Жанр: Триллер
Невинный, или особые отношения
...казался.
Если они проводили вечера дома, у него или у нее, их приемник обычно бывал настроен
на "Голос Америки", по которому передавали последние ритм-энд-блюзы. Они любили "Ain't
That a Shame" Фэтса Домино, "Maybelline" Чака Берри и "Mystery Train" Элвиса Пресли.
Такого рода песни давали им чувство свободы. Иногда они слышали пятиминутные лекции
Рассела, приятеля Гласса, - он говорил о демократических институтах Запада, о работе
нижних палат в различных странах, о значении независимого суда, религиозной и расовой
терпимости и так далее. Они находили все его доводы вполне разумными, но обязательно
уменьшали громкость и ждали следующей песни.
Бывали светлые дождливые вечера, когда они оставались дома и просиживали в молчании
по целому часу, Мария с каким-нибудь очередным любовным романом, Леонард- с "Тайме"
двухдневной давности. Он никогда не умел читать газету, особенно "Тайме", без ощущения,
что изображает кого-то другого или тренируется перед вступлением в мир взрослых. Он следил
за встречей Эйзенхауэра и Хрущева, а потом сообщал Марии о ее ходе и обо всех принятых
документах настойчивым тоном человека, лично ответственного за результат. Ему приносила
большое удовлетворение мысль, что стоит опустить газету, и его девушка окажется перед
глазами. Не замечать ее было роскошью. Он был горд, чувствовал себя наконец-то
остепенившимся, настоящим взрослым. Они никогда не говорили о работе Леонарда, но он
знал, что Мария относится к ней с уважением. Слово "брак" тоже никогда не произносилось,
однако Мария замедляла шаг, проходя мимо мебельных витрин на Ку-дамм, а Леонард повесил
над раковиной в Кройцберге примитивную полочку, и теперь его бритвенные принадлежности
заняли место рядом с ее единственной баночкой увлажняющего крема, а их зубные щетки
стояли, прислонившись друг к другу, в общей кружке. Все это создавало атмосферу комфорта и
уюта. С помощью Марии Леонард совершенствовал свой немецкий. Она смеялась над его
ошибками. Они передразнивали друг друга, много веселились и иногда устраивали шутливую
возню на кровати. Их интимные отношения складывались вполне гармонично, они редко
пропускали сутки. Леонард держал свою фантазию в узде. Они чувствовали взаимную любовь.
Гуляя, они сравнивали себя с другими молодыми парами, попадавшимися навстречу; сравнение
выходило в их пользу. Тем не менее им было приятно сознавать свою похожесть на них,
представлять их и себя частью одного и того же благодатного, умиротворяющего процесса.
Однако в отличие от большинства парочек, встречающихся им по воскресеньям на
берегах Тегелерзее, Леонард и Мария уже жили вместе и перенесли потерю, о которой не
говорилось, поскольку она до сих пор не нашла точного определения. Им так и не удалось
вернуться к тому состоянию, в котором они провели февраль и начало марта, когда казалось
возможным творить собственные правила и процветать независимо от властных подспудных
законов, регулирующих жизнь всех прочих мужчин и женщин. Тогда они пребывали в
великолепном убожестве, на самых пределах телесного наслаждения, счастливые как свиньи,
вне рамок любых домашних установлений и личной гигиены. Только Леонардова шалость -
такое слово использовала Мария однажды при упоминании вскользь об их размолвке, тем
самым даровав ему полное прощение, - только его Unartigkeit положила конец всему этому и
вернула их на грешную землю. Теперь они остановили выбор на блаженной заурядности. В ту
пору они отрезали себя от мира, что привело к несчастью. Теперь же в их жизни царил порядок
ухода на работу и возвращения домой, они следили за чистотой в своих квартирах, приобрели в
Trodelladen (Комиссионный) еще один стул для гостиной Марии, держались на улице за руки и
отстаивали длинную очередь, чтобы в третий раз посмотреть "Унесенных ветром".
Летом и осенью произошли только два памятных события. Как-то утром в середине июля
Леонард шагал по туннелю в камеру прослушивания - ему предстояла рутинная проверка
аппаратуры. Футах в пятидесяти от герметической двери, преграждающей доступ в камеру, он
наткнулся на группу людей. Новый сотрудник, явно американец, руководил снятием коробок с
предохранителями, укрепленных на стальной облицовке. Под его началом работали двое, а
усилители мешали протиснуться мимо них. Леонард громко откашлялся и стал терпеливо
ждать. Коробка была снята, и все трое посторонились, уступая ему дорогу. Только Леонардово
"доброе утро" вызвало у новичка добродушное замечание: "Ну и напортачили же вы, ребята".
Леонард отправился дальше в камеру, находящуюся под давлением, и потратил час на проверку
приборов и соединений. Как его и просили, он заменил микрофон на потолке вертикальной
шахты, установленный там, чтобы подать сигнал тревоги в случае вторжения русских. На
обратном пути мимо усилителей он увидел, как те же люди сверлят ручными дрелями бетонное
уплотнение облицовочной конструкции. Дальше по туннелю было снято еще с полдюжины
коробок. На этот раз никто из них не промолвил ни слова.
Вернувшись на склад, он нашел в столовой Гласса. Подождав, пока уйдет человек,
сидевший вместе с американцем, Леонард спросил его, что происходит в туннеле.
- Это ваш Макнамй. Он неправильно рассчитал. Еще в самом начале запудрил нам мозги
своей паршивой математикой, все доказывал, что кондиционеры справятся с теплом, которое
выделяют усилители. А теперь похоже, что он здорово промахнулся. Мы вызвали специалиста
из Вашингтона. Он замеряет температуру почвы на разных глубинах.
- Что тут страшного, - сказал Леонард, - если земля и нагреется немножко? Его
вопрос рассердил Гласса.
- Ну ты даешь! Эти усилители находятся прямо под дорогой, как раз под шоссе
Шенефельдер. Первый же осенний заморозок - и там будет замечательное черное пятно.
Сюда, ребята, приглашаем вас посмотреть, что делается внизу!
- Наступила пауза, потом: -Честное слово, не понимаю, зачем мы вас к этому
подключили. Вам не хватает серьезности.
- Ерунда, - сказал Леонард. Гласе его не слышал.
- Этот чудила Макнамй. Ему бы дома играть в железную дорогу. Знаешь, где он делал
свои расчеты по выходу тепла? На обороте конверта. Можешь себе представить? У нас были бы
три независимые группы. Если бы их оценки не совпали, мы поинтересовались бы, в чем дело.
Разве у парня с такими зубами может нормально работать голова?
- Он крупный ученый, - сказал Леонард. - Он разрабатывал навигационные и
наземные радиолокаторы.
- Он ошибается. Остальное неважно. Надо нам было делать все самим. Сотрудничество
ведет к ошибкам, проблемам с секретностью, да что говорить. У нас есть свои усилители. На
кой нам ваши? Мы подключили вас к этому ради политики, в ответ на какую-нибудь вашу
идиотскую уступку, о которой здесь и слыхом не слыхали.
Леонарда бросило в жар. Он оттолкнул гамбургер.
- Мы здесь, потому что мы имеем на это право. Никто не боролся с Гитлером дольше
нас. Мы прошли всю войну. Мы были последней и самой верной надеждой Европы. Мы отдали
этому все, и теперь у нас есть право участвовать во всем, и в обеспечении европейской
безопасности тоже. Если ты этого не понимаешь, ты заодно с другой стороной.
Гласе уже давно поднял руку. Он посмеивался, извиняясь.
- Эй, не надо переходить на личности.
Вспышка Леонарда отчасти и впрямь объяснялась личными мотивами. Он не мог забыть о
беседах Гласса с Марией и о хвастливом заявлении американца, что он убедил Марию
вернуться назад. Сама Мария клялась, что ничего подобного не было. По ее утверждению, она
упомянула об их ссоре лишь в самых общих словах, а Гласе просто записал это. Но Леонард все
еще сомневался, и неуверенность делала его раздражительным.
- Пойми меня правильно, Леонард, - говорил Гласе. - Когда я говорю "вы", я имею в
виду ваше правительство. Я рад, что ты здесь. И ты говоришь правду. Ваши ребята отважно
воевали, они проявили себя героями. Это было ваше время. О чем я и толкую. - Он положил
ладонь на руку Леонарда. - Тогда было ваше время, теперь наше. Кто еще способен осадить
русских?
Леонард отвел глаза.
Второе событие произошло в дни октябрьских гуляний. Леонард с Марией провели в
Тиргартене воскресенье и два следующих вечера. Они посмотрели техасское родео, побывали
на всех выступлениях и пили пиво, глядя, как поджаривают на вертеле целую свинью. Хор
детей в голубых шейных платках пел народные песни. Мария поморщилась и сказала, что они
напоминают ей гитлерюгенд. Но песни были грустные, довольно красивые, на взгляд Леонарда,
и дети уверенно справлялись с трудными гармониями. Завтрашний вечер они договорились
провести дома. После работы пребывание в толпе утомляло обоих, и вдобавок они уже
потратили недельную сумму, выделявшуюся на развлечения.
В тот день Леонард вернулся со склада на час позже обычного. Ему пришлось
задержаться там, поскольку восемь магнитофонов неожиданно отказали. Это явно была
неполадка в цепи питания, и Леонарду с одним американцем из руководящего состава
потребовалось полчаса, чтобы найти ее, и столько же, чтобы устранить. Он добрался до
Адальбертштрассе к половине восьмого. Уже за два пролетало квартиры Марии он понял:
что-то не так. Вокруг было слишком тихо. Такая глухая, осторожная тишина обычно наступает
вслед за взрывом. Какая-то женщина мыла ступени, на лестнице стоял неприятный запах. Из
двери на предпоследнем этаже выглядывал маленький мальчик; увидев Леонарда, он убежал
внутрь с криком: "Er kommt, er kommt!" (Идет, идет!)
Последний пролет Леонард одолел бегом. Дверь в квартиру Марии была приоткрыта.
Коврик в прихожей лежал криво. На полу в гостиной валялись осколки чашки. Мария была в
спальне - она сидела в темноте на матраце. Она отвернулась от него, обхватив голову руками.
Когда он зажег свет, она издала протестующий возглас и замотала головой. Он выключил его,
сел рядом и положил руки ей на плечи. Назвал ее по имени и попытался развернуть к себе. Она
сопротивлялась. Он лег на матрац, чтобы заглянуть ей в лицо. Она спрятала его в ладонях и
отвернулась снова. "Мария?" - опять сказал он и потянул ее за запястье. На ее руке были
сопли и кровь, едва заметные в свете, проникающем из гостиной. Она позволила ему отнять ее
руки. Она плакала, но уже перестала. Ее левый глаз опух и закрылся. Вся левая сторона лица
была разбита и набухала на глазах. Леонард увидел, что уголок рта у нее порван. Рукав блузки
был разодран до самого плеча.
Он знал, что рано или поздно столкнется с этим. Она говорила ему о визитах мужа. Отто
приходил один-два раза в год. До сих пор он просто выкрикивал угрозы, требовал денег, а в
последнее свое посещение ударил ее по голове. Но такого Леонард все же не ожидал. Сегодня
Отто бил ее кулаками по лицу изо всей силы - раз, другой, снова и снова. Леонард отправился
за ватой и теплой водой, его мутило после испытанного шока, и он подумал, что ничего не
знает о людях - на что они способны, до чего могут дойти. Он стал перед ней на колени и
сначала промыл рану в уголке рта. Она закрыла здоровый глаз и прошептала: "Bitte, schau mich
nicht an". Пожалуйста, не смотри на меня. Она хотела услышать от него что-нибудь.
"Beruhige dich. Ich bin ja bei dir". Я здесь, с тобой.
Потом он вспомнил свой давний поступок, и у него на время отнялся язык. Он приложил
вату к ее щеке.
14
На Рождество Леонард вернулся домой, так и не сумев уговорить Марию поехать с ним.
Она думала, что мать Леонарда вряд ли обрадуется немке, разведенной, да к тому же старше
его. Он считал ее щепетильность излишней. Он не стал бы утверждать, что его родители живут
по таким строгим, не допускающим отклонений правилам. Однако, проведя дома сутки, он
понял, что ошибался. Ему было нелегко. Его спальня с узкой кроватью и дипломом в рамочке,
полученным за победу на математическом конкурсе среди шестых классов, была комнатой
ребенка. Он изменился, стал совершенно другим, но родители не желали это замечать. В
гостиной висели цветные бумажные гирлянды, зеркало над камином, как полагается, украшал
венок из остролиста (Рождественский обычай.) . В первый вечер они слушали его
восторженные рассказы. Он поведал им о Марии, ее работе и о том, какая она, о ее и его
квартирах, о "Рези" и "Отель-ам-Цоо", об озерах, о тревожной и волнующей атмосфере
полуразрушенного города.
На ужин в честь его приезда была жареная курица и больше жареной картошки, чем он
теперь мог съесть. Прозвучало несколько малозначительных вопросов: мать поинтересовалась,
как он решил проблему стирки, отец упомянул о "девушке, с которой ты встречаешься". Имя
Марии вызывало едва заметную враждебность, словно, давая понять, что они не рассчитывают
когда-либо познакомиться с ней, они отметали самую мысль о ее существовании. Он старался
избегать намеков на ее возраст и семейное положение. В остальном их замечания были
направлены на стирание разницы между здешней и тамошней жизнью. Ничто в его рассказах не
возбудило интереса, удивления или отвращения, и вскоре Берлин лишился своей необычности
и стал чем-то вроде отдаленного квартала Тотнема, известного и ограниченного, в общем-то
любопытного, но не слишком. Его родители не знали, что он влюблен.
И Тотнем, и весь Лондон были скованы воскресным оцепенением. Люди тонули в
обыденности. Параллельные ряды викторианских домов на его улице знаменовали собой конец
всяких перемен. Здесь не приходилось ждать никаких событий. В жизни не было ни
напряженности, ни цели. Соседей заботила перспектива взять напрокат или купить телевизор.
На крышах торчали антенны в форме буквы Н. По пятницам его родители отправлялись за два
дома смотреть вечерние передачи; они старательно копили деньги, имея в виду разумный план
покупки в рассрочку. Они уже подобрали марку телевизора, и мать показала ему, в каком углу
гостиной он со временем займет место. Великая борьба за освобождение Европы была так же
далека, как каналы на Марсе. Никто из завсегдатаев бара, куда ходил его отец, и слыхом не
слыхал о Варшавском пакте, ратификация которого наделала столько шуму в Берлине. Леонард
выпил стакан пива в обществе отцовских приятелей и по просьбе одного из них рассказал с
легким оттенком хвастовства о разрушениях, причиненных бомбежками, о сказочных барышах
контрабандистов, о похищениях людей - как их, вопящих и брыкающихся, запихивают в
закрытые автомобили и увозят в русский сектор, где они пропадают без следа. Все общество
сошлось на том, что в подобных вещах нет ничего хорошего, и разговор вновь переключился на
футбол.
Леонард скучал по Марии и почти так же сильно по туннелю. Без малого восемь месяцев
он ежедневно проходил его из конца в конец, проверяя кабели, которые могли пострадать от
сырости. Постепенно он полюбил его запах, запах земли, воды и металла, и его глухую
давящую тишину, совсем не похожую на любую тишину наверху. Теперь, отлученный от этого,
он вдруг осознал, как невероятно весело и рискованно было прятаться под самыми ногами у
восточногерманских солдат. Ему недоставало совершенства всей конструкции, точных
приборов, изготовленных по последнему слову техники, секретности и множества связанных с
ней мелких ритуалов. Он тосковал по столовой, по атмосфере спокойного братства и
компетентности людей, занятых одним делом, по щедрым порциям еды, которые словно
входили в общую схему на правах важного элемента.
Он сидел у приемника в гостиной, пытаясь поймать музыку, к которой успел привыкнуть.
"Rock Around the Clock" ловилась и здесь, но она уже устарела. Теперь он стал привередлив.
Ему нужны были Чак Берри и Фэтс Домино. Он хотел слышать "Tutti Frutti" в исполнении
Литла Ричарда и "Blue Suede Shoes" Карла Перкинса. Стоило ему остаться в одиночестве, как
эти песни начинали звучать у него в голове, муча напоминанием о том, чего он лишен. Он снял
с аппарата заднюю крышку и нашел способ усовершенствовать схему. После этого удалось
отыскать и "Голос Америки"; ему даже показалось, что сквозь треск и свист помех пробивается
голос Рассела. Он не мог объяснить матери свою радость - она взирала на частичный
демонтаж фамильного "Грандвокса" с отчаянием.
Он скучал по американскому выговору, но на улицах слышал только местный. Однажды
он увидел, как из автобуса вылез пассажир, похожий на Гласса, и почувствовал разочарование,
когда тот повернулся к нему лицом. Даже тоска не позволяла Леонарду обманываться
настолько, чтобы считать Гласса своим лучшим товарищем, но он был чем-то вроде союзника,
и Леонарду не хватало его грубоватой американской речи, дружеской беспардонности,
отсутствия смягчений и околичностей, входящих в арсенал любого здравомыслящего
англичанина. Во всем Лондоне не нашлось бы человека, который, желая убедить Леонарда в
своей правоте, взял бы его под локоть или сжал ему плечо. Никто, кроме Марии, не
интересовался так мнением Леонарда и его поступками.
Гласе даже преподнес Леонарду подарок на Рождество. Это случилось в столовой, на
вечеринке, гвоздем которой был гигантский кусок говядины в окружении бутылок сухого
шампанского - все это якобы прислал в знак внимания сам господин Гелен. Гласе сунул
Леонарду в руки коробочку в подарочной упаковке. Внутри оказалась посеребренная
шариковая ручка. Леонард видел такие раньше, но никогда ими не пользовался.
- Сделана специально для летчиков, - пояснил Гласе. - Шариковые на больших
высотах не пишут. Вот она, польза военных разработок.
Леонард хотел выразить ему благодарность, но Гласе вдруг взял его в охапку и стиснул.
Впервые в жизни Леонарда обнял мужчина. Все они уже порядком выпили. Затем Гласе
произнес тост "за великодушие" и посмотрел на Леонарда, который решил, что Гласе просит
прощения за допросы Марии, и с чувством опорожнил бокал.
- Мы оказываем господину Гелену честь, потому что пьем его вино, - сказал Рассел. -
Нельзя быть более великодушными.
Сидя на краешке кровати под дипломом 1948 года, выданным ему в шестом классе
Тотнемской классической школы, Леонард писал Марии послания своей новой ручкой. Она
работала прекрасно - чудилось, что на бумагу ложится, выплетаясь в слова, ярко-синяя нитка.
Он держал в руке деталь оборудования туннеля, плод усилий военных конструкторов. Он
отправлял по письму каждый день. Ему было приятно и пользоваться ручкой, и сочинять их.
Основной интонацией была шутливая нежность -яужасно соскучился по твоим пяткам и
жажду припасть к твоим ключицам. Он следил за тем, чтобы не жаловаться на тотнемские
порядки. Возможно, когда-нибудь он уговорит ее приехать сюда. Первые двое суток разлука
казалась ему невыносимой. В Берлине он стал таким любящим, таким зависимым и в то же
время ощущал себя совсем взрослым. Однако тут его поглотила обычная жизнь в семье. Из
любовника он вдруг опять превратился в сына, в ребенка. Он снова был в своей комнате, и мать
волновалась, есть ли у него чистые носки. На рассвете второго дня он проснулся от кошмара:
ему приснилось, что берлинская жизнь осталась далеко в прошлом. Туда уже нет смысла
возвращаться, произнес чей-то голос, там все давно по-другому. Мокрый от страха, он сел на
кровати, придумывая способ послать самому себе телеграмму с требованием немедленно
вернуться на склад.
Дня через три он успокоился. Теперь он мог думать о Марии без паники, понимая, что
пройдет еще чуть больше недели и он увидит ее снова. Он бросил попытки объяснить
родителям, как она изменила его жизнь. Она стала его персональной тайной. Надежда вновь
увидеть ее в Темпельхофе скрашивала пребывание здесь. Именно в эту пору приятной тоски и
ожидания он решил попросить ее выйти за него замуж. Выходка Отто еще сильней сблизила их,
сделала их совместное существование еще более желанным и уютным. Теперь Мария никогда
не оставалась в своей квартире одна. Если они договаривались прийти после работы туда,
Леонард старался явиться первым. Во время его визита к родителям Мария должна была
провести несколько дней на Платаненаллее, а потом уехать на Рождество в Панков. Они стояли
спина к спине, готовые встретить общего врага. Гуляя, они всегда шли рядом, рука об руку, а в
барах и ресторанах садились вместе так, чтобы хорошо видеть дверь. Даже когда Мария
залечила свои раны и они перестали говорить об Отто, он никуда не исчез и по-прежнему был с
ними. Иногда Леонард сердился на Марию за то, что она выбрала себе такого мужа.
- Что будет дальше? - спрашивал он. - Мы не можем вечно ходить и озираться. Страх
Марии умерялся презрением.
- Он трус. Он убежит, когда увидит тебя. И вообще, он скоро сопьется и умрет. Чем
раньше, тем лучше. Думаешь, зачем я каждый раз даю ему деньги?
Впрочем, эти предосторожности вошли в привычку, они даже укрепляли их близость.
Приятно было иметь общую заботу. Временами Леонард думал, что очень неплохо, когда
красивая женщина видит в тебе защитника. У него были неопределенные планы насчет того,
как привести себя в лучшую физическую форму. От Гласса он узнал, что ему открыт доступ в
спортзалы американской армии. Упражнения со штангой могли бы пригодиться, дзюдо тоже,
хотя в квартире Марии было слишком тесно для эффектных бросков. Но он не привык к
регулярным тренировкам, и каждый вечер ему казалось более разумным пойти домой.
В мыслях он представлял себе встречу с Отто, и его сердце билось сильнее. Он видел себя
в роли киногероя, миролюбивого силача, которого нелегко задеть за живое, но уж если его
раздразнишь, пощады не жди. Он проводил удар в солнечное сплетение с печальным
изяществом. Он выбивал у Отто нож и заодно ломал ему руку, демонстрируя тонкое сожаление
и отпуская фразочку вроде "Я же предупреждал - не нарывайся". Другая фантазия строилась
на неотразимой силе убеждения. Он поведет Отто куда-нибудь, скажем в закусочную, и
заставит его признать свои ошибки с помощью вежливой, но непреклонной аргументации.
Произойдет мужской разговор, и в результате Отто отправится восвояси вполне оттаявший и
облагороженный признанием законности Лео-нардовых притязаний. В дальнейшем он мог
стать их другом, крестным отцом одного из детей, и Леонард использовал бы свое
новообретенное влияние, чтобы подыскать бывшему алкоголику работу на какой-нибудь
военной базе. В других вариантах Отто попросту никогда больше не появлялся: он выпадал из
поезда, или умирал от пьянства, или встречал подходящую девушку и женился снова.
Все эти мечты порождались внутренней уверенностью, что Отто обязательно придет
опять, и как бы ни сложились события, они будут непредсказуемыми и неприятными. Леонард
иногда наблюдал драки в барах и закусочных Лондона и Берлина. Эти зрелища вызывали
мгновенную слабость в его руках и ногах. Он поражался безрассудству соперников. Чем
отчаяннее они дрались, тем более свирепые удары получали в ответ, но это их как будто не
волновало. Один хороший пинок, казалось, стоил для них риска провести всю жизнь в
инвалидной коляске или без глаза.
За плечами Отто были годы подобного опыта. Ему ничто не мешало ударить женщину по
лицу изо всей силы. Как он вздумает обойтись с Леонардом? Судя по рассказу Марии, Леонард
крепко застрял у него в мозгу. Отто явился к ней на квартиру прямо из пивной - тогда как раз
шли народные гулянья. У него кончились деньги, и он забрел сорвать несколько марок и
напомнить бывшей жене, что она разбила ему жизнь и украла все, что он имел. Все
ограничилось бы вымогательством и пустыми тирадами, не завались Отто в ванную, чтобы
облегчиться. Там ему попались на глаза Леонардовы помазок и бритва. Он сделал свое дело и
вышел, рыдая и кляня Марию за предательство. Вломившись в спальню, он увидел на сундуке
сложенную сорочку Леонарда. Рыдания перешли в крики. Сначала он гонял Марию по
комнатам, ругая ее потаскухой. Потом схватил за волосы, а другой рукой ударил по лицу.
Покидая квартиру, он смахнул на пол несколько чашек. Через два пролета его вырвало на
лестнице. Кое-как спускаясь дальше, он по-прежнему выкрикивал оскорбления, которые
слышали все соседи.
Отто Экдорф был берлинцем. Он вырос в районе Веддинг, в семье владельца местной
закусочной - одна из причин, по которой родители Марии так упорно сопротивлялись их
браку. О его военных годах Мария знала немного. По ее догадкам, Отто призвали в тридцать
девятом, когда ему было девятнадцать. Кажется, он попал в пехоту и участвовал в
триумфальном покорении Парижа. Потом его ранило - не в бою, а во время аварии, когда
какой-то пьяный соратник перевернул армейский грузовик. После нескольких месяцев
госпиталя на севере Франции его перевели в связисты. Он был на Восточном фронте, но ни разу
не попал на передовую. Мария говорила: "Когда он хочет убедить тебя в своей храбрости, он
вспоминает о боях, которые видел. А потом, когда напьется и хочет показать, какой он умный,
он объясняет, что устроился в полевой штаб телефонистом и так обеспечил себе спокойную
жизнь".
Он возвратился в Берлин в сорок шестом и познакомился с Марией, которая работала на
раздаче продуктов в британском секторе. По словам Марии, она вышла за него, потому что
тогда в жизни царил хаос и любые поступки казались малозначащими, а еще потому, что она
рассорилась с родителями, а Отто выглядел довольно обаятельным и добрым. В те дни
одинокая молодая женщина была уязвима и нуждалась в защите.
В унылую погоду после Рождества Леонард совершал долгие пешие прогулки и думал о
том, как он женится на Марии. Он шел в Финсбери-парк, мимо Холлоуэя до Кэмден-таун.
Очень важно, думал он, прийти к решению сознательно, а не под влиянием тоски, вызванной
разлукой. Следовало рассмотреть доводы, говорящие против нее, и понять, насколько они
весомы. Был, например, Отто. Кроме того, он по-прежнему подозревал Гласса, но тут явно была
виновата ревность. Мария сказала Глассу немного лишнего, вот и все. Другая национальность
тоже могла считаться препятствием. Но ему нравилось говорить по-немецки, с помощью Марии
он достиг неплохих успехов, а жить в Берлине казалось интересней, чем где бы то ни было.
Возможно, его родители будут против. Отец, раненный при высадке в Нормандии, до сих пор
говорил, что ненавидит немцев. Проведя дома неделю, Леонард решил, что этот вопр
...Поділитися у соцмережах
