Жанр: Триллер
Мистик-ривер
... Отец его нахмурился, а потом сосредоточенно принялся выливать остаток
"Киллана" в запотевшую кружку. Когда слой пены поднялся к самому краю кружки, а
струя пива из бутылки превратилась в отдельные жирные капли, отец сказал:
- А что... ты не мог просмотреть старые газеты?
- Ну, я...
- Зачем спрашивать у меня? Ерунда какая. И по телевидению это было.
- Про поимку того похитителя не было, - сказал Шон, надеясь, что такого
довода окажется достаточно и отец не станет допытываться у него, почему он пришел с
расспросами именно к нему, так как ответа Шон и сам пока толком не знал.
Он лишь понимал, что смутно рассчитывает с помощью отца определить свое
участие в событии и, может быть, увидеть все в ракурсе, который ни старые газеты, ни
папки с протоколами закрытых дел дать не в силах. И может быть, удастся обсудить с
отцом нечто более важное, чем последние телевизионные новости. Эдакая настойчивая
потребность взять быка за рога. Временами Шону казалось, что раньше им с отцом
случалось говорить о чем-то, кроме повседневных мелочей (как случалось говорить и с
Лорен), но убей его, он не помнил, о чем именно шла тогда речь, - все зыбилось в
туманной дымке воспоминаний юности, и он боялся, что никаких моментов близости,
понимания и доверительного общения между ними на самом деле и не было и с годами
он просто выдумал их как миф. Отец его был человеком молчаний и
недоговоренностей, тяготевших к пустоте, и Шон немало времени тратил, пытаясь
понять и интерпретировать его молчание, заполнить пустоты, порожденные
иносказаниями, домысливая, что имел в виду отец. А с недавних пор Шон думал, что,
может быть, и сам он не всегда заканчивает предложения и договаривает то, что
намеревался сказать. И уж не такой ли он, как отец, человек молчаний, тех самых,
которые он наблюдал и у Лорен и с которыми так и не сумел совладать, пока молчание
не превратилось в единственное, что от нее осталось. Молчание и звук телефонных
помех в трубке во время ее звонков.
- Зачем тебе понадобилось возвращаться так далеко в прошлое? - в конце
концов произнес отец.
- Ты знаешь про убийство дочери Джимми Маркуса?
Отец вскинул на него глаза:
- Эта девушка в Тюремном парке?
Шон кивнул.
- Я увидел фамилию, - сказал отец, - но чтобы дочь...
- Да.
- Он твой ровесник. Что же, у него девятнадцатилетняя дочь?
- Джимми родил ее, когда ему было лет семнадцать, года за два до того, как
угодил в "Олений остров".
- Ах ты, господи, - вздохнул отец. - Вот бедолага! А старик его все в тюрьме?
- Он умер, папа, - сказал Шон.
Шон увидел, что это известие расстроило отца, вновь перенеся его на кухоньку на
Гэннон-стрит, когда он вместе с отцом Джимми в теплые субботние вечера распивал
пиво, а сыновья их играли во дворе, и воздух звенел от их веселого смеха, долетавшего
с улицы.
- Вот черт, - сказал он. - Но умер-то он хотя бы на воле?
Шон подумал было соврать, но голова сама собой качнулась отрицательно:
- В тюрьме. В Уолполе. От цирроза.
- Когда?
- Да вскоре после вашего переезда сюда. Шесть лет назад, а может быть, и все
семь.
Губы отца беззвучно повторили "семь". Он тянул пиво из кружки, и темные
стариковские пятна на тыльной стороне его рук в желтом свете лампы проступали еще
отчетливее.
- Так легко забываешь, сколько лет прошло. Путаешься во времени.
- Извини, папа.
Лицо отца исказила гримаса - его единственный обычный ответ на выражения
сочувствия или похвалы.
- За что извиняешься? Не ты же попал в тюрьму! Господи, да Тим во всем
виноват. О чем он только думал, когда пришил Сонни Тодда!
- За бильярдной партией, да?
Отец пожал плечами:
- Оба они были пьяные. А больше - кто его знает, что там произошло. Оба
пьяные, оба сквернословы, и характер у обоих скверный. У Тима еще похуже, чем у
Сонни Тодда. - Отец отхлебнул еще пива. - Только что общего между
исчезновением Дейва Бойла и этой... как ее? Кэтрин? Кэтрин Маркус?
- Да.
- Так какое же отношение одно имеет к другому?
- Я не говорю, что имеет.
- Но и не говоришь, что не имеет.
Шон невольно улыбнулся. Возьми любого бандита, который хочет перехитрить
следствие и знает законы получше любого судьи, - Шон обломает его, но с этими
ветеранами, с этими крепкими, что тебе орех, недоверчивыми скептиками из
поколения его отца, с этими работягами с их бешеной гордостью и полнейшим
неуважением к властям, если они задумали чего-то тебе не говорить, ты можешь
биться всю ночь, но к утру будешь там же, откуда начал, - с одними вопросами, но
без ответов.
- Послушай, папа, давай пока не думать о том, что и к чему имеет отношение.
- А, собственно, почему?
Шон предостерегающе поднял руку:
- Хорошо? Доставь мне удовольствие.
- О, конечно! Это единственная моя радость - при первой возможности
доставлять удовольствие сыну.
Шон почувствовал, как рука его крепче сжала ручку стеклянной кружки.
- Я заглянул в старое дело о похищении Дейва. Полицейский детектив, который
вел его, умер. Кроме него никто ничего не помнит, а дело числится в нераскрытых.
- Вот как?
- Да, так. А я помню, как ты вошел ко мне в комнату примерно через год после
того, как все произошло, и сказал: "Кончено. Их поймали".
Отец пожал плечами:
- Поймали одного из них.
- Так зачем же...
- В Олбани, - сказал отец. - Я видел фотографию в газете. Парень этот
признался в нескольких нападениях на малолеток в Нью-Йорке и дал показания, что в
Массачусетсе и Вермонте он занимался тем же самым. Парень этот повесился в камере
до того, как его расспросили о подробностях. Но я узнал это лицо - лицо, которое
рисовал полицейский у нас на кухне.
- Ты уверен?
Отец кивнул:
- На сто процентов. Полицейского детектива... его звали... э-э...
- Флинн, - сказал Шон.
Отец опять кивнул:
- Майк Флинн. Правильно. Знаешь ли, я с ним был немного знаком. И я позвонил
ему, когда увидел в газете фотографию, и он сказал, да, это тот самый парень. Дейв
подтвердил это.
- И который?
- Что?
- Который из них?
- Ах, ну да. Как бы его описать? С сальными волосами и сонным взглядом.
Странно было вновь слышать детские слова Дейва, возвратившиеся к нему из
прошлого через разделявший его и отца стол.
- Тот, что был рядом с водителем?
- Ага.
- А его подельник? - спросил Шон.
Отец затряс головой.
- Погиб в автомобильной катастрофе. Так заявил первый, как я слышал. Но я не
стал бы очень доверять тому, что я слышал. Вот черт! Ты должен был сказать мне, что
Тим Маркус умер.
Шон прикончил то, что оставалось в кружке, и, указав на пустую кружку отца,
спросил:
- Еще по одной?
Несколько секунд отец разглядывал кружку.
- Какого черта ты спрашиваешь? Разумеется.
Когда Шон вернулся от стойки бара со свежим пивом, отец его смотрел
"Опасность!", беззвучно мелькавшую на одном из телевизионных экранов над стойкой.
Едва Шон уселся за стол, как отец, не отрывая от экрана взгляда, спросил:
- Роберт Оппенгеймер - это кто?
- Откуда ты знаешь, что без звука правильно понял фамилию?
- Знаю, и все, - сказал отец, наливая пиво себе в кружку и хмурясь глупости
вопроса. - Вы, ребята, делаете это сплошь и рядом. Никак я вас не пойму.
- Что мы делаем? И кто это "мы"?
Отец потряс в воздухе кружкой.
- Ребята твоего возраста. Все время задаете вопросы и не догадываетесь, что
стоит только на секунду перестать думать, и ответ явится сам собой.
- О, да ладно тебе, - сказал Шон.
- Как в этой истории с Дейвом Бойлом, - продолжал отец. - Ну какая разница,
что случилось двадцать пять лет назад с Дейвом? Тебе известно, что это было. Он
пропадал четыре дня у тех, кто совращает малолеток. Случилось все как по нотам. Но
вот являешься ты и ворошишь прошлое затем, чтобы... - Отец выпил пива и закончил:
- Не знаю я, черт побери, зачем ты его ворошишь!
Отец смущенно улыбнулся, и Шон ответил ему улыбкой не менее смущенной.
- Послушай, папа...
- Что?
- Ты хочешь сказать, что с тобой в прошлом не происходило ничего, о чем бы ты
потом не думал, к чему не возвращался мысленно, чего не проворачивал потом в
голове?
- Да дело не в этом!
- Именно в этом.
- Вовсе нет. Дерьмо ко всем липнет, Шон. Ко всем. И ты, Шон, тут не
исключение. Но вот ваше поколение, вы начинаете ковыряться в этом. Прямо как зуд
вас одолевает - не можете оставить дерьмо в покое. У тебя что, есть доказательства,
что Дейв причастен к гибели Кэтрин Маркус?
Шон засмеялся. Старик делал обходной маневр: заговаривал зубы Шону,
ругательски ругая его поколение, хотя на самом деле единственное, что его
интересовало, - это не имеет ли история с Кейти отношения к Дейву.
- Скажем, так: есть кое-какие побочные обстоятельства, которые заставляют
приглядываться к Дейву.
- Ты считаешь это ответом?
- А ты считаешь, что задал вопрос?
И на отцовском лице забрезжила эта его удивительная улыбка, с которой он сразу
же скидывал лет пятнадцать. Шон помнил, как раньше, когда отец был моложе, улыбка
эта мгновенно распространялась по дому, освещая все вокруг.
- Так ты пристаешь ко мне с этими расспросами, потому что прикидываешь, не
превратили ли эти подонки Дейва в убийцу молодых девушек?
Шон пожал плечами:
- Да, что-то вроде этого.
Отец подумал немного, перебирая орешки в стоявшей между ними вазочке, отпил
еще несколько глотков.
- Нет, этого не может быть.
Шон фыркнул:
- Ты так хорошо его знаешь?
- Нет. Но я помню его мальчишкой. Не было в нем этого.
- Полно милых мальчишек, которые, вырастая, начинают творить такое, что
нарочно не придумаешь.
При этих словах отец вскинул бровь:
- Ты пытаешься преподать мне урок и рассказать, что такое человеческая
природа?
Шон покачал головой:
- Нет, просто я работаю сыщиком.
Отец откинулся на спинку стула и смерил Шона взглядом; в уголках его губ
заиграла натянутая улыбка:
- Ну давай же, просвети меня.
Шон почувствовал, что краснеет.
- Да нет... я просто...
- Прошу.
Шон ощутил себя дурак дураком. Поразительно, с какой легкостью отец умеет это
делать: то, что любой другой человек, как знал Шон, признал бы нормальным
умозаключением, отец выворачивал так, что получалась глупость: мальчик Шон хочет
казаться взрослым, а в результате выглядит лишь напыщенным ослом.
- Ну, помилосердствуй. Кое-что о людях и преступлениях я все-таки знаю. Ведь
это моя работа.
- Значит, по твоему мнению, Дейв оказался способен убить девятнадцатилетнюю
девушку? Тот самый Дейв, который играл с тобой у нас во дворе? Тот мальчик?
- По моему мнению, все способны на все.
- Значит, я тоже мог это сделать. - Отец прижал руку к груди. - И мама могла.
- Нет.
- Не хочешь проверить наши алиби?
- Господи, я не сказал ничего подобного!
- Еще как сказал. Сказал, что все способны на все.
- В разумных пределах.
- О, - вскричал отец, - второй части я как-то не расслышал!
Вот опять он за свое: запутывает Шона, играет с ним, как сам Шон играет с
подследственными на допросах. Неудивительно, что допросы - это конек Шона. Было
у кого поучиться.
Они посидели, помолчали, и вдруг отец сказал:
- А знаешь, может, ты и прав.
Шон глядел на него, ожидая расшифровки.
- Может, Дейв и мог сделать то, что ты думаешь. Откуда мне знать? Я ведь
помню его мальчишкой, а взрослый он мне незнаком.
Шон попытался увидеть себя глазами отца. Наверное, и его, своего сына, отец
видит так же - мальчиком, а не взрослым мужчиной. Наверное, у родителей подругому
и не бывает.
Ему вспомнилось, как называли его дядья отца, младшего из двенадцати детей в
ирландской семье, эмигрировавшей в Штаты, когда отцу было всего пять лет. "Забияка
Билл", - говорили они о Билле Дивайне, таком, каким он был до рождения Шона, и
еще "шкет". Лишь теперь, слыша эти голоса, Шон различает в них
покровительственный тон старшего поколения по отношению к младшему - ведь
большинство его дядьев было лет на пятнадцать старше маленького братца.
Теперь все они умерли. Все одиннадцать братьев и сестер отца. А "шкету",
малышу, вот-вот стукнет семьдесят пять, и его засунули в приют в этом пригороде, и
он коротает здесь дни возле полей для гольфа, который ему ни на черта не нужен.
Последний и единственный живой, и все-таки младший, вечно младший, вечно
ощетинивающийся против малейшего намека на снисхождение, не терпящий его ни от
кого, в особенности от сына, готового ополчиться, если потребуется, против всего
мира, но не мириться с этим снисхождением, покровительством или чем-то похожим
на него. Потому что все, кто имел право покровительствовать ему, давно почили.
Отец кинул взгляд на кружку Шона и бросил на стол несколько монеток в качестве
чаевых.
- Ну, ты готов? - спросил он.
Они пересекли автостраду № 28 и вышли на подъездную аллею с ее желтыми
полосами ограничителей скорости и душем для машин.
- Знаешь, что мама любит? - спросил отец.
- Что?
- Когда ты ей пишешь. Черкни ей иногда открыточку, просто так, безо всякой
особой причины. Она говорит, что открытки твои очень смешные и что ей нравится,
как ты пишешь. Она хранит их в ящике в спальне. Некоторые открытки там еще из
колледжа.
- Ладно.
- Иногда - открыточку. Хорошо? Брось в почтовый ящик.
- Конечно, конечно.
Они дошли до машины Шона, и отец взглянул на темные окна своего домика.
- Она уже легла? - спросил Шон.
Отец кивнул:
- Утром она везет миссис Кофлин на физиотерапию. - Резким движением отец
протянул Шону руку: - Рад был тебя видеть.
- И я рад.
- А она вернется?
Шону не надо было спрашивать, кто это "она".
- Не знаю. Право, не знаю.
Отец вглядывался в его лицо, освещенное желтым светом уличного фонаря, и Шон
внезапно понял, что отцу мучительно знать, что сын страдает, что сын брошен и
одинок; знать, что рану его не залечить и что с уходом Лорен душа сына вычерпана и
пуста и пустота эта останется с ним навеки.
- Что ж, - сказал отец, - выглядишь ты неплохо. Не опускаешься, следишь за
собой. Ты, часом, спиртным не злоупотребляешь?
Шон покачал головой:
- Нет, просто много работаю.
- Работа полезна, - проговорил отец.
- Ага, - сказал Шон и почувствовал, как к горлу подступает горький гложущий
комок.
- Ну, тогда...
- Ну...
Отец хлопнул его по плечу.
- Ну, тогда привет! И не забывай звонить матери по воскресеньям, - сказал он и,
оставив Шона возле машины, направился к переднему крыльцу походкой человека лет
на двадцать моложе.
- Береги себя, - сказал Шон, и отец взмахнул рукой в знак согласия.
Отперев машину с помощью дистанционного пульта, Шон уже потянулся к ручке
дверцы, когда отец окликнул его:
- Эй!
- Да?
Шон оглянулся и увидел у крыльца отцовскую фигуру - голова и плечи отца
растворялись в сумраке.
- Ты хорошо тогда сделал, что не влез в ту машину. Так и знай.
Уперевшись руками в капот и прислонившись к машине, Шон силился разглядеть
выражение отцовского лица.
- Надо нам было и Дейва уберечь.
- Вы были детьми, - сказал отец. - Вы не могли знать, а если б даже и могли...
Шон помолчал, обдумывая эти слова, барабаня пальцами по капоту, вглядываясь в
темноте в лицо отца.
- Я и сам так себе говорю.
- Ну и...
Шон пожал плечами:
- И все же думаю, мы должны были это знать. Так или иначе. А ты так не
считаешь?
Наверное, целая минута прошла в молчании, и Шон слушал стрекотание
кузнечиков и шипенье газонных поливалок.
- Спокойной ночи, Шон, - сказал отец, перекрывая шипенье.
- Пока, - произнес Шон и, подождав, когда отец войдет в дом, влез в машину и
поехал к себе.
21
Эльфы
Вернувшись домой, Селеста застала Дейва в гостиной. Он сидел в углу
потрескавшегося кожаного дивана, а рядом, возле ручки кресла, двумя горками
возвышались пустые банки из-под пива; в руках у него была новая банка, а на коленях
лежал телевизионный пульт. Он смотрел кино, где было много крика.
Снимая в холле пальто, Селеста видела отсветы экрана на лице Дейва, слышала
крики, становившиеся все громче, испуганнее, к ним присоединились голливудские
шумовые эффекты - звук опрокидываемых столов и нечто, напоминающее треск
раздираемого на части тела.
- Что это ты смотришь? - спросила она.
- Про вампиров, - ответил Дейв. Не отрывая глаз от экрана, он поднес к губам
банку "Бада". - Главный вампир убивает всех на вечеринке охотников за вампирами.
Они действуют по заданию Ватикана.
- Кто?
- Охотники за вампирами. Ух ты! - воскликнул Дейв. - Вчистую оторвал ему
голову!
Селеста вошла в комнату и взглянула на экран, как раз когда какой-то тип в черном
пронесся по комнате, ухватил за подбородок перепуганную женщину и куснул ее в
шею.
- Господи, Дейв...
- Нет, это круто, потому что Джеймс Вудс теперь в бешенстве.
- Кто это - Джеймс Вудс?
- Главный охотник за вампирами. Отчаянный парень.
Она увидела его на экране: Джеймс Вудс в черной кожаной куртке и облегающих
джинсах взял в руки нечто вроде арбалета и прицелился в вампира. Но вампир оказался
проворнее. Он протащил его по комнате, колошматя почем зря, словно весу в том было
не больше, чем в комаре, а потом в комнату ворвался другой парень и выпустил в
вампира очередь из автомата. И хотя вампир был неуязвим, все они благополучно
проскочили мимо него, словно он внезапно потерял зрение.
- Это брат Болдуин? - спросила Селеста. Она сидела на диванном валике, там,
где он смыкается со спинкой; откинув голову, она прислонилась к стене.
- Наверное.
- Который из них?
- Не знаю. Я не уследил.
Селеста смотрела, как они мечутся по номеру в мотеле, усеянному трупами уж
чересчур, на ее взгляд, густо для столь малого пространства, а Дейв заметил:
- Господи, придется Ватикану прислать новый взвод охотников за вампирами!
- А почему вдруг Ватикан озаботился вампирами?
Дейв улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, вскинув на нее прекрасные глаза.
- Это большая проблема, милая. Ведь вампиры постоянно воруют чаши для
причастия.
- Чаши для причастия? - переспросила она, ощущая настойчивое желание
протянуть руку и погладить его по голове, как будто глупый этот разговор развеял,
прогнал из памяти все неприятности ужасного дня. - Я этого не знала.
- Да, уверяю тебя. Это огромная проблема, - сказал Дейв и осушил банку, в то
время как Джеймс Вудс и брат Болдуин вместе с какой-то, по виду накачанной
наркотиками, девицей припустили по пустой дороге в грузовичке, за которым гнался
вампир. - Где ты была?
- Завезла платье к Риду.
- Несколько часов назад, - сказал Дейв.
- А потом я поняла, что мне просто необходимо посидеть и подумать.
Понимаешь?
- Подумать? - произнес Дейв. - Конечно. - Он встал с дивана, пошел на
кухню, открыл холодильник. - Тебе пива взять?
Пива не хотелось, но она сказала:
- Да, хорошо бы.
Дейв вернулся в комнату и протянул ей банку с пивом. Она часто определяла его
настроение по тому, открывал ли он ей пиво или нет. Сейчас банка была открыта, но
она сомневалась, хорошо это или плохо. Сейчас понять это было трудно.
- Ну и о чем ты думала? - Он рванул жестяную крышечку со своей банки, и звук
этот перекрыл даже скрежет тормозов на экране, когда грузовичок перевернулся.
- О, ну ты же знаешь.
- Не очень-то знаю, Селеста.
- О разном, - сказала она и отхлебнула пива. - Вспоминала этот день, и что
Кейти погибла, и как жалко Джимми и Аннабет. Обо всем этом.
- Обо всем этом, - повторил Дейв. - А ты знаешь, Селеста, о чем я думал, когда
брел с Майклом домой? Думал, как он, наверное, озадачен, что его мама уехала,
никому не сказав куда и когда вернется. Я долго думал об этом.
- Я же сказала тебе, Дейв...
- Сказала мне что? - Он поднял на нее глаза и улыбнулся, но на этот раз улыбка
его не была мальчишеской. - Что ты сказала мне, Селеста?
- Что мне хотелось подумать. Прости, что не позвонила, но последние дни - это
такой ужас, что я сама не своя.
- Как и все прочие.
- Что?
- Как в этой картине, да? - спросил он. - Там непонятно, кто люди, а кто
вампиры. Я уже видел это, но кусками и не до конца. А этот брат Болдуин, знаешь, он
потом влюбится в ту блондинку, хотя ему известно, что ее укусил вампир. Значит, и ей
предстоит стать вампиршей, а ему на это начхать, понимаешь? Потому что он любит
ее! А она сосет кровь. И у него будет сосать кровь и превратит его в ходячего мертвеца.
Я что хочу сказать, Селеста, что в вампирстве есть и своя привлекательная сторона.
Даже если знаешь, что это станет твоей гибелью, и душа твоя будет проклята навеки, и
тебе придется только и делать, что кусать людей в шею, прятаться от солнца и от
ударных бригад из Ватикана. Может быть, в один прекрасный день ты проснешься и не
вспомнишь, каково это - быть человеком. И такое может случиться, но ничего
страшного. В тебя попал яд, но и к этому можно приспособиться. - Он задрал ноги на
кофейный столик и сделал большой глоток из банки. - Так, по крайней мере, считаю
я.
Селеста очень тихо сидела на диванном валике и глядела оттуда вниз, на мужа.
- Дейв, что ты плетешь, о чем это ты говоришь?
- О вампирах, милочка. О вервольфах.
- Вервольфах? Я не улавливаю смысла.
- Смысла? Ты думаешь, что я убил Кейти. Это единственный смысл, который мы
за последнее время уловили.
- Я вовсе не... Когда это ты пришел к такому выводу?
Он ковырнул ногтем жестяную крышку.
- Ты не могла даже заставить себя посмотреть в мою сторону там, в кухне у
Джимми, перед тем, как уехать. Ты держала ее платье так высоко, словно оно еще на
ней, и не могла даже взглянуть на меня. Вот я и стал думать, с чего бы это моя жена
стала чувствовать ко мне такое отвращение? А потом меня как ударило - Шон! Ведь
это он тебе что-то сказал, верно? Он и этот его мерзкий прихлебатель задавали тебе
вопросы.
- Нет.
- Нет? Ерунда.
От его спокойствия ей было не по себе. Она могла бы приписать это спокойствие
действию пива.
Алкоголь всегда действовал на него умиротворяюще, но сейчас в его спокойствии
было что-то опасное, словно в слишком туго натянутой и перекрученной пружине.
- Дэвид...
- Ах, так я уже Дэвид!
- Я без всякой задней мысли. Просто запуталась, сбилась.
Наклонив голову к плечу, он смотрел на нее снизу вверх.
- Что ж, тогда давай все выясним, детка. Это ведь фундамент прочных
взаимоотношений - уметь общаться.
На счету у нее было 147 долларов и пятисотдолларовый лимит на карточке "Виза",
хотя примерно половину лимита она уже израсходовала. Если ей даже и удастся
выкрасть отсюда Майкла, далеко им не уехать. Две-три ночи в каком-нибудь мотеле -
и Дейв их разыщет. В чем, в чем, но в тупости его не упрекнешь, и, уж конечно, он
сумеет их выследить.
Пакет. Она может отдать мусорный пакет Шону Дивайну, и тот обнаружит
въевшуюся в ткань кровь на одежде Дейва. Она уверена, что обнаружит, а она слышала
о больших успехах генетических исследований. Они обнаружат кровь Кейти на одежде
Дейва и арестуют его.
- Ну давай же, - сказал Дейв. - Давай поговорим, детка. Проясним ситуацию. Я
не шучу. Я действительно хочу, что называется, унять твои страхи.
- Я не напугана.
- Но выглядишь ты именно так.
- Нет, не напугана.
- Прекрасно. - Он снял ноги с кофейного столика. - Тогда скажи мне, дорогая,
что тебя тревожит, хорошо?
- Ты пьян.
Он кивнул:
- Не спорю. Но это не означает, что со мной нельзя вести разговор.
На экране вампир опять отсекал кому-то голову - на этот раз, кажется,
священнику.
Селеста сказала:
- Шон не задавал мне никаких вопросов. Когда ты ушел за сигаретами для
Аннабет, я случайно подслушала их разговор. Не знаю, что ты им говорил раньше,
Дейв, но твоей истории они не поверили. Они знают, что ты был в "Последней капле"
чуть ли не до звонка.
- Что еще?
- Кто-то видел твою машину на стоянке примерно в то время, когда Кейти вышла
из бара. И истории, как ты повредил себе руку, они не поверили.
Дейв вытянул руку перед собой, согнул и разогнул ее.
- Речь про эту руку?
- Это все, что я слышала.
- И это заставило тебя вообразить - что?
Она опять чуть было не прикоснулась к нему. На мгновение агрессивность,
казалось, покинула его, уступив место ощущению обреченности. Это чувствовалось в
его спине и плечах, и ей захотелось, протянув руку, прикоснуться к нему, но она
удержалась.
- Дейв, ты только расскажи им про грабителя.
- Про грабителя.
- Ну да. Может быть, тебе и придется явиться в суд, но что тут такого?
Подумаешь - большое дело! Это лучше, чем если на тебя навесят убийство!
"Вот сейчас, - думала она. - Скажи, что не виноват. Скажи, что не видел, как
Кейти уходила из "Последней капли". Скажи это, Дейв!"
Но вместо этого он лишь сказал:
- Я понимаю ход твоих мыслей. Правда. Я прихожу домой весь в крови в то самое
время, когда было совершено убийство Кейти. Значит, это я ее убил.
У Селесты вырвалось:
- Да?
Дейв поставил банку с пивом и рассмеялся. Он опять задрал ноги и, повалившись
на диванные подушки, все хохотал, хохотал... Его просто корчило - каждый вдох
превращался в новый раскат хохота. Он смеялся так бурно, что из глаз его текли слезы,
а грудь и плечи тряслись и ходили ходуном.
- Я... я... я...
Он не мог ничего выговорить. Волны смеха перекатывались через него, подступая
к горлу, вырывались наружу - и опять, и опять... Слезы теперь лились ручьем, текли
по щекам прямо в разверстый рот, пенились на губах.
Селеста знала одно: никогда еще ей не было так страшно.
- Ха-ха - Генри, - наконец произнес он, когда смех начал утихать, переходя в
фырканье. - Генри, - сказал он. - Генри и Джордж, Селеста. Так их звали. Ну разве
не забавно? Джордж, смею тебя уверить, был прелюбопытный тип, зато Генри был
просто негодяй!
- О чем это ты?
- Генри и Джордж, - весело продолжал он. - Я говорю о Генри и Джордже. Они
взяли меня покататься. И катали четыре дня. И прятали меня в погребе, где я спал на
каменном полу в вонючем, проеденном крысами спальном мешке. И, ей-богу, Селеста,
они уж там потешились. Никто не пришел на выручку старине Дейву. И Дейву
оставалось только притвориться, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим.
Пришлось так развить воображение, чтобы можно было раздвоиться. Что он и сделал.
Дейв умер, черт возьми. А паренек, который выбрался из этого погреба - уж не знаю,
кто это был, - вообще-то это я, но ясно как день, что это был не Дейв. Дейв умер.
Селеста онемела.
...Закладка в соц.сетях
