Жанр: Триллер
Последняя граница
...орые не останавливаются перед ценой. Я оставляю это
для благородного негодования, для справедливости своего дела. Оставляю это
прекрасному гневу, ослепленному собственным сверкающим величием. Я оставляю это
поэтам и мечтателям, тем, кто смотрит на славную храбрость, на неизбывное
рыцарство уже ушедшего мира. Тем, кто в видениях уносится вперед, к золотому веку,
лежащему за пределами завтра. Я не могу видеть только сегодняшний день. - Он
пожал плечами. - Атака бригады легкой кавалерии. Мой дед участвовал в ней. Вы
помните атаку легкой кавалерии и знаменитый комментарий: "Это великолепно, но это
не война"? То же самое было и с нашей Октябрьской революцией.
- Замечательные слова, - холодно сказал Рейнольдс. - Я уверен, что венгерский
мальчик с русским штыком в животе был бы ими очень утешен.
- Я также слишком стар, чтобы обижаться, - печально взглянул на Рейнольдса
Янчи. - Я также слишком стар, чтобы верить в насилие, разве лишь в
исключительном, крайнем случае. Верить в насилие как в последний акт отчаяния,
когда исчезает всякая надежда. Но даже и тогда это является проявлением полной
безнадежности. Кроме того, мистер Рейнольдс... кроме того, насилие бессмысленно,
как бессмысленно и убийство. Какое я имею право лишать жизни другого человека?
Мы все дети Отца нашего. И я не могу не думать, что это братоубийство отвратительно
нашему Богу.
- Вы говорите как пацифист, - грубо констатировал Рейнольдс. - Как
пацифист, который ложится и позволяет солдатскому башмаку втоптать себя в грязь.
Себя, свою жену и своих детей.
- Не вполне, мистер Рейнольдс, не вполне, - доброжелательно произнес Янчи.
- Я не таков, каким мне хотелось бы быть. Вовсе нет. Всякий, кто хотя бы пальцем
дотронется до моей Юлии, умрет сразу же.
На миг Рейнольдсу представилась картина, воображаемая картина огня,
вспыхнувшего в глубине этих выцветших глаз, и он вспомнил все, что говорил ему
полковник Макинтош об этом фантастическом человеке, сидевшем сейчас перед ним,
и смутился еще сильнее.
- Но вы сказали... вы сказали мне, что...
- Я только говорил, что не принял участия в восстании. - Янчи стал таким же
добродушным, как прежде. - Я не верю в насилие, если можно добиться чего-то
другим способом. К тому же и время не могло быть выбрано более скверно. Я не
испытываю ненависти к русским. Они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер
Рейнольдс, что я сам русский. Украинец, но все же русский, невзирая на то, что будут
говорить многие мои соотечественники.
- Вы любите русских? Значит, русский ваш брат? - Голос прозвучал вежливо, но
все же Рейнольдсу не вполне удалось скрыть недоверие, проскользнувшее в его
вопросах. - После всего того, что они сделали с вами и вашей семьей?..
- Чудовище... Вот я здесь перед вами, готовый подвергнуться осуждению. Любовь
к нашим врагам должна находиться там, где ей и полагается: между переплетом
Библии. И только сумасшедший может по невежеству или по глупости раскрыть
страницы и превратить эти принципы в практику. Сумасшедший, только сумасшедший
сделает это, но и без сумасшедших наш Армагеддон, безусловно, придет! - Тон Янчи
изменился. - Я люблю русский народ, мистер Рейнольдс, они приятные, бодрые,
веселые люди, когда узнаешь их ближе. И нет более дружелюбного народа на земле.
Но они молоды. Очень молоды. Как дети. И, как дети, они полны капризов, они очень
пристрастны, примитивны и немного жестоки. И, как все маленькие дети, они
забывчивы и не слишком придают значения страданиям. Но, несмотря на всю их
молодость, не забывайте, они имеют великую любовь к поэзии, музыке, танцам, к
пению и народным сказкам. И к балету, и к опере. Все это делает любого среднего
западного человека в сравнении с ними мертвым в культурном отношении.
- Они также жестоки, они варвары, и человеческая жизнь для них абсолютно
ничего не значит, - не мог не высказать свою точку зрения Рейнольдс.
- Кто это отрицает? Но не забывайте, таким же был и западный мир, когда был в
политическом отношении столь же молодым, какими молодыми сейчас являются
народы России. Они отсталые, примитивные, и их легко раскачать на что угодно. Они
ненавидят Запад и боятся его, потому что им приказано бояться и ненавидеть Запад.
Но ваши демократы тоже ведут себя таким же образом.
- Ради всего святого! - Рейнольдс раздраженно погасил сигарету. - Вы
пытаетесь сказать...
- Не будьте так наивны, молодой человек, и послушайте меня. - Улыбка Янчи
лишала его слова даже намека на оскорбительный смысл. - Я только пытаюсь
сказать, что неразумное, вызванное эмоциями поведение так же возможно на Западе,
как и на Востоке. Посмотрите, например, на отношение вашей страны к России за
последние двадцать лет. В начале последней войны популярность России была очень
высока. Затем был подписан московско-берлинский пакт, и вы уже были готовы
послать пятидесятитысячную армию драться с русскими в Финляндии.
Гитлер начал войну на Востоке, и пресса вашей страны была полна восхвалений
"доблестного старины Джо". И весь мир полюбил мужика. А теперь колесо истории
сделало полный круг, и только один резкий или вызванный паникой шаг отделяет нас
от катастрофы. Кто знает, через пять лет, возможно, все опять будут друг другу
улыбаться. На вас очень влияет перемена погоды, как и на русских. Но я не виню ни
тот ни другой народ. Это ведь не флюгер. Флюгер поворачивается не сам по себе, его
поворачивает ветер.
- Наше правительство?..
- Ваше правительство, - кивнул Янчи, - и, конечно, пресса. Национальная
пресса, которая всегда определяет мышление народа. Но главным образом все же
правительство.
- У нас на Западе плохие правительства. Часто очень плохие, - неторопливо
признался Рейнольдс. - Они спотыкаются, они не умеют рассчитать, они принимают
глупые решения. У них в составе есть даже своя квота оппортунистов и откровенных
властолюбцев. Но все эти вещи объясняются тем, что они просто люди. Они хотят
добра, изо всех сил пытаются сделать что-то хорошее, но их не боится даже ребенок.
- Он посмотрел на своего собеседника. - Вы сами недавно сказали, что русские
вожди в последние несколько лет послали буквально миллионы в заключение, в
рабство и на смерть. Если, как вы говорите, все народы одинаковы, то почему
правительства в такой высшей степени различны? Коммунизм является единственным
ответом.
- Коммунизм ушел, и ушел навсегда, - покачал головой Янчи. - Сегодня он
остается только мифом, пустым ритуальным словом, во имя которого циничные и
безжалостные реалисты Кремля находят достаточные извинения и оправдания для
любых жестокостей, которые требует совершать их политика. Некоторые из числа
старой гвардии, которые все еще находятся у власти, могут по-прежнему тешиться
мечтой о мировом коммунизме, но таких наберется немного. Только глобальная война
может послужить для их целей, и эти твердолобые реалисты в Кремле не видят
никакого смысла в политике, которая несет в себе семена их собственного
уничтожения. Они, в конечном счете, бизнесмены, мистер Рейнольдс, и закладывать
мину замедленного действия под свое предприятие не является разумным путем
ведения своего дела, своего бизнеса.
- Их жестокость, порабощение ими народа, массовые убийства несут в своей
основе стремление к завоеванию мира? - Легкий подъем брови Рейнольдса служил
как бы скептическим комментарием к его же вопросу. - Вы это мне говорите?
- Да.
- Тогда откуда же?..
- От страха, мистер Рейнольдс, - прервал Янчи. - Почти от панического страха,
которому нет прецедента в других правительствах современности. Они боятся, потому
что уступка в руководстве приводит к последствиям, которые делают невозможным
возвращение к прошлому. Например, уступки Маленкова 1953 года.
Знаменитая хрущевская речь о десталинизации 1956 года. И навязанная им стране
децентрализация всей промышленности. Все эти акции приходят в противоречие со
всеми любимыми идеями непогрешимости коммунизма и централизованного
контроля. Но это все должно было быть сделано в интересах эффективности
производства. Люди почувствовали Свободу. А они боятся, потому что политическая
полиция поскользнулась, и поскользнулась очень сильно. Берия мертв, и НКВД в
России больше не боятся, также как АВО в этой стране. Поэтому вера в силу власти и
неизбежность наказания также частично утрачены.
Эти страхи... Это их страх перед собственным народом, но такой страх не может
сравниться с их страхом перед внешним миром. Незадолго до своей смерти Сталин
сказал: что будет без меня, вы такие же слепые, как новорожденные котята. Россия
погибнет, потому что вы не умеете распознавать своих врагов... Даже Сталин не мог
предположить, какими провидческими окажутся его слова. Они не умеют распознавать
своих врагов. Они могут чувствовать себя в безопасности, если только все народы
окружающего мира будут рассматриваться как враги. Особенно на Западе. Они боятся
Запада. С их собственной точки зрения, у них есть все основания бояться.
Они боятся Запада, который, с их точки зрения, недружественный и враждебный
по отношению к ним. И просто ожидают своего шанса. Каким бы вы были запуганным,
мистер Рейнольдс, если бы вы были окружены, как окружена Россия, базами атомных
бомб? В Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке, в Японии. Какой бы
страх вы ощущали, если бы каждый раз, когда усиливается напряженность в мире,
эскадрильи чужестранных бомбардировщиков таинственно появлялись бы в углах
ваших локаторов дальнего действия? Если вы уверены, что, вне всякого сомнения,
напряженность усилится, а в любой момент дня или ночи примерно пятьсот тысяч
стратегических бомбардировщиков, имеющих на борту водородную бомбу и летящих
высоко в стратосфере, только и ожидают сигнала авиационного командования ВВС
США обрушиться на Россию и уничтожить ее. У вас, должно быть, ужасно много
ракет, мистер Рейнольдс, и почти сверхъестественная уверенность в них, если вы
забыли об этих тысячах водородных бомб, которые уже находятся в воздухе. И
требуется всего-то, чтобы только пять процентов из них достигли цели. Неизбежно
они этой цели достигнут... Или, например, как бы вы в Британии чувствовали себя,
если бы Россия потоком направляла оружие на юг Ирландии? Или, например, как бы
чувствовали себя мексиканцы, если бы американский авианосный флот, оснащенный
водородными бомбами, неопределенно долгое время курсировал бы в Мексиканском
заливе? Попытайтесь вообразить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно,
начнете представлять себе, - только начнете! - ибо представление является лишь
тенью реальности... Ну вот и представьте, как в такой обстановке чувствуют себя
русские.
Но устрашение их не останавливает. Они боятся народа, они пытаются все
представить в ограниченном свете их собственной определенной культуры, считая, что
у всех народов по всему миру она в основе своей одинакова. Это общее предположение
достаточно глупо и опасно. Разница между западным и славянским мышлением, их
способами думать, различие между их культурными стереотипами огромны, и, увы,
они не осознаются.
Наконец, и, возможно, это самое главное, они боятся проникновения западных
идей в их собственную страну. Поэтому страны-сателлиты так бесценны для них в
качестве санитарного кордона, как изоляция против опасных капиталистических
влияний. И вот почему восстание в одном из государств-сателлитов, как, скажем, в
Венгрии два года назад, в октябре, вызывает у русских лидеров все самые
отрицательные чувства и поступки. Они реагировали с таким неистовым насилием,
потому что увидели в будапештском восстании кульминацию и в то же время
реализацию их ночных кошмаров. Того, что их империя сателлитов может рухнуть и
обратиться в дым, и навсегда исчезнет санитарный кордон. Что даже при некоторой
степени успеха это может способствовать началу такого же восстания в России. И
самое ужасное из всего - это то, что восстание полыхнет на пространствах от
Балтийского до Черного морей и предоставит американцам все основания дать
зеленый свет их стратегическому командованию, авианосцам шестого флота. Я уверен,
вы знаете, что идея фантастична, но мы рассматриваем не факты, а лишь то, что
русские лидеры это считают фактами. - Янчи осушил фужер и оценивающе
посмотрел на Рейнольдса. - Вы, надеюсь, начинаете понимать, почему я не был ни
сторонником, ни участником Октябрьского восстания. Возможно, вы начинаете видеть
причины, почему восстание просто должно было быть подавлено. И чем больше и
серьезнее было бы восстание, тем ужаснее должны были стать репрессии, чтобы
сохранить санитарный, кордон, чтобы отвратить других сателлитов или их народы от
реализации сходных идей. Вы начинаете, возможно, видеть обреченную
безнадежность этого. Катастрофически плохо просчитанную тщетность подобных
попыток. Единственный результат от этого был тот, что Россия усилила свою позицию
и авторитет среди других сателлитов. Это привело к тому, что было, в частности, убито
и изуродовано бессчетное количество тысяч венгров, разрушены и повреждены более
двадцати тысяч зданий, что вызвало инфляцию, серьезную нехватку продовольствия и
нанесло почти смертельный удар экономике страны. Это не должно было произойти.
Лишь, как я сказал, гнев и отчаяние, всегда слепые, могли привести ко всему этому.
Благородный гнев может быть замечательной вещью, но уничтожение имеет свои... э...
недостатки.
Рейнольдс молчал. Он просто сразу ничего не мог сказать в ответ. В комнате
повисла длительная тишина, длительная, но уже не холодная. Слышалось лишь, как
обувается Рейнольдс и завязывает шнурки на ботинках. Он одевался, пока Янчи
говорил. Но вот Янчи встал, выключил свет, отдернул занавеску с единственного окна,
выглянул туда и потом вновь включил свет. Это ничего не значило, Рейнольдс мог это
видеть. Это были чисто машинальные действия, обычная предосторожность человека,
который слишком долго существовал в подобных условиях. Он и не прожил бы так
долго, если бы хоть раз пренебрег мельчайшими мерами предосторожности. Рейнольдс
убрал в карман документы и сунул пистолет в наплечную кобуру.
Раздался стук в дверь, и вошла Юлия. Ее лицо разрумянилось от жара плиты. Она
несла поднос, на котором стояли кастрюля супа, дымящаяся тарелка с кусками мяса,
нарезанные овощи и бутылка вина.
- Пожалуйста, мистер Рейнольдс. - Она все это поставила на стол. - Два наших
национальных блюда: суп-гуляш и токани. Боюсь, что для вашего вкуса в супе
слишком много перца, а в токани - чеснока, но мы любим эти блюда именно такими.
- Она виновато улыбнулась. - Остатки. Все, что я могла приготовить в спешке в это
время ночи.
- Пахнет замечательно, - уверил ее Рейнольдс. - Я только очень огорчен
доставленным вам беспокойством в столь поздний час.
- Я к этому привыкла, - сухо ответила она. - Обычно приходится кормить с
полдесятка гостей в четыре часа утра. Папины гости имеют привычку приходить не в
обычное время.
- Это действительно так, - улыбнулся Янчи. - А теперь, моя дорогая, иди спать.
Уже очень поздно.
- Мне бы хотелось побыть с вами, Янчи.
- Я в этом не сомневаюсь. - Выцветшие глаза Янчи блеснули. - В сравнении с
нашими обычными гостями мистер Рейнольдс, безусловно, красив. И если бы он
умылся, побрился и привел в порядок свою одежду, то мог бы выглядеть весьма
респектабельно.
- Ты знаешь, что это несправедливо, папа. (Она хорошо держится, подумал
Рейнольдс, но на щеках румянец стал ярче.) Тебе не следовало бы так говорить.
- Это несправедливо, и мне не следовало, - согласился Янчи, посмотрев на
Рейнольдса. - Мир мечтаний Юлии лежит к западу от австрийской границы. Она
готова слушать часами любого, кто говорит о нем. Но существуют вещи, которые она
не должна знать, - вещи, о каких ей опасно было бы даже догадываться. Иди, моя
дорогая.
- Ну хорошо. - Она послушно, хотя и неохотно поднялась, поцеловала Янчи в
щеку, улыбнулась Рейнольдсу и ушла.
- Не боитесь вы за нее до смерти все это время?
- Бог знает, - просто ответил Янчи. - Это не жизнь для любой девушки. Если
меня схватят, я утяну ее вместе с собой почти наверняка.
- Разве вы не можете ее куда-нибудь отправить?
- Не желаете попробовать?.. Я мог бы отправить ее за границу хоть завтра утром
без всяких сложностей и опасностей. Вы знаете, это моя специальность. Но она не
согласится. Послушная, относящаяся к отцу с уважением дочь, как вы видели, она
бывает такой только до определенного момента, который устанавливает сама. Потом
она становится упряма как мул. И знает, что рискует, но остается. Она говорит, что
никогда не уедет, пока мы не найдем мать и не сможем отправиться все вместе. Но
даже тогда... - Янчи внезапно умолк, потому что дверь открылась, и вошел
незнакомец.
Рейнольдс с ловкостью кошки вскочил с кресла и уже держал автоматический
пистолет наведенным на вошедшего прежде, чем тот сделал шаг. Щелчок
предохранителя был отчетливо услышан одновременно со скрипом отодвигаемого
стула. Он не мигая уставился на человека, вбирая весь его облик: аккуратные темные
волосы, зачесанные прямо назад, узкое лицо с орлиным носом, тонкие ноздри и
высокий лоб. Тип такого лица он хорошо знал. Безошибочно мог определить в
вошедшем польского аристократа. Он вздрогнул, когда Янчи протянул руку и
спокойно надавил вниз на дуло его пистолета.
- Жендрё справедливо сказал о вас, - задумчиво пробормотал он. - Опасный.
Очень опасный. Вы двигаетесь, как нападающая змея. Но этот человек друг, хороший
друг, мистер Рейнольдс, познакомьтесь с Графом.
Рейнольдс опустил пистолет, прошел по комнате и протянул руку.
- Очень приятно, - смущенно пробормотал он. - Граф какой?..
- Просто Граф, - ответил пришелец.
Рейнольдс внимательно поглядел на него. Голос нельзя было не узнать.
- Полковник Жендрё!
- И никто иной, - признался тот. Голос его неуловимо изменился, да так тонко,
но основательно, как изменилась и сама его внешность. - Я говорю со всей
скромностью, на какую способен, но, откровенно признаюсь, мало таких, кто может со
мной сравниться в искусстве перевоплощения. Вы видите сейчас перед собой, мистер
Рейнольдс, меня более-менее натурального. Потом я делаю шрам здесь, шрам здесь, -
он показал на разные части лица, - и вот уже именно таким меня видят в АВО. Теперь
вы, вероятно, поймете, почему я не был слишком обеспокоен тем известием о том, что
меня могли узнать прошлым вечером.
Рейнольдс медленно кивнул.
- Действительно. И... вы живете здесь, с Янчи?.. Разве это не слишком опасно?
- Я живу в одном из лучших отелей Будапешта, - заверил его Граф. - Как и
положено человеку моего звания, естественно. Но, как холостяк, я должен, конечно,
иметь... какие-то развлечения, скажем так. Мое отсутствие в отеле не привлекает
внимания... Извини, что я так долго задержался, Янчи.
- Ничего. У нас с мистером Рейнольдсом тут состоялся в высшей степени
интересный спор.
- Неизбежно о русских?
- Само собой.
- И мистер Рейнольдс, естественно, был убежден, что их нужно привести в
другую веру с помощью уничтожения?
- Более-менее так, - улыбнулся Янчи. - Не так много времени прошло с тех
пор, как и ты занимал подобную позицию.
- Все мы взрослеем. - Граф прошелся по комнате до бара, взял в руки темную
бутылку, налил себе оттуда с полпальца в стакан и вопросительно посмотрел на
Рейнольдса. - "Барак". Вы бы назвали это абрикосовым бренди. Смертельный
напиток! Избегайте его, как чумы... Домашнего приготовления. - Рейнольдс с
удивлением наблюдал, как тот выпил содержимое залпом и снова наполнил стакан. -
Вы еще не переходили к делу?
- Я как раз переходил к нему. - Рейнольдс отодвинул тарелку и выпил глоток
вина. - Вы, господа, возможно, слышали о докторе Гарольде Дженнингсе?
Глаза Янчи сузились.
- Конечно, да кто о нем не слышал...
- Точно. В таком случае вы знаете, что он собой представляет. Старый, дряхлый
человек. Ему за семьдесят. Близорук. Типичный рассеянный профессор во всех
отношениях. Кроме одного: мозг у него работает, как электронный компьютер. Он
является величайшим специалистом и авторитетом в мире по высшей математике и
баллистике, а также по баллистическим ракетам.
- Поэтому его и уговорили бежать к русским, - пробормотал Граф.
- Его не уговорили. Таково общее мнение, но оно ошибочно.
- Вы уверены в этом? - подался вперед в своем кресле Янчи.
- Определенно. Так вот, относительно ранее перешедших к русским английских
ученых старый Дженнингс выразился однажды вслух сильно, если не мудро. Он сурово
осудил то, что называл устаревшим национализмом, и утверждал необходимость
каждому человеку действовать в соответствии со своим разумом, совестью и идеалами.
Почти немедленно, как мы полагаем, с ним связались русские. Он дал им отпор, послал
ко всем чертям, сказал, чтобы они катились назад в Москву, объяснив, что ему их тип
национализма нравится гораздо меньше, чем его собственный, британский. Вот, в
общем, то, что он сказал.
- Почему вы уверены в том, что это соответствует истине?
- У нас есть магнитофонная запись всей беседы. Мы по всему его дому
установили подслушивающие устройства. Но никогда не придавали огласкеГлава 4
Все тот же мундштук, все та же очередная зажженная русская сигарета. Граф
надавил тяжелым локтем на кнопку и держал ее так до тех пор, пока из маленькой
клетушки за стойкой в отеле не выбежал коротышка в рубахе с короткими рукавами,
небритый и все еще протирающий со сна глаза. Граф недовольно смотрел на него.
- Ночные портье должны спать днем, - холодно объяснил он. - Управляющего,
маленький человек, и немедленно.
- Вам нужен управляющий в такое время ночи?! - Ночной портье с плохо
скрытым оскорбительным высокомерием уставился на часы у себя над головой,
перевел глаза на Графа в сером костюме и сером плаще-реглане и не пытался даже
скрыть грубости в голосе: - Управляющий спит. Приходите утром.
Внезапно раздался звук рвущейся материи, вскрик от боли. Держа правой рукой
портье за рубаху. Граф почти вытащил того из-за стойки. Налитые кровью,
расширившиеся сначала от удивления, потом от страха глаза находились в нескольких
дюймах от бумажника, как по волшебству появившегося в левой руке Графа. Минута
неподвижности, пренебрежительный толчок, и вот уже портье с трудом пытается
сохранить равновесие, чтобы не упасть за стойкой.
- Прошу прощения, товарищ! Я очень прошу простить меня. - Портье облизнул
губы, ставшие внезапно сухими и жесткими. - Я... я не знал...
- А кого ты еще ждал в такое время? - вкрадчиво спросил Граф.
- Никого, товарищ... Нет, никого, совсем никого... Это просто... ну, ваши были
здесь только двадцать минут назад.
- Я был здесь?..
Испуганное бормотание человека было пресечено приподнятой бровью и
совершенно определенной интонацией.
- Нет, нет! Конечно не вы, нет! Ваши люди, я имею в виду, они приходили...
- Знаю, коротышка, я сам их послал. - Граф устало махнул рукой, лениво
отмахиваясь от дальнейших разговоров на эту тему, и портье рысцой побежал через
холл.
Рейнольдс встал со стоящего у стены дивана, на котором сидел, подошел к Графу.
- Настоящее представление, - пробормотал он. - Вы даже меня испугали.
- Это все для практики. Такое обращение поддерживает мою репутацию и не
приносит никакого ощутимого вреда, хотя и несколько удручает, когда такой тип
обращается к тебе, как к товарищу... Вы слышали, что он сказал?
- Да. Они не тратят время понапрасну, не так ли?..
- Они довольно эффективны по-своему, хотя им и не достает воображения, -
снизошел до такого признания Граф. - Они проверят к утру большинство городских
отелей. Конечно, шанс это дает небольшой, но они не могут себе позволить пренебречь
даже им. Ваше положение теперь вдвойне безопасно. Втройне, по сравнению с
положением в доме Янчи.
Рейнольдс молча кивнул. Всего полчаса прошло с того времени, когда Янчи
согласился помочь ему. Янчи с Графом решили, что он сразу же должен уйти; там
было слишком неудобно и слишком опасно. Неудобно не потому, что ограничены
удобства, а оттого, что дом стоял на отшибе, и появление там такого незнакомца, как
Рейнольдс, в любое время дня или ночи могло привлечь к дому повышенное внимание.
Дом находился слишком далеко от центра города, от больших отелей Пешта, в одном
из которых, как можно было ожидать, остановился Дженнингс. И самым большим
недостатком временной квартиры Янчи было отсутствие в доме телефона, чтобы
немедленно в случае необходимости с кем-то связаться.
Еще существовала опасность того, что, по непоколебимому убеждению Янчи, за
домом все же следили. Последние день-два Шандор и Имре видели двух
подозрительных людей, медленно прогуливавшихся рядом по противоположной
стороне улицы. Они появлялись уже несколько раз, всегда по одному. И не очень
напоминали безобидных прохожих. Как и всякий находящийся во власти
полицейского государства город, Будапешт имел сотни платных информаторов. Быть
может, эти люди пока еще только собирали факты и информацию, прежде чем
заявиться в полицию и получить там свои заработанные на крови деньги. Рейнольдс
был удивлен обыденным и почти равнодушным тоном, с каким Янчи говорил об этой
возможной опасности, но Граф объяснил, пока вел "мерседес" по занесенным снегом
улицам к отелю на берегу Дуная, что перемена мест укрытия из-за подозрительности
соседей стала такой частой, что со временем превратилась в обычное явление жизни. У
Янчи выработалось даже какое-то шестое чувство, позволявшее вовремя уходить. Это
раздражает, пояснил Граф, но не служит серьезным неудобством. Они знают десяток
таких же подходящих мест, как то, в котором они теперь живут. Их постоянная "штабквартира",
известная только Янчи, Юлии и ему самому, находится в сельской
местности.
Мысли Рейнольдса прервались звуком открывающейся на противоположной
стороне холла двери. Он поднял глаза, увидел спешащего к ним по паркетному полу
человека, выбивающего подбитыми подковками каблуков семенящую, почти
комическую дробь. Одновременно он напяливал пиджак на мятую рубаху. Худое лицо
в очках несло на себе печать страха и беспокойства.
- Тысяча извинений, товарищ! Тысяча извинений!.. - О
...Закладка в соц.сетях
