Жанр: Триллер
Откровение
...ающего
телевизионному Джеку Уэббу.
- Как дела?
- О, это вы, шериф! - Пит на секунду расслабился, но тут же взял себя в руки. -
Что-то случилось?
- Нет. Просто не спал и решил позвонить, узнать, что происходит.
- На самом деле, ничего особенного. - Юный полисмен помолчал, потом
добавил: - Пришло одно сообщение. Я подумал, вам может быть интересно, я
положил на ваш стол. В Фениксе осквернены две церкви - так же, как у нас, все в
кровище, надписи и все такое.
- Правда? - изумленно поднял брови Джим.
- Да. Я подумал, может, тот, кто все это сотворил у нас, теперь перебрался в
Феникс, поэтому положил депешу вам на стол. Подумал, вы захотите взглянуть.
- Безусловно. Спасибо, Пит. - В завершение разговора Джим задал юному
помощнику ряд дежурных вопросов, содержание которых и последовательность он
знал наизусть, но в ответы не вникал. Значит, то же самое начало происходить в
Фениксе. Таким образом, дело становится реальным кандидатом на компетенцию
штата. Идентичные преступления в двух населенных пунктах различной юрисдикции
автоматически переходит в расследование людей из управления штата. От того, что
появится какая-то помощь, что можно будет переложить часть ответственности на
другие плечи, Джим почувствовал себя значительно лучше. Но одновременно
возникло чувство вины за то, что готов бросить свое расследование, что не хочет
следовать своему ходу мыслей, не действует на основании того, что считает
реальными фактами или истиной, стоящей за этими фактами. Можно сказать, в какомто
смысле он предает Дона. Получается, что мальчишка погиб бесполезно. Напрасно.
Любая смерть - бесполезна, урезонивал он себя. Любая смерть - напрасна.
Но он хочет отпихнуть все это от себя, оправдаться, не приложить максимум
усилий для того, чтобы докопаться до истинных причин, породивших все это.
Дону было бы за него стыдно.
Он трус.
- У вас все, шериф? - тревожно спросил Пит, очевидно, обеспокоенный долгим
молчанием на линии.
О да! Конечно. Будь здоров. Увидимся утром. - Положив трубку, Джим уставился
взглядом в чернеющее за окном пятно здания на противоположной стороне улицы.
Показалось, что слышится шум реки, хотя река находится на другом краю города. Ну
что ж, допустим, Дон Уилсон не одобрил бы его действий. Точнее - бездействия. Он
даже не был знаком с этим мальчишкой. Видел его один раз в жизни, и еще раз
разговаривал по телефону. Разве он ему чем-то обязан?
Прежде чем вернуться в постель, Джим прошелся по дому, заглянул в спальни
Джастина и Сюзен - убедиться, что все в порядке. Потом осторожно забрался под
одеяло, устроился под боком у Аннет и некоторое время полежал, глядя в потолок -
прислушиваясь. Размышляя.
Наконец он заснул.
Ему снились кошмары.
16
Отец Дональд Эндрюс снял с плиты небольшой заварочный чайник и налил в свою
керамическую кружку свежезаваренный "Эрл Грей". Старая пластинка Эррола
Гарнера, которая крутилась на стереопроигрывателе в гостиной, внезапно запнулась,
издавая одни и те же три ноты. Пришлось встать и переместиться в другую комнату.
Подняв запыленную крышку проигрывателя, священник придавил указательным
пальцем звукосниматель, игла благополучно преодолела заезженную дорожку, и Эррол
Гарнер получил возможность продолжить свой "Полдень Эльфа". Отец Дональд
вернулся на кухню к своему чаю.
Когда епископ отдал распоряжение возглавить приход в Рэндолле до возвращения
отца Селвэя или появления нового назначенного священника, Эндрюс с радостью
ухватился за это предложение. Для сравнительно молодого человека, который до сей
поры только помогал другим священникам, возможность возглавить целый приход,
пусть даже на короткое время, - большая удача. Он с благодарностью принял и
предложение епископа остановиться в доме Селвэя. Дом принадлежал церкви,
следовательно, он мог жить в нем даром, экономя на квартирной плате.
Но он прожил здесь уже четыре дня, и, честно сказать, дом ему не понравился.
Отец Селвэй исчез, всю его семью обнаружили убитыми - одного этого было
достаточно, чтобы по ночам начали приходить неприятные мысли о смерти. Но и
помимо этого, похоже, с домом творилось что-то неладное. Дом испускал - как это
любили говорить в шестидесятые? - дурные флюиды.
Это был недружелюбный дом.
Эндрюс взял чашку, перешел с ней в гостиную и, прежде чем устроиться в кресле,
немного увеличил громкость проигрывателя, надеясь тем самым заглушить едва
слышимые ночные скрипы и потрескивания, испускаемые старым домом. Его
преподобие был человеком не робкого десятка, но вступил он в лоно церкви именно
потому, что знал, понимал, что такие материи, как добро и зло, - не расплывчатые
понятия, выдуманные философами и религиозными мыслителями, а вполне
конкретные реальности, можно сказать - факты жизни.
И этот дом был недобрым.
Эндрюс считал себя восприимчивым к "ауре", к ощущениям, к "флюидам". Может,
он зря психует по мелочам. Возможно. Но он всегда мог сказать, что по отношению к
одним местам и людям у него возникают плохие ощущения, а по отношению к другим
- хорошие. Будучи еще студентом колледжа, он путешествовал по Германии и
однажды не смог войти в один ресторан. В путеводителе этот ресторан был помечен
как популярное среди туристов место, но волна тошноты, страха и отвращения,
окатившая его на подходе, оказалась настолько сильной, что он не смог заставить себя
войти в здание. Позже он прочитал, что в этом здании были убиты сотни цыган во
время первой волны насилия перед началом Второй мировой войны.
Ощущение в доме отца Селвэя было не таким сильным, как перед рестораном, но
довольно похожим.
Эндрюс неловко поерзал в кресле. В гостиной был единственный источник света
- торшер между креслом и диваном. Вдруг ему показалось, что в комнате, где и без
того царил полумрак, резко потемнело. Нет, надо перестать думать о таких вещах.
Лучше сосредоточиться на чем-нибудь ином - например, на воскресной службе.
Эндрюс взял с маленького столика орехового дерева Библию в черном переплете и
открыл на заложенной ранее главе из книги Иова. Краем глаза он заметил какое-то
движение и поднял голову. В кухне по-прежнему горел свет, там он ничего не увидел,
но в коридоре царил полный мрак. По всему дому свет тоже был выключен.
Из глубины коридора послышались странные легкие шаркающие звуки.
Эндрюс импульсивно вскочил, расплескав чай на страницы лежащей на коленях
Библии. И без того тонкая и просвечивающая бумага стала просто прозрачной, из-под
текста проступили буквы нескольких страниц, превратив его в нечитаемую черную
массу.
Черная масса.
Прекрати, прикрикнул он на себя. Ты взрослый человек, а не ребенок, боящийся
темноты. Ты священник, представитель духовенства, человек, за которым - вся сила
Церкви и Господа.
Но почему так напряглись мышцы? Почему он так пристально всматривается в
темноту коридора, словно хочет увидеть признаки какого-то движения? Почему он так
напрягает слух, пытаясь различить инородные звуки за ритмичным кадансом
фортепьяно Эррола Гарнера?
Эндрюс закрыл Библию, сложил руки на гладкой черной поверхности, прикрыл
глаза и начал молиться.
- Отче наш... - Губы беззвучно шевелились, выговаривая знакомые слова.
Пластинка закончилась. Откуда-то из глубины дома послышался звук разрываемой
бумаги. Звук был очень отчетливым во внезапно наступившей тишине.
Взрослый или не взрослый, священник или не священник, но он испытал сильное
желание убежать. Инстинкт требовал немедленно распахнуть входную дверь,
выскочить на улицу, прыгнуть в свою машину, стоящую у тротуара, и провести
остаток ночи в хорошем, чистом, современном отеле с ярко освещенными комнатами и
холлами, полными народу. Инстинкт его обычно не подводил.
Многие годы он не испытывал такого страха.
Поэтому он решил остаться.
Эндрюс слегка потянул за цепочку на шее и нащупал золотой крестик. Прикрыв
глаза, он вновь начал читать молитву. Последние слова - "и избавь нас от лукавого"
- он произнес вслух.
Потом открыл глаза и принюхался. В комнате пахло чем-то горелым. Паленой
плотью?
Нет, этого не может быть. Он преувеличивает, пугая сам себя. Это просто игра
возбужденного воображения. Он не в состоянии мыслить логически, рационально.
Но горелым действительно пахнет.
Что это? Сера? Угли? Адская геенна огненная?
Нет. Ничего. Это просто игра воображения.
Сработала пожарная сигнализация.
Эндрюс выпрыгнул из кресла как подброшенный. Громкий, пронзительный визг,
прорезавший тишину как бритва, который не мог бы заглушить и самый громкий звук.
Теперь он уже не думал о флюидах и странных ночных шорохах. Возникло нечто
реальное - огонь. Забыв о страхе, Эндрюс выскочил в коридор и, нащупав
выключатель, включил свет. Ужасный, тошнотворный запах становился все сильнее. В
помещении поплыли сгущающиеся коричневатые клубы дыма, напоминающие смог.
Добежав до кабинета отца Селвэя, он включил там свет, распахнул дверь и застыл
на пороге, пытаясь сквозь густой дым разглядеть, что там происходит. Заслезились
глаза. Он попытался протереть их, но стало еще хуже. Дым явно шел откуда-то из
глубины комнаты, но жара не чувствовалось и языков пламени не было видно.
Видимо, пожар пока маленький, с ним можно справиться. Эндрюс побежал на кухню,
нашел под раковиной самую большую кастрюлю, открыл на полную мощность краны
горячей и холодной воды, а потом с полной емкостью побежал обратно, оставив воду
невыключенной.
Наверное, пожар возник из-за неисправности в электропроводке. Загорелась
бумага. Или ковер.
Он вбежал в комнату. Теперь в задымленной комнате стали видны небольшие
языки пламени. Эндрюс опрокинул на огонь кастрюлю и побежал за новой порцией.
После трех рейсов пламя погасло. Эндрюс, надрывно кашляя, прошел в кабинет и
распахнул оба окна. Надо будет сообщить об этом епископу. Пожар был не настолько
серьезен, чтобы ставить в известность пожарную охрану, но епископу следует знать,
что произошло. Пошатываясь, он вернулся в коридор, попробовал вздохнуть поглубже,
но от этого кашель начался еще сильнее, вплоть до рвотных спазмов. Не в силах
стоять, Эндрюс опустился на колени. Через некоторое время приступ прошел, и он
поднялся. Тем временем дым из кабинета вытянуло на улицу, и священник смог
заглянуть в комнату.
В кабинете царил хаос. Все книги отца Селвэя, аккуратно расставленные на
стеллаже у дальней стены кабинета, оказались сброшены на пол. Просто чудо, как они
все не загорелись. На специальной подставке посреди комнаты, рядом с письменным
столом отца Селвэя, лежала распластанная черная обложка Библии, все страницы
которой были жестоко выдраны, разорваны на мелкие клочки и свалены в кучу. Они-то
и загорелись.
Эндрюс в шоке смотрел на оскверненное помещение. Кто мог это сделать? И
зачем? И как? Он весь вечер находился дома и ничего не слышал до последних пяти
или десяти минут - да и те звуки были едва различимы.
От остатков дыма на глаза навернулись слезы. Он стер их рукой, но глаза
заслезились еще сильнее. Решив не обращать внимания на такие мелочи, Эндрюс
внимательно огляделся. По всем правилам, комната должна была полыхнуть как
факел. Почему пожар оказался столь незначительным? Подойдя к столу, он взял в руки
одну из страниц оскверненной Библии. Страница была мокрой от воды, обуглившейся
по краям и липкой на ощупь. Он поднес ее ближе к лицу, чтобы получше разглядеть, и
тут же отшвырнул. Подавив рвотный позыв.
Бумага была измазана экскрементами.
Эндрюс посмотрел себе под ноги. Все страницы, все книги, оказывается, каким-то
образом оказались изгажены человеческими экскрементами.
Посередине стола отца Селвэя располагался крест из засохших фекалий.
Эндрюс опустился на колени. Его начало тошнить. Конвульсивные,
неконтролируемые приступы рвоты сотрясали все тело. Он попытался молиться, но
сознание отказывалось переключаться от физиологических мук.
Откуда-то снаружи, может, из открытого окна, послышались странные звуки,
отдаленно напоминающие повизгивающий тоненький смех.
Утро выдалось не таким ясным и жарким, как обычно. Напротив, пелена низких
облаков, застилающая солнце, нескончаемой волной тянулась над вершинами Зубцов,
едва не касаясь неровного края лесистого нагорья. Дождя не было, но в воздухе висела
какая-то морось, и когда Гордон раздвинул полузадернутые гардины окна в спальне, то
увидел, что по оконному стеклу сочится влага. Потянувшись, он распахнул створки
деревянной рамы, но вместо ожидаемого потока горячего воздуха с улицы приятно
потянуло прохладным ветерком.
Марина проснулась, положила подбородок на правое плечо мужа, щека к щеке, и
подкатилась под бок.
- Какой приятный сюрприз, - зевнув, заметила она. Гордон отпустил занавески.
Они упали, и ветер слегка выгнул легкую ткань внутрь.
- Синоптики опять ошиблись, - констатировал Гордон, протирая глаза
ладонями.
- Что у нас еще нового?
Гордон перестал тереть глаза и полежал некоторое время, глядя в потолок.
- Сандра, - наконец произнес он.
- Что?
- Можно назвать девочку Сандрой.
Марина посмотрела на него, потом села. Муж лежал такой спокойный, счастливый,
что ей ужасно не хотелось портить ему настроение, но все равно всю эту проблему с
ребенком когда-то надо обсудить. Она трое суток готовилась к разговору, и сейчас
ситуация выглядела вполне подходящей. Она облизнула сухие со сна губы, не зная, с
чего начать.
- Нам надо поговорить.
Ее серьезность, должно быть, каким-то образом передалась Гордону, потому что он
приподнялся на локте и озабоченно, выжидающе посмотрел ей в глаза.
- Понимаю.
Она взяла его руки в свои и почувствовала под ладонями жесткие волосы на
костистых пальцах. Кисти показались ей более крупными, чем обычно, чужими. Она
подавила инстинктивное желание отдернуть руки.
- Я до сих пор боюсь.
- Понимаю. Я тоже.
- Это... неправильно. Мы такого не заслужили. - Марина испытывала смешанное
чувство обиды и злости. Она понимала, что слова не могут передать то, что она
чувствует - она была недостаточно искусна, чтобы озвучить столь тонкие,
несравнимые и глубоко противоречивые чувства, и это приводило в отчаяние. Она
была готова расплакаться, но понимала, что слезами тут не поможешь.
Гордон поднес к губам ее руки и поцеловал.
- Я понимаю.
Это было не совсем то, о чем ей хотелось говорить, весь разговор должен был бы
пойти по другому сценарию. Но ничего не могла с собой сделать. Эмоции переполняли
ее - злость, отчаяние, наплыв чувств в любой момент угрожал вырваться через
спасительный психологический клапан слезами.
- Черт побери, ну почему это должно было случиться именно с нами? Почему
эта... мерзость вообще должна была случиться? Со всеми?
Ответа у Гордона не было. У него даже не было подходящей замены, реакции,
соответствующей обстановке. Он просто снова начал целовать ей руки и бормотать
что-то успокаивающее, обнадеживающее, надеясь, что этого хватит и понимая, что
заблуждается.
- Это... просто ужасно... несправедливо. Слезы все-таки прорвались. Сначала они
просто текли по щекам. Марина зажмурилась, но это не помогло. Губы, с которых был
готов сорваться новый протест, новая жалоба, внезапно горько скривились, и она
заплакала уже навзрыд - громко, горько, по-детски, не стесняясь слез.
Он прижал ее к себе. Он целовал ее мокрые щеки, ощущая на губах соленую влагу,
и бережно гладил по голове.
Потом нашел губами ее губы, они встретились, языки сначала нерешительно, а
потом все сильнее сплелись. Рыдания стихли, рука Гордона нежно скользнула под
ночную рубашку, в промежность. Она была уже влажной и не оказала ни малейшего
сопротивления.
Вскоре он оказался внутри нее, и они занялись любовью. Медленно, томно.
И кончили одновременно.
Оба молчали. Некоторое время он еще полежал сверху, потом, почувствовав
полную расслабленность, скатился на бок и попытался поцеловать ее, но губы
неожиданно наткнулись на волосы. Марина непроизвольно хихикнула.
- Стало полегче? - улыбнулся Гордон.
- Я не хотела.
- Это всегда помогает.
Марина прикусила губу и прикрыла пальцем его рот.
- Может, мы и победили симптомы, но проблема осталась. Нам все равно надо
поговорить.
- Давай, - кивнул он.
- Что мы собираемся делать?
Голос снова обрел прежнюю серьезность. Гордон сел и заглянул ей в глаза,
пытаясь понять ее настроение, угадать направление ее мыслей.
- Не знаю.
- Да, конечно, все анализы, которые должны быть положительными, оказались
положительными, а отрицательные - отрицательными. Но я все равно волнуюсь. А
что, если они ошибаются? Что нам тогда делать?
- Уже ничего не сделаешь.
- Не уверена, стоит ли идти на такой риск. Не знаю, готова ли я использовать этот
шанс. Не уверена, что я готова пройти через это, потому что не уверена, что
справлюсь, если что-нибудь будет не так.
Он подложил ладонь ей под голову и пристально посмотрел в глаза.
- Разумеется, решение должна принимать ты. Я поддержу тебя в любом случае.
Но мне кажется, надо смотреть глубже. Врачи говорят, что все в порядке. Возможно,
есть какая-то доля риска, но очень небольшая. - Он улыбнулся. - По-моему, будет
очень приятно видеть, как тут начнет бегать маленькая миниатюрная Марина.
- Я почему-то так и думала, что ты будешь за то, чтобы пойти на это, -
улыбнулась в ответ Марина.
- А ты?
Она облизала губы и уклончиво пожала плечами:
- Не знаю.
- Ты не склоняешься к тому или другому?
- Нет, почему же. Но...
- В таком случае надо поторопиться с решением.
- Понимаю. Но мне придется бросить школу, мы будем жить на одну твою
зарплату...
- Хочешь сказать, ты сомневаешься из-за денег?
- Нет, конечно. Но мы должны учитывать все, и пока что минусы перевешивают
плюсы.
- И все-таки к чему ты склоняешься? Она постаралась сделать максимально
серьезное выражение лица, но губы сами расплылись в улыбке.
- Мне тоже нравится, что здесь будет бегать маленькая Марина.
- Значит, решено?
- Не совсем. Я хочу еще немного подумать. - Марина подняла руку. -
Понимаю, понимаю. Лучше думать быстрее. - Она поцеловала его в нос. - Я
постараюсь.
Гордон ответил на поцелуй, а затем положил голову ей на живот, словно
Прислушиваясь.
- Слушай, - вдруг энергично заговорил он, садясь на кровати. - А как насчет
секса? Как долго мы еще может заниматься этим делом?
Марина расхохоталась - легко, счастливо, словно все проблемы разом сбились с
плеч:
- Должна была догадаться, что тебя волнует!
- Я не...
- Мы можем заниматься этим сколько угодно.
- А ребенку не повредит?
Жена на секунду задумалась.
- Ну, может, Нам надо будет сменить позицию. Может, тебе весь этот период не
следует быть сверху.
- Все время?
- Ну, почти, - улыбнулась она.
- А может, лучше вообще отказаться на ближайшие восемь или сколько там
месяцев? - со смехом предложил Гордон. - На всякий случай. В конце концов, у
тебя есть еще два отверстия.
- О нет!
- Так как тебе нравится имя Сандра? - посмеиваясь, поцеловал жену Гордон.
- Я больше размышляю насчет Ольги или Хельги. А может, Берты.
- А если окажется мальчик, он будет Перси.
- Или Отис.
- Ты смеешься, - заметил Гордон, устраиваясь затылком между двух бронзовых
прутьев изголовья кровати, - а нам действительно надо начать подыскивать имя. -
Он кашлянул. - Если ты тешила оставить ребенка.
- Мы обязательно начнем подыскивать имя, - кивнула Марина, спуская ноги с
кровати.
- Да? Обязательно?
- Обязательно, - кивнула жена.
- Быстро.
- Я вообще быстро думаю.
Марина встала, подошла к стоящему посреди спальни креслу в стиле королевы
Анны и накинула брошенный на спинку халат. Потом поправила волосы, попавшие
под воротник, и вышла из спальни.
Гордон слышал, как она вошла в ванную, а через несколько секунд - шум воды в
унитазе. Потом она прошагала на кухню, и тут раздался душераздирающий крик.
- Марина! - взвился Гордон и кинулся в коридор, едва не зашибив
распахнувшейся дверью жену, которая бежала обратно. - Что? Что случилось?
В истерических рыданиях он не смог разобрать ни единого слова, поэтому,
отстранив ее, сам поспешил на кухню.
Кошачий туалет, который Марина смастерила из картонки из-под пепси, был
перевернут, земля разбросана по всему кафельному полу. Миска с кормом и блюдечко
с водой тоже валялись перевернутыми.
И все вокруг было покрыто кошачьей кровью.
Красные пятна покрывали всю поверхность желтого холодильника, словно его
обрызгали из пульверизатора. Сгустки крови и синеватые внутренности размазаны по
столу. Из мусорной корзины под раковиной торчала серая кошачья лапка.
Сама кошка, или то, что от нее осталось, лежала на полу прямо перед плитой.
Тельце - практически одна окровавленная меховая шкурка - было распростерто на
полу; по краям в него были воткнуты кухонные ножи для разделки мяса. Голова,
отчлененная от туловища, лежала отдельно, как старый серый теннисный шарик.
Мертвые зеленовато-желтые глаза смотрели в потолок.
Гордон быстро огляделся по сторонам. Окна были прочно закрыты на запоры,
равно как и дверь. Он выбежал в прихожую, но основная дверь тоже была заперта, и
засов был на месте.
Как?
Что?
Открыв входную дверь, он выглянул на улицу. Туман немного рассеялся, но
сырость в воздухе осталась. Это первые признаки осени; запах наступающей поры
листопада. Он обшарил глазами гравийную подъездную дорожку, но не заметил
ничего необычного. Заперев дверь, он вернулся в спальню. Марина лежала на кровати,
укрывшись с головой. Плечи вздрагивали от рыданий. Гордон присел на край.
- Ну, успокойся, - проговорил он, обнимая жену. - Ничего страшного. Все
будет хорошо.
Он и сам уже сомневался, что все будет хорошо. Внезапно Гордон ощутил
непонятный иррациональный страх за ребенка.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
На обочине шоссе Черного Каньона в сторону Рэндолла стоял человек. Он стоял
здесь уже несколько часов и насквозь пропотел во влажной духоте позднего лета, но
пятна под мышками и на спине были не видны под дорогим пиджаком. Как всегда, на
своем месте был и тугой узел галстука. Рядом с ним, на земле, стоял голубой
"самсонайт" - дорожный чемодан с одеждой, зубной щеткой и прочими
индивидуальными принадлежностями. Сверху, на чемодане, лежали фотоальбом и
пачка религиозных брошюр. В руке человек держал экземпляр пересмотренного
стандартного издания Библии.
На шоссе, впервые за час, показался додж-пикап, и человек заученным движением
вытянул руку с поднятым большим пальцем. Водитель промчался, даже не взглянув на
него.
Другой грузовик, ехавший вслед за первым, также промчался мимо, но потом
вдруг резко затормозил и через несколько ярдов остановился. Шофер высунулся из
кабины, посигналил и помахал рукой. Человек подхватил свои вещи и трусцой
поспешил к грязноватому видавшему виды грузовику. Открыв пассажирскую дверцу,
он улыбнулся шоферу с курчавой бородой, одетому в красную футболку и желтую
шляпу с надписью "кэт".
- Спасибо, сэр.
Водитель кивнул и смахнул на пол газеты с сиденья, давая место попутчику.
- Как вас зовут?
- Зовите меня брат Элиас.
- Брат Элиас? - фыркнул шофер. - Что это за имечко такое?
- Я проповедник живого Евангелия Господа, завещания его Славы, и это имя, под
которым я известен его последователям, - пояснил человек, устраиваясь на сиденье и
закрывая дверцу машины.
Водитель включил передачу и выехал обратно на дорогу.
- Проповедник, значит? Я сразу догадался, что вы не обычный хич-хайкер . Это
было понятно по вашему костюму. Честно сказать, только поэтому я и решил
подхватить вас. Обычно я никогда не останавливаюсь, разве что когда вижу знакомых
или у кого-то машина сломалась. В наши дни на дороге всякие люди попадаются.
Никогда не поймешь, кого можешь посадить. Некоторые могут и пришить не моргнув
глазом. - Он протянул брату Элиасу широкую мозолистую ладонь. - Тим
Макдауэлл, будем знакомы. Работаю на лесопилке в Рэндолле. Ездил собирать заказы
в Харгрейв. Не доводилось бывать в Харгрейве? - обернулся он к попутчику. -
Небольшой городишко в Коконито. Вряд ли там больше полсотни жителей, а
добраться туда можно только по одной проселочной дороге, которая петляет вдоль
скал, стерва. - Внезапно смутившись грубого слова, он сконфуженно улыбнулся. -
Прошу прощения. - Несколько миль они проехали молча. Шофер, не выдержав,
кашлянул. - Какие дела вас подняли в дорогу?
Брат Элиас, не отрывая взгляда от шоссе, ответил кратко:
- Служение Господу.
Тим кивнул, улыбнулся и вновь погрузился в молчание. Следующий раз надо быть
поумнее и не брать попутчиков. Никаких. Даже тот, кто выглядит нормально и
респектабельно, в наши дни может вполне оказаться психом. Краем глаза он поглядел
на брата Элиаса. Священник с непроницаемым лицом сидел прямо, уставившись в
лобовое стекло и сложив руки на Библии, которую держал на коленях. Тим покачал
головой. Сам виноват. Он же захотел подвезти этого клоуна. Теперь надо проявлять
любезность. Проехав молча еще несколько миль, он обернулся к священнику.
- Значит, просто путешествуете? Автостопом? По мне так проще завести свою
церковь и сидеть на одном месте.
- Я еду туда, где во мне нуждаются, - сказал брат Элиас.
- И куда же сейчас? В Рэндолл? Брат Элиас молча кивнул.
- Вы думаете, Рэндолл пора спасать? Брат Элиас кивнул еще раз.
- По мне так есть куча других мест похуже Рэндолла. Лос-Анджелес, к примеру.
Чертово место, полно всяких хиппи, панков, гомиков, сами знаете. Прошу прощения.
- Тим снова кашлянул, поймав себя на недобром слове. - А как же вы выбираете,
куда ехать? Почему вы решили, что Рэндолл - то самое место, которое настала пора
спасать?
- Я видел грядущего дьявола, - ответил брат Элиас. - Мне было видение.
Господь показал мне грязь сатанинской порчи и лицо его Зла. Он показал мне пути,
которыми противник Его восторжествует в этом новом Вавилоне. "И воскликнул он
сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался
жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу". Откровение, глава
восемнадцатая, стих второй. Господь послал меня сразиться с этим Злом Его святым
словом и учением Иисуса Христа нашего Господа и Спасителя.
Тим ничего не ответил священнику. Он промолчал, внимательно глядя вперед, г
...Закладка в соц.сетях
