него
так, как ему хотелось. Он хотел ощутить нежность к ней, и чтобы она вспомнила, как она
относится к нему. Тогда они смогут бороться вместе и решат, что им сказать полиции. Но,
глядя на нее, он не чувствовал ничего. Он тронул ее за руку, но она не подняла глаз.
Они должны сговориться, иначе им не поверят. Полицейские увидят ее красоту,
возможно, даже почувствуют. Он сам всего лишь помнил о ней. А если они ее почувствуют,
тогда они смогут понять, и это будет спасением. Это была самозащита, скажет она, и все
обойдется.
Он убрал свою руку с ее и спросил, что мы скажем полиции?
Она не ответила, даже не подняла глаз. Может быть, он и не спрашивал. Он хотел, но не
услышал своих слов. Или не помнил, что слышал.
Он шел мимо лачуг беженцев. Идти было больно. Его ключица болела, только когда он
поднимал руку, ухо - когда он до него дотрагивался, но яички болели, когда он садился или
при ходьбе. Надо отойти от лачуг подальше, тогда он остановится передохнуть! Он увидел
мальчугана с рыжими волосами - у макушки они были морковного цвета. Короткие штаны,
расцарапанные коленки. Похоже, задиристый мальчишка. В Англии таких полно. Леонард
часто видел его по пути на работу или обратно. Но они ни разу не перемолвились словом, даже
не помахали друг другу. Просто смотрели, как будто были знакомы в предыдущей жизни.
Сегодня, надеясь вызвать этим удачу, Леонард поднял руку в знак приветствия и слегка
улыбнулся. Поднимать руку было больно. Мальчик не посочувствовал бы ему, если бы знал, он
продолжал смотреть на Леонарда в упор. Взрослый нарушил правила.
Леонард зашел за угол и стал, прислонясь к дереву.
Неподалеку строили многоквартирный дом. Скоро здесь вырастет настоящий город. И
местные жители забудут, как все это выглядело раньше. Когда он вернется, он сможет
рассказать им. Тут никогда не было особенно красиво, скажет он. Поэтому все нормально. Все
хорошо. Кроме мыслей, которые крутятся и крутятся в голове.
Он ничего не мог сделать. Он снова тронул ее за руку, или это был первый раз. Он
повторил вопрос или задал его в первый раз, позаботясь о том, чтобы теперь слова
действительно прозвучали.
Я знаю, сказала она, что означало, Я тоже об этом думаю, я разделяю твое беспокойство.
А может быть, Ты уже спрашивал, и я тебя слышала. А может, Я только что тебе ответила.
Чтобы не прекращать разговора, он сказал, Это была самозащита, это была самозащита.
Она вздохнула. Потом сказала, Они его знают. Да, сказал он. Поэтому они поймут.
Она выпалила одним духом, Он им нравился, они считали его героем войны, он им что-то
наплел. Они думали, он спился из-за войны. Пьяница, который заслуживает прощения.
Свободные от службы иногда угощали его пивом. И еще они думали, что он спился из-за меня.
Они сказали мне это как-то раз, когда я вызвала их сюда. Я хотела, чтобы меня защитили, а они
сказали, ты ведь сама его довела.
Он встал с кровати, чтобы унять боль. Ему хотелось джина. Он хотел принести оттуда
бутылку. Найти сигареты. В пачке еще оставались три штуки, но ходить было больно. А вдруг
он пойдет туда и снова увидит, что оно изменило положение?
Он стал у шкафа и сказал, Это только те, что из здешнего участка, Ordnungspolizei. А нам
придется говорить с Kriminalpolizei, они из другой организации. Он произносил эти слова, но,
конечно, не было никаких преступников, никакого преступления, это была самозащита. Она
сказала, Но местных все равно вызовут. Иначе нельзя, это их район.
Так что же, повторил он. Что мы им скажем?
Она покачала головой. Он подумал, она хочет сказать, что не знает. Но она имела в виду
совсем другое. Тогда была еще только половина третьего, а она уже имела в виду совсем
другое.
Шагая привычной дорогой, он мог притвориться, что ничего не случилось. Он идет на
работу, вот и все. Он спустится в туннель, он с нетерпением ждал этого момента. Ночью он
все-таки вышел за джином. Сигарет нигде не было. Он посмотрел на торчащие из-под одеяла
ботинки. Они высунулись еще дальше, в этом не было сомнения. Теперь он видел оба носка и
часть голой ноги с редкими волосками. Он поскорей вернулся в спальню и сказал ей, но она не
подняла глаз. Она скрестила руки на груди и смотрела в стену. Он закрыл дверь и налил им
обоим джина. Глотая, он думал о "Наафи".
Знаешь что, сказал он. Мы вызовем британскую военную полицию. Или американцев. Я
же в их ведении, мне полагается это сделать.
Она разъединила было руки, потом снова вернулась в прежнюю позу. Дело касается меня,
сказала она. Немецкую полицию поставят в известность.
Он все еще стоял. И ответил, Я скажу, что я один виноват. Безумное предложение. Она не
улыбнулась, ее голос не потеплел. Она сказала, Ты очень добр, спасибо. Но он немец, и это моя
квартира, и он был моим мужем. Они обязательно сообщат немецкой полиции.
Он был рад, что она не согласилась. Он сказал, Такмы ничего не решим. Пусть они
считают его героем войны, но они знают, что он бил тебя, что он пил, ревновал, и почему они
должны верить его словам, а не нашим, и если бы мы захотели его убить, мы не стали бы
проламывать ему голову, а потом звать полицию.
Она сказала, Почему бы и нет, если мы надеялись, что это сойдет нам с рук? И когда он не
ответил, потому что не понял, она сказала, Totschlag, вот как они это назовут.
Непредумышленное убийство.
Он приближался к часовым. Сегодня у ворот дежурили Джейк и Гови. Они встретили его
по-приятельски и пошутили насчет его распухшего уха. Но пропуск тем не менее пришлось
показать. В этом смысле со вчерашнего дня ничего не изменилось. Значит, все не так уж плохо.
Он двинулся дальше, мимо будки часового, по дороге, обычный маршрут. По пути в свою
комнату он никого не встретил.
На его двери висела записка от Гласса. Встретимся в столовой в 13.00. Комната была в
том виде, в каком он ее оставил: рабочий стол, паяльники, омметры, вольтметры, приборы для
проверки ламп, мотки провода, коробки с запасными деталями, сломанный зонтик, который он
собирался починить. Все это были его вещи, его работа, вот чем , он занимался на самом деле,
законно и открыто. Вернее, открыто с одной точки зрения и тайно с другой, законно не во всех
смыслах. С некоторыми определениями законности они были на ножах, некоторые определения
им приходилось волей-неволей игнорировать. Я должен перестать, подумал он, мне надо
успокоиться.
Убийство, сказала она. Ему пришлось пойти и сесть на постель, хотя сидеть было больно.
Это звучало хуже, чем случайная смерть. Убийство. Это звучало хуже. Это примерно
соответствовало тому, что лежало в соседней комнате.
Он попробовал начать с другого конца. Вот что, сказал он. Мне надо к врачу, сейчас же.
Она спросила сквозь зевок, Тебе правда так плохо? Еще одна вещь, о которой она не
хотела думать.
Он сказал, Врач должен посмотреть мою ключицу и ухо. Про яички он не упомянул. Они
болели по-прежнему. Но он не хотел, чтобы врач осматривал их, сдавливал и просил его
покашлять. Он поежился, не вставая с места, и сказал, Я должен пойти. Неужели ты не
понимаешь, так мы докажем, что это была самозащита. Я должен пойти, пока все
по-настоящему плохо, чтобы они могли сделать фотографии.
Но только не моих яичек, подумал он.
А она ответила, Про ту дырку у него на лице ты тоже скажешь, что это была самозащита?
Тогда, сидя на постели, он чуть не потерял сознание.
Он прошел по коридору к питьевому фонтанчику. Ему хотелось ополоснуть лицо. Идя
мимо кабинета Гласса, он проверил дверь. Закрыто, еще один плюс. Он был способен помахать
мальчишке и поздороваться с часовыми, но не говорить с Глассом. Он взял несколько ламп и
кое-какие принадлежности в своей собственной комнате и запер ее. Со вчерашнего дня
осталось кое-что закончить. Работа поможет ему успокоиться. Вдобавок ему нужен был повод,
чтобы спуститься в туннель и забрать то, что необходимо забрать.
Если ты пойдешь к врачу, сказала она, ему все станет известно, а это означает полицию.
Он сказал, Зато у нас будет доказательство драки, серьезной драки. Он разорвал бы меня в
клочья.
Конечно, сказала она.. Доказательство самозащиты, но как насчет той дырки?
Что ж, сказал он. Ты объяснишь им, почему мне пришлось это сделать.
Но я и сама не знаю, сказала она. Объясни мне, почему ты так его укусил?
Он сказал, Ты что, не видела? Не видела, что он делая?
Она покачала головой, и он объяснил ей. А когда закончил, она сказала, Я ничего не
видела. Вы были слишком близко друг к другу.
Это правда, сказал он.
Она отпила немного джина и спросила, Тебе было так больно, что ты прокусил ему щеку
насквозь?
Да, конечно, сказал он. Ты должна будешь сказать, что все видела. Это очень важно.
Она сказала, Но ты же говорил, что нам ни к чему лгать, что мы не сделали ничего
плохого, что нам нечего скрывать от них.
Разве я это говорил? ответил он. Вообще-то да, мы не сделали ничего плохого, но нам
нужно, чтобы они поверили в это, мы должны правильно все рассказать.
Ах вот как, сказала она. Ах вот оно что, если мы должны лгать, если мы должны
притворяться, то нам нужно сделать это правильно. И она разняла скрещенные руки и
посмотрела на него.
В подвале он прошел мимо кучи, наваленной до самого потолка. Говорили, что на ее
темной стороне иногда вырастают грибы, но сам он этого не видел. И не хотел бы увидеть
сейчас. Он стоял у края шахты, теперь ему было лучше. Шум генераторов, яркие голые
лампочки у входа в туннель, тусклые здесь, наверху, уползающие вниз кабели и провода,
вентиляция, система охлаждения. Система, подумал он, нам нужна система. Он предъявил
пропуск и сказал охраннику, что заберет снизу кое-какие вещи и ему понадобится подъемник.
"Хорошо, сэр", - ответил тот.
Старый железный трап был давно убран. Теперь вниз спускались по спиральной лестнице
в полтора витка, идущей вдоль стен ямы. Они ничего не упускают из виду, подумал он, эти
американцы. Они хотят все сделать простым и доступным. Они заботятся о тебе. Эта легкая
удобная лестница со ступеньками, на которых не поскользнешься, и железными цепями вместо
перил, автоматы с кока-колой в коридорах, мясо и шоколадное молоко в столовой. Он видел,
как взрослые люди пьют шоколадное молоко. Англичане оставили бы вертикальный трап,
потому что секретная операция предполагает трудности. Американцы не забывали слушать
"Heartbreak Hotel" и "Tutti Frutti" и играть в софтбол на площадке у склада, взрослые люди с
усами от шоколадного молока, играющие в мячик. Они невинны. Разве можно скрывать от них
что-нибудь? Он ничего не разузнал для Макнамй, даже не пытался по-настоящему. Это тоже
плюс.
Спускаться по лестнице было больно. Хорошо, что он наконец добрался до конца. Он
ничего не выяснил о методе Нельсона, о том, как отделять эхо понятного текста от
кодированного сообщения. У них остались эти секреты, а также шоколадное молоко. Он не
узнал ничего. Хотя и пробовал заглянуть в несколько комнат. Он не лгал Макнамй, но он
ничего не украл, так что сейчас не было нужды лгать Глассу.
Она повторила, Если мы собираемся лгать... И оставила фразу незавершенной, теперь
была его очередь.
Он сказал, Нам надо действовать вместе, надо договориться. Они посадят нас в разные
комнаты и будут искать противоречия. Потом он остановился и сказал, Номы даже не можем
ничего толком соврать. Что мы им скажем - что он поскользнулся в ванной?
Знаю, сказала она. Знаю, разумея под этим, Ты прав, так сделай лее неизбежный вывод.
Но он застыл на месте. Он сидел и думал, что надо бы встать. Потом подлил себе джина. Этот
тепловатый напиток почему-то совсем не пьянил.
В туннеле стояла бархатистая темнота, процеженная сквозь кондиционеры, и рукотворная
тишина, и все вокруг говорило ему о профессионализме, сноровке, благоразумии. Он держал в
руке лампы, он шел работать. Он двинулся по старой узкоколейке, по которой раньше вывозили
землю.
Ты слишком много пьешь, сказала она. Нам надо думать. Он допил чашку, чтобы можно
было поставить ее на простыню. С закрытыми глазами ему лучше думалось. И ухо болело
меньше.
Я скажу тебе еще кое-что, продолжала она. Ты слушаешь? Не засыпай. В Rathaus, в
городском Совете, знают, что он претендовал на эту квартиру. У них есть письма, есть все
бумаги.
Он сказал, Ну и что? Ты же говорила, что его притязания незаконны.
Es macht nichts (это неважно), сказала она. Он подавал жалобу, у нас была причина для
ссоры.
Ты имеешь в виду мотив, сказал он. Ты хочешь сказать, что это посчитают нашим
мотивом? Разве мы похожи на людей, которые решают жилищные проблемы таким способом?
Кто знает, сказала она. Здесь трудно найти жилье. В Берлине убивали и за меньшее.
Из этого получается, сказал он, что у него были претензии и он пришел сюда драться, и
это была самозащита.
Когда ей казалось, что они зашли в тупик, она опять складывала руки на груди. Она
ответила, На работе майор однажды рассказывал о непредумышленном убийстве - тогда я и
услышала, как это звучит по-английски. По его словам, оно произошло за год до того, как я
начала работать здесь. Один механик из мастерских, с немецким гражданством, подрался в
закусочной с другим и убил его. Он ударил его по голове пивной бутылкой, и тот умер. Он был
пьян и зол, но он не хотел убивать. Он очень расстроился, когда понял, что он наделал.
И что с ним случилось?
Его посадили в тюрьму на пять лет. Наверное, он еще там.
В туннеле шел обычный рабочий день. Никто не слонялся без дела, все трудились,
машины и люди. Этот порядок успокаивал, хорошо, если бы и мир наверху был таким. Он
остановился и посмотрел. На огнетушителе, мимо которого он проходил, белела карточка,
удостоверяющая, что еженедельная проверка была проведена вчера в 10.30. Тут же стояли
инициалы исполнителя, его рабочий телефон, дата следующей проверки. Все безупречно.
Рядом висел телефонный аппарат, около него список номеров: дежурный офицер, охрана,
пожарные, комната записи, камера прослушивания. Вот этот пучок проводов, скрепленных
вместе блестящей новой заколкой, как волосы маленькой девочки, шел от усилителей в комнату
записи. Эти провода тянулись в камеру прослушивания, по этой трубе бежала вода для
охлаждения электроники, эти трубы служили для вентиляции, этот провод относился к системе
аварийной сигнализации, зонд этого датчика уходил глубоко в окружающую почву. Он
протянул руку и дотронулся до них. Все они работали, он любил их все.
Он открыл глаза. Молчание длилось уже минут пять. Если не двадцать. Он открыл глаза и
заговорил. Но это ведь не драка в закусочной, сказал он. Он напал на меня, он мог меня убить.
Он остановился и вспомнил. Сначала он напал на тебя, схватил тебя за горло. Он совсем забыл
о ее горле. Дам посмотреть, сказал он. Не болит? Вся ее шея до самого подбородка была в
красных отметинах. А он и забыл про это.
Только глотать больно, сказала она.
Вот видишь, сказал он. Ты должна пойти со мной к врачу. Вот что мы им расскажем, и это
будет правда, так оно и было. Он мог тебя задушить.
Да, подумал он. Но я ему не позволил.
Уже четыре часа, сказала она. Ни один врач нас не примет. И даже если бы принял, пойми
ты. Она остановилась и снова разжала руки. Пойми, я все время думаю о полиции и о том, что
они увидят, когда придут сюда.
Мы снимем одеяло заранее, сказал он.
Одеяло тут ни при чем, сказала она. Пойми, что они увидят. Изуродованный труп.
Не говори так, сказал он.
Проломленный череп, сказала она, и дыра в щеке. А у нас что? Красное ухо, синяки на
шее?
И мои яички, подумал он, но не произнес ни слова.
Несколько человек возились с усилителями. Достаточно было кивнуть им. Потом он
остановился в конце узкоколейки. Здесь был стол, а под ним, в точности как ему помнилось,
стояли они. Но их лучше взять на обратном пути. Сначала надо закончить работу, это поможет
ему. Мало того. Он хотел работать, ему необходимо было держаться. Он миновал
герметические двери камеры прослушивания. Там тоже были двое, люди, с которыми он всегда
здоровался, хотя и не знал их по именам. Один сидел в наушниках, другой что-то записывал.
Они улыбнулись ему. Говорить здесь не полагалось, разве что в крайнем случае, шепотом. Тот,
что записывал, показал на его распухшее ухо и скорчил гримасу.
В одном из двух магнитофонов, который сейчас не работал, надо было заменить лампу.
Он сел и неторопливо отвинтил заднюю крышку. Этим он занимался бы, если бы ничего не
случилось. Он не хотел спешить. Заменив лампу, он еще поковырялся внутри, проверяя
соединения и пайку в схеме включения по сигналу. Привинтив крышку на место, он остался
сидеть, притворяясь, что думает.
Кажется, он заснул. Он лежал на спине, свет горел, он был полностью одет и ровным
счетом ничего не помнил. Затем вспомнил. Она трясла его за руку, и он сел.
Она сказала, Ты не можешь заснуть и бросить все на меня.
Память возвращалась к нему. Он сказал, Что бы я ни предложил, ты ни с чем не согласна.
Предлагай сама.
Я не хочу говорить тебе, сказала она. Хочу, чтобы ты понял сам.
Что я должен понять? спросил он.
В первый раз за эти часы она встала. Положила руку себе на горло и сказала, Они не
поверят насчет самозащиты. Никто не поверит. Если мы вызовем их, нас посадят в тюрьму.
Он искал бутылку с джином, но ее не было на прежнем месте. Должно быть, она ее
убрала, и хорошо сделала, потому что его вдруг замутило. Он сказал, Вовсе не обязательно. Но
сам он так не думал, она была права, их посадят в тюрьму, в немецкую тюрьму.
Что ж, отозвалась она, я скажу это. Кто-то должен сказать, почему бы не я? Нам нельзя
вызывать их, нельзя ни о чем заявлять. Мы унесем его отсюда и спрячем так, чтобы никто не
нашел. О боже, сказал он.
А если его когда-нибудь найдут, сказала она, придут сюда и скажут мне, я отвечу, да, это
очень печально, но он был пьяницей и героем войны, так что в этом нет ничего удивительного.
О боже, сказал он, и потом, Если увидят, как мы его отсюда выносим, тогда нам конец,
это будет выглядеть как убийство. Убийство.
Правильно, сказала она. Надо сделать все незаметно. И села рядом с ним. Мы должны
справиться вместе, сказал он. Она кивнула, и они взялись за руки и некоторое время молчали.
Вечно сидеть здесь было нельзя. Он должен был покинуть уютную камеру прослушивания. Он
кивнул работникам, вышел через двойные двери и старательно сглотнул: уши закладывало при
смене давления на более низкое. Затем опустился на колени около стола. Там стояли два
пустых ящика. Он решил взять оба. В каждый умещались по два больших магнитофона
"Ампекс" вместе в запасными деталями, микрофонами, пленкой и проводами. Ящики были
черные, с укрепленным каркасом, удобными защелкивающимися замками и парой холщовых
лямок, которые охватывали их целиком и застегивались для большей надежности. Он раскрыл
один. Ни внутри, ни снаружи не было никаких надписей, армейских кодов или знака
изготовителя. Вместо ручек тоже были
...Поділитися у соцмережах
