Жанр: Триллер
Университет
...л с банкой пива. Он хотел побыстрее
напиться, но был слишком оглушен происшедшим, чтобы сообразить начать прямо
с водки.
Японка улыбнулась ему:
- Тебе понравилось?
Ему хотелось ударить ее по лицу, которое теперь вызывало лишь отвращение.
Более уродливой рожи он в жизни не видел. Узкоглазая тварь.
Но Рон не ударил ее. Вместо этого он устало улыбнулся и браво сказал:
- Еще бы!
Она взяла его за руку:
- Пойдем.
- Куда?
- Они уже заканчивают. Рон последовал за ней в холл. Рут одевалась. На ее
бедрах он заметил влажные следы - то ли пота, то ли спермы.
Теперь в холле собрались все гости - мужчины и женщины.
Мияко провела молодого человека через толпу к роялю, в центр огромной
гостиной. Профессор Култер раскладывал на черной крышке что-то завернутое в
шелк.
Японка больно сдавила руку Рона. В ее лице прочитывалось радостное
возбуждение и нетерпеливое предвкушение.
Рону вдруг стало страшно, его даже затошнило от ужаса и предчувствия
чего-то уж совсем отвратительного. И снова ему вспомнились матушка Ден и
Царь Тьмы. Нет, не надо ему было ходить в тот подвал...
Профессор развернул большой шелковый платок. Там оказались
разнокалиберные ножи.
Он обвел гостей торжествующим взглядом и с ухмылкой провозгласил:
- А теперь настало время кровавых игр!..
Глава 10
СТАТИСТИЧЕСКАЯ СВОДКА ПРЕСТУПНОСТИ НА ТЕРРИТОРИИ УНИВЕРСИТЕТСКОГО ГОРОДКА 10 ОКТЯБРЯ
Тип преступления / Данный семестр / Весь текущий год / Весь предыдущий
год
Нападение / 24 / 59 / 26
Кража машины / 22 / 25 / 9
Изнасилование / 10 / 25 / 12
Грабеж / 256 / 1135 / 903
Вандализм / 14199 / 25203 / 10087
"В библиотеке стоят аккуратные ряды параллельно бегущих книжных
стеллажей, освещенных лампами дневного света. Три верхних этажа отданы этим
нескончаемым параллельным рядам стеллажей. Все книги разложены в хитроумной
последовательности - согласно буквенному и цифровому шифру, а также дате
публикации. Исторические сочинения отделены от книг по социологии, а те не
смешиваются с философскими работами. Все продуманно, здесь везде царят
порядок, атмосфера аккуратности и плодотворного педантизма. Разве что
истовые компьютеролюбы, самые рассеянные читатели, разбрасывают свои книги
где придется.
Но одновременно в упорядоченном и разумном мире библиотеки существует
шестой этаж".
Фейт вздохнула и перечитала написанное.
Слова вышли из-под пера легко и быстро, ее ручка практически
безостановочно порхала над желтой линованной бумагой. Фразы вылетали с такой
скоростью, что девушка даже не успевала понять, насколько они удобочитаемы.
Фейт осталась довольна: написано понятно и гладко, даже прослеживается
некий естественный ритмический рисунок в организации предложений.
Она подивилась самой себе.
Говоря по совести, на курс писательского мастерства она записалась только
потому, что, по всеобщему мнению, это был простенький семинар, в конце
которого легко получить высший балл, тем самым набирая лишние очки для
диплома. Фейт здраво рассудила, что легкость этого курса несколько
уравновесит сложность других предметов.
В старших классах она сочинила несколько стихотворений и, подобно многим
подросткам, пыталась создать нечто глобальное, амбициозное - трудилась над
статьями с названиями типа "О любви и смерти" или "Толкование искусства".
Однако она мучилась над каждым словом, и результатом изнурительно медленной
работы были темные и тяжеловесные фразы - даже после неоднократного
переписывания и "полировки" текста.
Теперь же, неизвестно почему, ее мысли стали яснее, они сами просились на
бумагу, как будто уже давно сложились в голове и только ждали, когда же их
запишут. Это было замечательно, хотя от такой неожиданной легкости
становилось несколько не по себе. Фейт ощущала себя не автором текста, а
лишь проводником для слов. Казалось, не она пишет, а с ее помощью пишет
некий нездешний разум. Неужели это именно то, что называют божественным
вдохновением?.. Вот какую бурю эмоций вызвал у нее первый в жизни
невымученный текст, пусть и простенький, но написанный под диктовку музы.
Еще одно смущало Фейт - никогда раньше она не писала страшных рассказов.
В ее прежних писаниях не было даже намека на ужасное. Подростком она
сочиняла слащавые сонеты и жизнерадостные псевдофилософские верлибры. Но
теперь она писала типичную "страшилку". И весь рассказ уже сложился в ее
голове, был продуман каждый поворот сюжета, характеры героев, их поступки и
слова - словом, все, вплоть до последней мощной фразы, венчающей
повествование.
Фейт хотела остановиться, лечь спать и закончить рассказ утром - до
отъезда в университет. Но она была так возбуждена, что не могла ждать до
утра. Да и не будет завтра времени на писание - ведь текст должен быть готов
к завтрашнему занятию и отксерокопирован для всех членов группы, а стало
быть, надо появиться в университете пораньше, чтобы успеть сделать копии.
Но в принципе отложить написание рассказа Фейт не боялась. Он был
настолько готов в ее уме, что не играло никакой роли, когда она запишет его
на бумаге - сегодня, завтра или через месяц.
Она еще раз перечитала написанное и снова взялась за ручку.
"Сама не знаю, чем именно шестой этаж приковал мое внимание", - начала
Фейт.
И уже не останавливалась - вплоть до последнего предложения.
Кейт вернулся домой, когда она, сидя в гостиной, печатала текст готового
рассказа на старой мамашиной машинке.
Фейт подняла на него глаза и ахнула про себя. У брата была новая стрижка.
Половину головы он выбрил и длинными волосами другой половины прикрыл
рукотворную лысину. Ничего более отталкивающего Фейт не видела! Но она
решила благоразумно не лезть со своим мнением, в кои-то веки придержать язык
- и поэтому наблюдала за ним молча.
Кейт швырнул на диван связку только что купленных книг.
- Каковы твои успехи в крысиных бегах, сестричка? - насмешливо
осведомился он. - Вижу, они тебя здорово напрягают!
- Я называю это - получать образование. Он презрительно пожал плечами.
- Вовсе не факт, что то образование, которое тебе предлагают, является
тем образованием, которое тебе нужно.
- Фраза, достойная продавца из отдела пластинок.
Брат смерил ее уничтожающим взглядом, хотел что-то сказать, раздумал и
отправился на кухню.
Фейт тут же пожалела о своих словах. Вечно она говорит не подумав! Зачем
наседать на бедного затурканного парня? И без того мамаша без конца читает
ему мораль.
Бросив печатать, Фейт задумчиво сидела за машинкой и смотрела в сторону
кухни. Она заметила, что ее слова больно задели брата, несмотря на его
браваду. У нее сердце кровью обливалось, что она обидела его. В чем,
собственно, его вина? Он просто очень юный и незрелый. Это же не
преступление, черт возьми! То, что Кейт частенько принимает нелепую позу
усталого интеллектуала, не может не раздражать, однако не стоит уж так
накидываться на беднягу. Она-то взрослее, ей пора научиться сдерживать свои
чувства.
Подумав минуту-другую, Фейт встала и пошла на кухню.
Кейт вынул из холодильника кувшин и пил апельсиновый сок. Затем поставил
кувшин на стол и исподлобья уставился на сестру.
- Теперь ты будешь орать на меня за то, что я пью не из стакана?
Она отрицательно мотнула головой. Ей очень хотелось извиниться за
предыдущие обидные слова, но язык как-то не поворачивался. Да, их отношения
с братом совсем ни к черту.
Фейт открыла шкаф и вынула пакетик чипсов. Есть не хотелось, но руки надо
было чем-то занять.
- Где мать? - спросила она.
- Шут ее знает.
- В последнее время она крепко наседает на тебя.
- Как будто раньше не наседала. Кейт допил сок и поставил пустой кувшин в
раковину.
- Сколько мужиков, по-твоему, уже трахнули мамашу?
- Кейт, как ты можешь!
- Да ладно тебе, будто вчера родилась. У тебя ведь тоже глаза не в
заднице. Так сколько же у нее было трахалыциков?
Фейт пожала плечами:
- Откуда мне знать, я учета не веду.
- Ты полагаешь, она.., и при отце трахалась направо и налево?
- Нет, вряд ли, - с искренним убеждением сказала Фейт.
Отрицательный ответ вылетел мгновенно. Ей не раз случалось думать над
этим вопросом - она перебирала в памяти время, когда отец был жив, и
неизменно приходила к выводу, что мать ему не изменяла.
- Если бы отец был жив, - продолжал Кейт, - она бы все равно свернула на
эту дорожку?
- Ну, сказать точно трудно. Но мне кажется, она бы такой не стала. Она
была очень молоденькая, когда папа умер. И здорово растерялась. Двоих детей
растить, да и для себя пожить хочется. Ну и начались метания... А потом
пошло-поехало, уже остановиться не могла.
Кейт согласно кивнул. Он украл горсть чипсов из пакетика сестры, потом
молча вышел из кухни, прошел по коридору и скрылся в своей комнате, плотно
прикрыв дверь.
Фейт еще минуту постояла в задумчивости, прикончила чипсы и вернулась в
гостиную - допечатывать рассказ.
На следующее утро она выехала из дома очень рано - даже не позавтракала.
Перед алгеброй, которая была первым занятием, Фейт забежала в копировальный
центр.
После алгебры, переходя из корпуса в корпус, она очень нервничала.
Девушка стеснялась читать вслух перед другими людьми - тем более что-то ею
же и написанное. А вчерашняя уверенность в высоком качестве своего рассказа
как-то незаметно улетучилась.
Она вынула текст из портфеля и на ходу перечитывала его про себя. Но
напрасно Фейт надеялась на свое боковое зрение - через несколько шагов она
столкнулась с каким-то парнем.
Смутившись, девушка подняла глаза от рассказа и проворно сказала:
- Извините, пожалуйста. Простите.
Выкатив на нее тупые, пустые глаза, студент процедил:
- Чтоб ты сгнила, сука поганая! В его голосе было столько злобы, что она
поневоле остановилась и проводила парня недоуменным взглядом.
Шагов через двадцать он столкнулся с другим студентом. Тот вместо
извинений развернулся и толкнул его в спину. Через пару секунд завязалась
серьезная драка.
Господи Всемогущий! Что же стало с университетом? Отчего здесь столько
злобы?
Фейт не стала наблюдать за дракой, сунула рассказ под мышку и заспешила
на семинар по писательскому мастерству.
У нее; теплилась робкая надежда на то, что большая часть группы по
каким-то причинам сегодня не придет на занятия. Однако, к ее разочарованию,
пришли почти все. Она села в первом ряду.
Профессор Эмерсон улыбнулся ей и спросил:
- Готовы?
Фейт кивнула и браво ответила, чтобы показаться уверенной в себе:
- Не то чтобы готова, но готова показать, что готова!
Тут кто-то с заднего ряда крикнул:
- Профессор Эмерсон!
Фейт оглянулась на парня, который тянул руку.
- Да, мистер Киилер, что вы хотите сказать?
- На следующее занятие мне назначено читать мой рассказ, а я, к
сожалению, не смогу прийти. Можно мне поменяться и прочитать сегодня?
- Ничего против не имею. Но решать должна мисс Пуллен. - Профессор
повернулся к Фейт:
- Что скажете? Можем мы сегодня обсудить рассказ мистера Киилера вместо
вашего?
Фейт посмотрела на бледного студента в последнем ряду. Хотя она не
испытала особого облегчения от того, что сегодня не нужно читать перед
всеми, было неловко отказываться. Поэтому она кивнула:
- Хорошо, я согласна.
- У вас есть копии вашего произведения? - спросил профессор Эмерсон
Киилера.
- Нет. Простите, я забыл размножить.
- Ну, тогда не стоит ли нам отложить обсуждение до лучших времен...
- Да ведь это очень короткий рассказ. Я могу прочитать его сейчас, а
потом оставить вам копии - вы раздадите на следующем занятии.
В голосе студента было столько отчаянной мольбы, что Фейт стало не по
себе. Отчего он так клянчит, будто сегодня последний день и больше не будет
другой возможности прочитать свое творение!..
Профессор Эмерсон на секунду-другую задумался, потом сказал:
- Хорошо. Не будем больше терять времени. Начнем. Вы готовы, мистер
Киилер?
- Да.
- Тогда вперед. Уступаю вам свое место.
- А это обязательно - читать перед всеми? Или можно отсюда?
- Как вам удобнее.
Бледный студент с заднего ряда обвел глазами аудиторию и встретился
взглядом с Фейт. На ней его глаза задержались. Он криво ухмылялся.
У Фейт вдруг заколотилось сердце от недоброго предчувствия. Что-то
знакомое было в выражении его лица, что-то пугающее.
Киилер поднял листочки и стал читать:
"В библиотеке стоят аккуратные ряды параллельно бегущих книжных
стеллажей, освещенных лампами дневного света. Три верхних этажа отданы этим
нескончаемым параллельным рядам стеллажей..."
У Фейт при первых же словах пересохло горло. Руки у нее дрожали, на лбу
выступил пот.
А Киилер продолжал ровным голосом:
"Все книги разложены в хитроумной последовательности - согласно
буквенному и цифровому шифру, а также дате публикации..."
- Поверишь ли, просто мороз по коже! - сказал Джим.
Фарук пожал плечами.
- Эка невидаль! Ваш преподаватель - гнусный тупоголовый ханжа и оголтелый
консерватор. Таких дураков во все времена хватает.
- Дело не в том, что преподаватель осел. Ужас в том, что... - Джим искал
слова, чтобы выразить всю сюрреалистичность сцены в аудитории, всю
ошеломляющую обыденность того, что произошло. - Да, ужас именно в том, что
никто из студентов и ухом не повел. Все кивали головами и прилежно
записывали бред о том, что рабовладельческий строй - самый эффективный с
экономической точки зрения. Словно подобные мысли бесспорны и общеприняты.
Лишь Элвин восстал против диких взглядов профессора. Но меня поражает
наглость этого преподавателя - ведь за такие вещи по головке не погладят,
если начальство узнает. Ведь запросто могут уволить! А не уволят - так
опозорят по гроб жизни!.. Однако студенты покорно скушали - и никто не
пожелал ударить в колокола!
Стив хихикнул.
Джим возмущенно воскликнул:
- Что тут смешного, черт возьми?
- Твоя реакция. Обычное интеллигентское жеманство. Очень мы нежные... Это
университет. И ты готовишься в журналисты. Слышал о такой штуке, как свобода
слова?
- Свобода слова тут ни при чем.
- А что при чем?
- Не знаю, как выразить... Но был бы ты там, в аудитории, ты бы тоже
почувствовал, как это.., странно.
Стив фыркнул.
- Ну да, весьма членораздельное объяснение. Чувствуется, что говорит
человек, владеющий словом.
Джим с упреком покосился на приятеля, затем решил перевести разговор на
другое и спросил:
- Стив, ты свою полосу подготовил?
- Отвали, Джим.
- Что-о?
- Не твое дело. Я отвечаю за свою полосу - и как-нибудь обойдусь без
надсмотрщика.
- Не мое дело? Стив, спустись на землю! Я главный редактор, а ты -
редактор отдела. Получается, что ты вроде как мой подчиненный. Если я сошел
с ума и ошибаюсь, то поправь меня, дурака!
- Если ты главный, что мне - зад тебе лизать?
Фамильярная хамоватость в редакции всегда сходит за шутку, но сейчас у
Стива был настолько серьезный тон, что было очевидно - это отнюдь не
зашедшее слишком далеко зубоскальство. У Джима кулаки зачесались. Взять бы
этого негодяя за шкирку и встряхнуть хорошенько - чтобы в себя пришел!
Но в итоге Джим совладал со своим гневом. Орать и топать ногами - только
позориться. Все равно дубину, вроде Стива, не перевоспитать...
Однако что же тут происходит, в этом чертовом университете?
Джим обвел глазами редакционную комнату. С большинством из сотрудников
газеты он работал не первый год, и до сих пор у них были распрекрасные
отношения. Однако в этом семестре...
Да, в атом семестре все словно с цепи сорвались. Все кругом, в том числе
и в редакции, разваливается на глазах. Милая болтушка Шерил замкнулась в
себе. Стив стал агрессивен - так и лезет на рожон, так и напрашивается на
драку. А некогда жизнерадостный и отзывчивый Фарук превратился в
равнодушного циника. Что касается остальных редакторов, то и о них ничего
хорошего не скажешь - резкие и нервные, грубят друг другу, хамят
корреспондентам. Словом, мрак какой-то!
Что-то тут меняется. Что-то тут нехорошее происходит.
Да, Хоуви прав.
Но не меняется, а уже изменилось.
Джим не мог бы сказать, когда именно пошли эти зловещие перемены и отчего
они начались. Даже сами изменения было трудно логически вычленить, чтобы с
уверенностью утверждать: иначе стало это, это и это. Потому что каждое "это"
имело самое невинное объяснение. Скажем, Стив только что нахамил потому, что
ему просто "шлея под хвост попала". А Фарук, предположим, стал апатичным и
вялым потому, что в последнее время неведомо для всех страдает от запоров.
Лишь совокупность мелочей, эта лавина агрессивности и злобы, создавала
удручающее впечатление глобальных перемен в университетской жизни.
Джим был напуган "тектоническими сдвигами" - глубинным движением пластов
университетского бытия, неясным гулом, который предвещал что-то вроде
землетрясения.
Возможно, Хоуви прав во всем - и действительно в определенное время
определенные события неизбежны, как приход зимы после осени. К примеру,
социальные потрясения в Америке в шестидесятые годы не имели
одной-единственной причины, не имели даже явных катализаторов.., они
попросту произошли. Скажем, Мартин Лютер Кинг не был ни причиной, ни
следствием. Он появился, потому что время потребовало Мартина Лютера Кинга;
вместо него мог быть какой-нибудь Джон Апджон Смит, калибром поменьше, но с
теми же последствиями.
Вот и в университете происходит то, что не может не произойти.
Нет, глупые мысли. Напрасно он принимает все так близко к сердцу. Как
выразился Стив, "очень мы нежные".
Джим несколько растерянно посмотрел на Фарука, словно спрашивал его: что
мне делать со Стивом - поставить на место или пропустить его слова мимо
ушей?
Фарук равнодушно пожал плечами и отвернулся.
- А что ты можешь сделать? - сказал он.
Ну, сделать Джим мог многое. Пригрозить Стиву увольнением. Профессор
Нортон, курирующий "Сентинел", несомненно, поддержит главного редактора в
этом вопросе. А если Нортон и не выгонит Стива, то может припугнуть его
низкой оценкой за журналистскую практику. Если применить силу и показать,
кто тут начальник, то в редакции все быстро станет на свои места. Однако
прежней дружеской атмосферы такими мерами не восстановить...
Джим молча направился в кабинет Нортона. Он был так взволнован, что даже
не постучался. Просто открыл дверь и вошел.
- Нам надо поговорить, - выпалил он с порога.
Нортон сидел за столом. Бледный и злой. Джим и прежде замечал, что
куратор в последнее время плохо выглядит. Но сегодня он казался
тяжелобольным. Возможно, это впечатление было особенно острым потому, что
Нортон теперь очень редко появлялся в редакции и Джим видел его в лучшем
случае раз в неделю.
В прошлом семестре, еще весной, все было иначе. Нортон заглядывал чуть ли
не каждый день, частенько самолично переписывал неудачные заметки и статьи,
помогал правильно расположить материал на полосах - словом, вкалывал вместе
с ними, а не ограничивался ролью наблюдателя и советчика. Но в этом учебном
году он даже роль наблюдателя и советчика почти игнорировал - если и
приходил в редакцию, то уединялся в своем кабинете и по мере возможности
избегал общения с сотрудниками газеты.
Джим озабоченно спросил:
- Простите, профессор Нортон, вы в порядке? Как вы себя чувствуете? Вы не
больны?
Куратор отрицательно покачал головой и попробовал изобразить улыбку. Она
получилась очень печальной.
- Нет, я здоров. Все в порядке. Только устал. Джим кивнул, хотя про себя
подумал: "Черта с два вы здоровы: вон испарина на лбу, да и руки дрожат".
Было так мучительно смотреть на Нортона, которого вдруг подкосило, что Джим
отвел глаза и уставился на стену над его головой.
- Нам надо поговорить, - повторил он.
- Выкладывай.
- Мне кажется.., вы, конечно, извините.., но, по-моему, вам следует
больше участвовать в ежедневной жизни газеты. В этом семестре вы как-то в
стороне, и поэтому некоторые сотрудники газеты вообразили, что им все
позволено...
- Ну, ведь им и впрямь все позволено, - с болезненной улыбкой произнес
Нортон.
- Но мне кажется, вам самому надо убедиться, что позволенное позволенному
рознь...
- Что, Джим, достали тебя?
- Нет, не то чтобы достали, просто...
- Что "просто"?
Джим заставил себя взглянуть в глаза куратору. Тот все еще улыбался, но
такой жалкой грустной улыбкой!
- Профессор Нортон... - начал Джим.
- Я увольняюсь, - перебил его куратор. - Я уже переговорил с деканом.
Улыбка на его лице окончательно потухла и сменилась выражением
смертельной усталости.
- Но почему?
- Меня точно достали.
Теперь Джиму показалось, что профессор вот-вот расплачется. Вполне
возможно, что Нортон на грани нервного срыва.
- Расскажите мне, - быстро сказал Джим. Он был полон сострадания. - Если
вам надо выговориться - не держите в себе. Если вам нужно...
- Единственное, что мне нужно, так это побыть одному. Проваливай!
Джим попятился, нащупал дверную ручку у себя за спиной.
- Хорошо, хорошо, - пробормотал он. Он открыл дверь, на прощание виновато
улыбнулся и вышел вон.
Стив стоял у стола художника и встретил главного редактора наглой
ухмылкой:
- Ну что, сел на ежа? С Нортоном где сядешь, там и слезешь.
Джим бросил на него холодный взгляд и произнес:
- Ты уволен. Собирай вещички со своего поганого стола. Больше в газете ты
не работаешь. Ухмылки как не бывало.
- Эй, ты что?
- Ты не глухой.
- Да я просто дурака валял. Джим, я же только шутил!
- Ты здесь больше не работаешь, - сказал Джим и, не оборачиваясь, прошел
к своему столу.
- Добрый день, профессор Эмерсон. Ян кивнул Марии, направляясь к ящику
для корреспонденции и проходя мимо стола секретарши кафедры английского
языка и литературы.
- Как жизнь? - осведомился он.
- Была бы проще, если бы вы дали мне свое расписание. Уже месяц от вас
добиться не могу. Студенты то и дело звонят и спрашивают о часах ваших
занятий, а я не в курсе.
- Извини, - сказал Ян. - Пэлова дырявая. Сегодня обязательно занесу.
- Вы меня этими "сегодня" не первую неделю кормите.
Ян вынул все, что находилось в его отделении ящика для корреспонденции,
затем, не отходя от стола Марии, быстро рассортировал почту, ненужное сразу
выбрасывая в корзину для мусора. Туда полетел рекламный проспект только что
изданного учебника по английской литературе периода романтизма, брошюра о
какой-то новой компьютерной программе и протокол последнего факультетского
собрания.
А это что такое? Толстенный конверт с его фамилией. Ни марок, ни штемпеля
- стало быть, пришел не по почте, а кем-то принесен. Заинтригованный, Ян
вскрыл конверт и обнаружил внутри сперва подробную карту всей
университетской территории, а затем еще несколько чертежей. Как он понял, в
руках у него была поэтажная планировка университетских зданий - все
помещения, а также схемы размещения электропроводки, канализации и
водопровода.
На каждом чертеже имелось два-три жирных красных крестика.
Весьма удивленный, Ян повернулся к Марии, показал ей конверт и карты и
спросил:
- Ты не помнишь, кто это доставил? Она внимательно взглянула на конверт и
отрицательно мотнула головой:
- Сегодня никто не приносил - точно. Должно быть, вчера вечером
доставили.
Под картой и схемами оказался еще листок - список каких-то химикалий, то
ли какая-то формула, то ли рецепт для изготовления чего-то. Чего именно - в
листке указано не было. Однако Яну бросилось в глаза упоминание глицерина.
Его скудные познания в химии подсказывали, что это вещество может входить в
состав взрывчатки. Выходит, он получил рецепт, как изготовить бомбу?
Ян снова просмотрел схемы, обращая внимание на расположение зловещих
красных крестов. Кто-то угрожает произвести несколько взрывов на территории
университета? Обозначают ли эти кресты места, где бомбы могут быть подложены
или уже подложены?
Он проворно сложил бумаги, чтобы сунуть обратно в конверт. Надо без
промедления отнести все это в полицию. Пусть там сами решают, что
предпринять...
- Профессор Эмерсон... Ян вопросительно поднял глаза. Мария показывала на
небольшой квадратик бумаги на полу - чуть больше визитной карточки.
- Это не из вашего ли конверта выпало? - спросила секретарша.
Ян поднял бумажку, на которой оказалась одна строка, напечатанная на
машинке: "ПЛАН ИСТРЕБЛЕНИЯ ЗЛА".
Под этими словами было приписано от руки почти неразборчивым почерком:
"Скоро позвоню".
И далее инициалы - Г. С.
Гиффорд Стивенс?
Согласно краткой биографии на обложке антологии Гиффорд Стивенс был
экспертом-подрывником.
М-да, в высшей степени странно...
Ян перечитал записку, еще раз просмотрел карту и схемы, а также рецепт
для изготовления бомбы. Он понимал, что единственное правильное решение -
идти в полицию, рассказать там все, что ему известно, и вручить им помимо
этого конверта еще и пресловутую "диссертацию" Стивенса. Совершенно
очевидно: маньяк задумал взорвать университет и надеется на помощь
профессора Эмерсона.
Но что-то удержало Яна от немедленного обращения в полицию.
Он сложил бумаги, сунул их в конверт и направился через холл в свой
кабинет. Там сел за стол и призадумался. Затем взял листок с перечислением
химикалий и вытащил из ящика стола книгу с университетскими телефонн
...Закладка в соц.сетях
