Жанр: Триллер
Невинный, или особые отношения
... но это потребовало бы объяснений. Неподалеку, у
прилавка с газетами, Леонард заметил дежурного в форме военной полиции, со сложенными за
спиной руками и задранным подбородком. У входа на паспортный контроль стояли обычные
полицейские. Кто из них выведет его из очереди?
Почувствовав прикосновение к своему плечу, он вздрогнул и обернулся чересчур быстро.
Это пришла Мария. Она была в одежде, которой он никогда раньше на ней не видел. Ее новый
летний костюм состоял из юбки в цветочек с широким ремнем и белой блузки с пышными
рукавами и глубоким вырезом. Она надела бусы из фальшивого жемчуга - он и не знал, что у
нее такие есть. Судя по ее виду, она хорошо выспалась. От нее пахло новыми духами. Они
поцеловались, и она вложила свою руку в его. Ее рука была гладкой и прохладной. К нему
словно вернулось нечто легкое и простое- по крайней мере, тень этого. Может быть, вскоре
его чувство к ней возродится. Уехав, он начнет скучать по Марии и постепенно отделять ее от
памяти о том фартуке, терпеливом заворачивании и смазывании краев клеем.
-Ты прекрасно выглядишь, - сказал он.
- Мне лучше. А ты как - все бессонница?
Ее вопрос был неосторожен. Ведь кругом люди. Он подвинул чемоданы на свободное
место, образовавшееся за беженцами.
- Нет, - ответил он и сжал ее руку. Настоящие жених и невеста, ничего не скажешь. -
Мне нравится эта блузка, - добавил он. - Недавно купила?
Она отступила назад, чтобы он посмотрел. Даже в волосах у нее была новая заколка, на
этот раз желто-голубая, еще более детская, чем обычно.
- Решила себя побаловать. А как тебе юбка? - Она слегка повернулась для него. Она
была довольна, возбуждена. Французы смотрели на нее. Кто-то позади присвистнул в знак
восхищения.
Когда она подошла ближе, он сказал:
- Ты просто красавица. - Он знал, что говорит правду. Если он будет повторять это,
пусть даже про себя, он почувствует, что это действительно так.
- Сколько людей, - сказала она. - Если бы сюда явился Боб Гласе, он бы придумал,
как пропихнуть тебя без очереди.
Он предпочел пропустить это мимо ушей. На ней было кольцо, подаренное в день
помолвки. Если они будут вести себя так, как того требует их положение, все остальное
устроится само собой. Все станет по-прежнему. Пока никто за ними не пришел. Держась за
руки, они медленно подвигались к стойке с контролером.
- Ты сообщил родителям? - сказала она.
- О чем?
- О нашей помолвке, конечно.
Он собирался. Хотел написать им на следующий день после вечеринки.
- Скажу, когда приеду домой.
Сначала ему надо будет снова поверить в это самому. Вернуться к тому моменту, когда
они поднимались после ужина в ее квартиру, или к тому, когда ее слова достигали его точно
серебряные капельки, падавшие в замедленном темпе, прежде чем он мог уловить их смысл.
- Ты подала заявление об уходе? - спросил он.
Ее смех, казалось, прикрывал легкое замешательство.
- Да, и майор был очень недоволен. Кто теперь будет варить мне яйца? Кому я доверю
нарезку солдатиков?
Они посмеялись. Как всякая молодая пара, они шутили, потому что им предстояло
расставание.
- Знаешь, - сказала она, - он пытался меня отговорить.
- А ты что?
Она пошевелила в воздухе пальцем с обручальным кольцом. Потом сказала с шаловливой
серьезностью:
- Я обещала ему подумать.
Они приблизились к стойке только спустя полчаса. Они были уже рядом с ней и все еще
держались за руки. После паузы он сказал:
- Не понимаю, почему мы до сих пор ничего не услышали.
- Значит, и не услышим, - немедленно откликнулась она.
Опять наступило молчание. Контроль проходила семья беженцев со всеми их коробками и
узлами. Мария сказала:
- Что ты собираешься делать? Где жить?
- Не знаю, - ответил он голосом киногероя. - У тебя или у меня.
Она громко рассмеялась. В ее поведении сквозило что-то неуправляемое. Британский
чиновник, проверяющий документы, поднял глаза. Мария была чересчур свободна, почти
развязна в своих движениях - возможно, от радости. Французы давно перестали говорить друг
с другом. Леонард не знал отчего - может быть, оттого, что все они наблюдали за ней.
Поднимая чемоданы на весы, он думал, что действительно любит ее. Они оказались легкими -
оба вместе не потянули и тридцати пяти фунтов. Когда его билет был зарегистрирован, они с
Марией прошли в кафетерий. Здесь тоже была очередь, и занимать ее уже не имело смысла.
Осталось всего минут десять.
Они сели за пластиковый столик, заставленный грязными чашками из-под чая и
тарелками со следами желтого крема, которые кто-то использовал как пепельницы. Она
придвинула стул поближе к нему, взяла его под руку и прислонилась головой к его плечу.
- Не забывай, что я люблю тебя, - сказала она. - Мы сделали то, что должны были
сделать, и теперь все будет хорошо.
Всякий раз, когда она говорила, что все будет хорошо, ему становилось не по себе. Так
можно было накликать беду. Однако он сказал:
- Я тоже тебя люблю. Объявили его рейс.
Она дошла с ним до газетного прилавка, и он купил "Дейли экспресс", прилетевшую сюда
сегодня утром. Они остановились у барьера.
- Я приеду в Лондон, - сказала она. - Там обо всем и поговорим. Здесь слишком
много...
Он понимал, что она имеет в виду. Они поцеловались, хотя это лишь отдаленно
напоминало их прежние поцелуи. Он поцеловал ее прекрасный лоб. Пора было идти. Она взяла
его руку и отпустила не сразу.
- О господи, Леонард, - воскликнула она. - Если бы я только могла сказать тебе. Но
все хорошо. Правда.
Опять это. Проход охраняли трое дежурных из военной полиции, которые отвернулись,
когда он поцеловал ее в последний раз.
- Я выйду наверх и помашу тебе, - сказала она и торопливо ушла.
Пассажиры должны были пересечь ярдов пятьдесят летного поля. Едва покинув здание
аэропорта, он оглянулся. Она уже выбралась на плоскую крышу - наверху была площадка для
провожающих, и Мария стояла там, перегнувшись через парапет. Увидев его, она исполнила
веселый маленький танец и послала ему поцелуй. Французы завистливо посмотрели на него,
проходя мимо. Он махнул ей и двинулся к самолету. Вторично он обернулся только у трапа.
Его правая рука уже пошла вверх, чтобы помахать. Около нее стоял человек, мужчина с
бородой. Это был Гласе. Его рука лежала у Марии на плече. А может, он обнимал ее за плечи?
Они дружно помахали ему, точно родители отбывающему ребенку. Мария опять послала ему
поцелуй, она осмелилась повторить этот прощальный жест. Гласе что-то говорил ей, она
улыбнулась, и они помахали снова.
Он уронил руку и быстро поднялся в самолет. Его место было у окна, со стороны здания
аэропорта. Он занялся ремнем, стараясь не глядеть туда. Удержаться было невозможно. Они
словно знали, какое из маленьких круглых окошек его. Они смотрели прямо на него и махали,
продлевая это оскорбительное прощание. Он отвернулся. Взял газету, раскрыл ее и попытался
читать. Его жег стыд. Скорей бы они взлетели. Ей надо было все сказать ему сейчас, прямо в
глаза, но она решила избежать сцены. До чего унизительно. Он покраснел и сделал вид, что
читает. Потом и вправду начал читать. Статья была о "Хлопушнике" Крэббе, военном
водолазе-разведчике, который шпионил за линейным кораблем русских, стоявшим в
Портсмутской гавани. Обезглавленное тело Крэбба было выловлено из воды рыбаками. Хрущев
сделал резкое заявление, что-то ожидалось сегодня в Палате общин. Пропеллеры слились в
круг. Наземная бригада спешила прочь. Когда самолет тронулся с места, Леонард кинул в окно
последний взгляд. Они стояли бок о бок. Наверное, она не могла толком разглядеть его лица,
потому что начала поднимать руку, чтобы помахать, но тут же опустила.
И вскоре он окончательно потерял ее из виду.
Эпилог
В июне 1987 года Леонард Марнем, владелец небольшой компании по производству
деталей для слуховых аппаратов, вернулся в Берлин. Чтобы привыкнуть к отсутствию развалин,
ему хватило одной поездки на такси от аэропорта Тегель до гостиницы. Стало больше людей и
зелени, пропали трамваи. Вскоре эти явные контрасты поблекли и город стал похож на все
прочие европейские центры, где приходится бывать деловым людям. Его доминантой было
уличное движение.
Едва расплатившись с водителем, он понял, что напрасно решил остановиться на
Курфюрстендамм. В Англии он не удержался от соблазна продемонстрировать секретарше свои
познания и назвать конкретное место. "Отель-ам-Цоо" был единственным, который ему
удалось вспомнить. Теперь к его фасаду добавилась прозрачная наклонная пристройка. Внутри,
по расписанной фресками стене, ехал стеклянный лифт. В номере Леонард распаковал сумку,
запил водой сердечную таблетку и вышел прогуляться.
Гулять оказалось непросто, улицы кишели людьми. Он ориентировался по
Gedachtniskirche (Мемориальная церковь) и безобразному новому зданию около нее. Он
миновал Burger King, Spielcenter, Videoclips, Das Steak-Restaurant, Unisex Jeans. Витрины
ломились от одежды детских пастельных тонов - розовых, голубых, желтых. Его захлестнуло
волной скандинавских детишек в картонных забралах из "Макдоналдс", которые
протискивались к уличному продавцу за гигантскими серебристыми шарами. Стояла жара,
толпа гудела без умолку. Повсюду были музыка диско и запахи жареного.
Он свернул на боковую улицу, думая пройти перед вокзалом Цоо и воротами парка, но
скоро заблудился. Вышел на большой перекресток, которого не помнил, и решил отдохнуть в
каком-нибудь кафе. В трех из них были заняты все пластиковые стулья до последнего. Публика
бесцельно слонялась взад и вперед, и там, где столики из кафе были вынесены наружу, он
пробирался с трудом. Ему попалась компания французских тинейджеров в одинаковых розовых
теннисках с надписями "Fuck You!" на груди и спине. Он удивился тому, что потерял
ориентацию. Хотел спросить у кого-нибудь дорогу, но его окружали, похоже, одни туристы.
Наконец он обратился к молодой паре, покупавшей на углу блинчики с мятной начинкой. Они
оказались голландцами, и вполне дружелюбными, но они никогда не слыхали об
"Отель-ам-Цоо" и сомневались насчет Курфюрстендамм.
Он нашел свою гостиницу случайно и полчаса сидел в номере, потягивая апельсиновый
сок из мини-бара. Он пытался отогнать раздраженные воспоминания. В мое время... Поскольку
он хотел сходить на Адальбертштрассе, лучше было сохранять спокойствие. Он вынул из
портфеля письмо, присланное авиапочтой, и положил в карман. Он еще не знал толком, на что
рассчитывает. Он поглядывал на кровать. Прогулка по Ку-дамм утомила его. Он с
удовольствием вздремнул бы до вечера. Но он заставил себя встать и выйти снова.
В вестибюле он помедлил, Отдавая ключ. Он решил испробовать свой немецкий на
портье, юноше в черном костюме, похожем на студента. Стену возвели через пять лет после
того, как Леонард покинул Берлин. Он хочет взглянуть на нее, пока он здесь. Куда ему пойти?
Где самое лучшее место? Он ловил себя на элементарных ошибках. Но понимал он хорошо.
Юноша достал карту. Лучше всего Потсдамерплац. Там удобная обзорная площадка, ларьки с
открытками и сувенирами.
Леонард уже хотел поблагодарить его и отправиться прочь, но юноша сказал:
- Советую поторопиться.
- Почему?
- Недавно в Восточном Берлине была демонстрация студентов. Знаете, что они кричали?
Имя советского вождя. А полиция разгоняла их дубинками и брандспойтами.
- Я читал об этом, - сказал Леонард.
Портье не унимался. Похоже, он оседлал любимого конька. Леонард дал бы ему лет
двадцать с небольшим.
- Кто бы мог подумать, что имя советского Генерального секретаря будет звучать в
Восточном Берлине как провокация? Это невероятно!
- Пожалуй, - сказал Леонард.
- Недели две назад он приезжал в Берлин. Должно быть, вы и об этом читали. До его
приезда все говорили, ну вот, он прикажет снести Стену. А я знал, что нет, и вышло по-моему.
Но может, в следующий раз или потом, лет через пять или через десять. Все меняется.
Из служебного помещения донесся предостерегающий кашель. Юноша улыбнулся и
пожал плечами. Леонард поблагодарил его и вышел на улицу.
Он доехал на метро до "Котбусер тор". Наверху ему пришлось бороться с горячим
встречным ветром, который нес песок и клочки бумаги. На тротуаре его поджидала худощавая
девица в кожаной куртке и брюках в обтяжку с узором из полумесяцев и звезд. Когда он
проходил мимо, она пробормотала: "Haste mal'ne Mark?" (Марки, другой не найдется?) У нее
было симпатичное, но помятое лицо. Еще через десять ярдов он вынужден был остановиться.
Может быть, он сошел с поезда не на той станции? Но поблизости висела табличка с названием.
Дорогу на Адальбертштрассе впереди него оседлал чудовищный многоквартирный дом. Его
бетонные опоры были размалеваны краской из распылителя. У ног Леонарда валялись пивные
банки, обертки из-под еды на вынос, куски газет. На обочине улицы, опершись на локти,
лежали несколько подростков - он решил, что это панки. У всех были одинаковые
ярко-оранжевые прически под могикан. Из-за относительной нехватки волос их уши и кадыки
бросались в глаза, и это придавало им несчастный вид. Их головы были иссиня-белыми. Один
мальчишка дышал чем-то из пластикового пакета. Леонард обогнул их, и они ухмыльнулись
ему вслед.
Миновав арку под домом, он начал кое-что узнавать. Пустых мест вдоль улицы не
осталось. Магазины, бакалея, кафе, турагентство - везде рябили турецкие названия. Люди,
похожие на турок, стояли на углу Ораниенштрассе. Дружелюбная сонность Южной Европы
казалась здесь ненатуральной. На зданиях, уцелевших при бомбежках, до сих пор были
отметины от снарядов. На восемьдесят четвертом доме, над окнами первого этажа,
по-прежнему виднелись следы пулеметного обстрела. Большую парадную дверь давным-давно
перекрасили в голубой цвет. Во внутреннем дворе его взгляд сразу привлекли к себе мусорные
баки - огромные, на резиновых колесах.
Во дворе играли турецкие дети, девочки с младшими братьями и сестрами. Увидев
Леонарда, они перестали бегать и молча проводили его глазами до двери. Они не отреагировали
на его улыбку. Этот большой бледнокожий взрослый, не по погоде одетый в жаркий темный
костюм, казался тут чужим. Какая-то женщина резко и повелительно крикнула сверху, но никто
не пошевелился. Может быть, его приняли за представителя городских властей. Он собирался
взойти на верхний этаж и, если это покажется удобным, постучать в квартиру. Но на лестнице
было мрачнее и теснее, чем ему помнилось, а затхлый воздух был насыщен запахами
незнакомой стряпни. Он отступил назад и глянул через плечо. Дети по-прежнему смотрели на
него. Девочка побольше взяла младшую сестренку на руки. Он переводил взгляд с одной пары
карих глаз на другую, потом прошагал обратно мимо них и вышел на улицу. Побывав здесь, он
не приблизился к своим берлинским дням. Очевидно было лишь то, как далеко позади они
остались.
Он вернулся на Котбусер тор, по пути дал девице бумажку в десять марок и поехал на
Германплац, а оттуда в Рудов. Теперь можно было добраться до места через Гренцаллее,
прямиком на метро. Выйдя наверх, он уперся в шестиполосное шоссе. Оглянувшись в сторону
центра, он увидел скопления высоких башен. Дождался зеленого света и пересек улицу.
Впереди были низкие жилые здания, велосипедная дорожка из розового камня, аккуратные
ряды фонарей и стоящие вдоль обочины автомобили. А разве могло быть иначе - что он
рассчитывал увидеть? Те же пустынные равнины? Он миновал небольшое озерцо, память о
сельском прошлом, забранную колючей проволокой.
Чтобы найти поворот, пришлось заглянуть в схему. Все удивляло чистотой и обилием
людей. Нужная ему улица называлась Летсбергерштрассе, ее недавно обсадили платанами. По
левую руку тянулись новые жилые дома, на вид не старше двух-трех лет. По правую, на месте
старых хижин для беженцев, выросли причудливые одноэтажные кот-теджики с ухоженными
садовыми участками для отдыха берлинцев, живущих в городских квартирах. Семьи обедали в
тени декоративных деревьев, на безупречной лужайке стоял зеленый теннисный стол. Он
прошел мимо пустого гамака, подвешенного между двумя яблонями. Из-за кустов пахнуло
жареным мясом. Брызги из дождевателей кое-где долетали до тротуара. Каждый миниатюрный
клочок земли представлял собой чью-то гордость и воплощенную мечту, триумф домашнего
комфорта. Несмотря на скученность десятков семей, по всему району вместе с полуденным
зноем была разлита удовлетворенная комнатная тишина.
Дорога сузилась и перешла в нечто вроде проселка, который он помнил. Школа верховой
езды, богатые загородные усадьбы - и вот он завидел впереди новые, высокие зеленые ворота.
За ними была пустая земляная площадка в сотню футов, а дальше, по-прежнему окруженные
двойной оградой, развалины склада. Несколько секунд он стоял не двигаясь. Отсюда было
видно, что все строения снесены. У широко распахнутых внутренних ворот белела
покосившаяся сторожевая будка. На зеленых воротах прямо перед ним висела табличка с
оповещением, что эта земля принадлежит огородному хозяйству, и просьбой к родителям не
пускать за ограду детей. С одной стороны стоял толстый деревянный крест в память двух
юношей, которые пытались перелезть Стену в шестьдесят втором и шестьдесят третьем и были
"von Grenzsoldaten erschossen" (Застрелены пограничниками). Позади склада, ярдах в ста от
внешней ограды, взгляд упирался в светлый бетон, преграждающий доступ к шоссе
Шенефельдер. Он подумал, как странно, что ему довелось впервые увидеть Стену именно с
этого места.
Ворота были слишком высоки для того, чтобы человек в его возрасте мог перелезть через
них. Ему пришлось зайти на чужую подъездную аллею и уже оттуда перебраться через низкую
стену. Он миновал внешнюю ограду и остановился у внутренней. Сам шлагбаум, конечно,
исчез, но столбик от него сохранился и даже не зарос сорняками. Он заглянул в скособоченную
будку. Там лежали какие-то доски. Старая электрическая проводка была еще на месте, она
тянулась по стене изнутри, так же как и телефонный провод с оборванными концами. Он
двинулся дальше. От зданий остались только крошащиеся бетонные полы, сквозь которые лезла
трава. Строительный мусор сгребли бульдозерами в высокие груды на краю площадки, и за
ними не было видно Стены. Кто-то решил в последний раз досадить русским.
Главное здание выглядело иначе. Он подошел и долго стоял около этого места. С трех
сторон, за оградой и земляной площадкой, наступали дачные коттеджи. С четвертой была
Стена. В чьем-то саду играло радио. Немецкая любовь к военным маршам ощущалась и в
здешней поп-музыке. Кругом царила дремотная атмосфера уик-энда.
На месте главного склада зияла огромная яма, обнесенный стеной котлован в сотню футов
длиной, тридцать шириной и футов в семь глубиной. Прежний подвал был теперь открыт
небесам. Кучи земли, когда-то вынутой из туннеля, густо заросли сорняками. Пол подвала,
видимо, находился еще футов на пять ниже этой земли, но проход между кучами был вполне
различим. Вертикальную шахту в восточном конце засыпали камнями. Она была намного
меньше, чем он помнил. Спускаясь вниз, он заметил, что за ним наблюдают в бинокль двое
пограничников на вышке. Он прошел между кучами. Высоко над ним щебетал жаворонок, и
тут, на самом пекле, это немного раздражало его. Он увидел пандус для автопогрузчиков. Здесь
начиналась шахта. Он поднял кусок кабеля - старого образца, с тремя жилами из толстой,
плохо гнущейся медной проволоки. Поковырял каменистую землю носком ботинка. Что он
ожидал найти? Доказательство собственного существования?
Он вылез из подвала. За ним все еще наблюдали с вышки. Смахнув грязь с каменного
края, он уселся, свесив ноги в подвал. Это место значило для него гораздо больше, чем
Адальбертштрассе. Он уже решил не тратить времени на посещение Платаненаллее. Именно
здесь, среди этих руин, он отчетливее всего ощущал груз лет. Здесь можно было вызвать к
жизни далекое прошлое. Он вынул из кармана письмо с пометкой "авиа". Самый конверт,
испещренный зачеркнутыми адресами, манил к размышлениям - биография, каждая глава
которой означала очередную утрату. Письмо было прислано из Сидар-Рапидс в штате Айова и
покинуло Соединенные Штаты семь недель тому назад. Сведения отправителя устарели на
тридцать лет. Сначала письмо отправили родителям Леонарда для передачи в его руки, по тому
адресу в Тотнеме, где он вырос и где они жили вплоть до смерти отца на Рождество 1957 года.
Оттуда его переслали в дом престарелых, где провела последние годы жизни его мать. Потом
оно ушло в Севенокс, где выросли его собственные дети и где он жил со своей женой, пока она
не умерла пять лет назад. Нынешний владелец дома несколько недель держал письмо у себя, а
потом отослал его вместе с пачкой реклам и другой макулатуры.
Он открыл его и прочел снова.
1706 Самнер-драйв, Сидар-Рапидс
30 марта 1987 г.
Дорогой Леонард, я думаю, есть только один шанс из миллиона, что это письмо
когда-нибудь доберется до тебя. Не знаю даже, жив ли ты, хотя я почему-то уверена, что да. Я
пошлю его по старому адресу твоих родителей, а дальше пусть уж будет что будет. Я так часто
писала его в мыслях, что теперь легко перенести его на бумагу. Если оно и не попадет к тебе,
мне все равно станет лучше.
Когда ты в последний раз видел меня в аэропорту Темпельхоф, я была молодой немкой,
хорошо говорящей по-английски. Теперь ты, пожалуй, мог бы назвать меня почтенной
американской провинциалкой, школьной учительницей на самом пороге пенсии, а мои добрые
соседи по Сидар-Рапидс уверяют, что в моей речи нет и следа немецкого акцента, хотя я думаю,
что это всего лишь любезность. Куда делось столько лет? Я знаю, что этот вопрос задает себе
каждый. Нам всем приходится разбираться со своим прошлым. У меня три дочери, и младшая
закончила университет нынешним летом. Они все выросли в этом доме, где мы живем вот уже
двадцать четыре года. Шестнадцать из них я преподаю в местной школе немецкий и
французский. А последние пять возглавляю женскую организацию при нашей церкви. Вот куда
ушли мои годы.
И все это время я думала о тебе. Не было недели, чтобы я не перебирала в памяти то, что
мы могли или должны были сделать, и не мучилась вопросом: а если бы все сложилось иначе?
Я никогда не говорила об этом. Наверно, боялась, что Боб догадается о силе моих чувств. Но
может быть, он и так все знал. Я не могла говорить об этом ни с кем из моих друзей, хотя здесь
принято откровенничать и есть хорошие люди, которым я доверяю. Слишком многое пришлось
бы объяснять. Все было так странно и жутко, что от человека со стороны я вряд ли добилась бы
понимания. Я тешила себя мыслью, что расскажу своей старшей, когда она подрастет. Но то
время, наше время, Берлин, кажется таким далеким. Не думаю, что Лора смогла бы
по-настоящему понять меня. В общем, я жила с этим одна. Интересно - а ты?
Боб ушел из армии в 1958-м, и мы поселились здесь. Он занялся розничной-торговлей
сельскохозяйственными машинами и преуспел. Во всяком случае, на приличную жизнь нам
хватаю. Я стала учительницей только потому, что не привыкла бездельничать. О Бобе я и хочу
тебе рассказать, кроме всего прочего. С тех давних пор я чувствовала в воздухе обвинение,
молчаливое обвинение, исходящее от тебя, но ты должен знать, что оно не имеет никаких
оснований. Мне просто необходимо наконец все прояснить. Дай бог, чтобы это письмо
когда-нибудь дошло до тебя.
Теперь я, конечно, знаю, что ты работал вместе с Бобом в Берлинском туннеле. На
следующий день после того, как русские обнаружили его, Боб появился на Адальбертштрассе и
сказал, что должен задать мне несколько вопросов. Этого требовали правила секретности.
Пожалуйста, вспомни поточнее, какая тогда была ситуация. Ты ушел с ящиками два дня назад,
и я не имела от тебя никаких известий. Все это время я не спала. Часами отдраивала квартиру.
Я отнесла нашу одежду на свалку. Съездила в Панков, где жили мои родители, и продала
инструменты. Оттащила ковер за три квартала на строительную площадку, где жгли мусор, и
кто-то помог мне бросить его в костер. Едва я закончила отчищать ванную, как пришел Боб со
своими вопросами. Он видел, что я не в себе. Я пыталась притвориться больной. Он сказал, что
не отнимет у меня много времени, и поскольку он был очень добр и внимателен, я не
выдержала и расплакалась. А потом, сама не знаю как, все ему рассказала. Я просто должна
была с кем-нибудь поделиться. Убедить кого-нибудь в том, что мы не преступники. Я все ему
выложила, а он молча слушал. Когда я сказала ему, что ты вместе с ящиками отправился на
железнодорожный вокзал два дня назад и с тех пор о тебе не было никаких вестей, он только
качал головой и повторял "О господи" снова и снова. Потом он пообещал выяснить все, что
сможет, и ушел.
На следующее утро он вернулся с газетой. Она вся пестрела материалами о вашем
туннеле. Раньше я ничего о нем не слышала. Тогда Боб и сказал мне, что ты тоже участвовал в
проекте и принес ящики туда, вниз, незадолго до появления русских. Не знаю, почему ты это
сделал. Может быть, на день-двау тебя помутился рассудок. А кто на твоем месте остался бы в
здравом уме? Восточные немцы передали ящики западногерманской полиции. Очевидно,
расследование убийства уже началось. Через считанные часы они должны были выйти на тебя.
По словам Боба, он и еще несколько человек видели, как ты вносил туда ящики. Мы попали бы
в серьезный переплет, если бы Боб не убедил своих начальников в том, что эта история будет
плохой рекламой для западной разведки. Люди Боба заставили полицейских прекратить
расспросы. Мне кажется, в то время город был практически оккупирован и немцы
волей-неволей во всем слушались американцев. Благодаря Бобу факты не вышли наружу, и
расследование по этому делу свернули.
Вот что он рассказал мне тем утром. Еще он взял с меня клятву молчать. Мне нельзя было
говорить о том, что он сделал, никому, даже тебе. Ведь он, можно сказать, помешал
отправлению правосудия, да и ты не должен был знать, что я осведомлена о месте твоей
работы, - так он объяснил мне свою просьбу. Секретность - это для него всегда было святое.
Вот о чем мы говорил
Поділитися у соцмережах
