Жанр: Триллер
В одном немецком городке
... Дорогой мой, - говорил де Лилл, с изумлением глядя на него откуда-то сверху
вниз. - Я зашел к вам, чтобы попрощаться, но если вы решили принять ванну, вам бы
следовало по крайней мере предварительно снять с себя этот ужасный костюм.
- Сегодня четверг? Де Лилл, открыв кран, смачивал горячей водой полотенце.
- Среда. Пока все еще среда. Час коктейля. - Наклонившись над Тернером, он
начал осторожно стирать кровь с его лица.
Это футбольное поле... где вы как-то раз видели его. Куда он возил Парджитер.
Скажите, как мне попасть туда.
Лежите тихо. И не разговаривайте, не то перебудите соседей.
С величайшей осторожностью он продолжал вытирать кшуюся кровь. Высвободив
правую руку, Тернер украдкой нащупал в кармане пиджака ключ. Он был по-прежнему
там.
Видели вы когда-нибудь этот ключ? Нет. Нет, не видел. И в ночь с первого на
второе не был в беседке в три часа пополуночи. Однако до чего же то в стиле нашего
министерства иностранных дел, - шетил он, отступив на шаг и окидывая критическим
взглядом результаты проделанной им работы, - до чего же это в их стиле -
натравить быка на матадора. Вы не будете возражать, если я заберу у вас свой
смокинг? Зачем Брэдфилду понадобилось это? Что понадобилось?
- Приглашать меня к обеду. На встречу с Зибкроном. - зачем он во вторник
пригласил меня к себе?
Из братских чувств. Зачем же еще? Что было в этой спецсумке, пропажа которой
так пугает Брэдфилда?
- Ядовитые змеи.
- Этот ключ не от сумки? - Нет.
Де Лилл присел на край ванны.
- Вам не следовало бы заниматься этим, - сказал он. - Я знаю наперед, что вы
мне ответите: кто-то должен же пачкать руки. Но если этот кто-то - вы, не ждите, что
я этому обрадуюсь. Вы не кто-то: в этом ваша беда. Предоставьте это занятие людям,
которые родились с шорами на глазах... - Мягкий взгляд де Лилла был исполнен
сочувствия. - Все это чудовищно нелепо, - сказал он. - Каждый день какие-то
люди гибнут, стремясь уподобиться святым, но не выдержав испытания. Вы же
рухнули под бременем своего стремления быть ищейкой.
- Завтра они начнут справляться о вас: "Почему он не уехал? Почему он тут
околачивается?"
Тернер лежал распростертый на спине, на длинном диване в комнате де Лилла. В
руке у него был стакан с виски, лицо облеплено желтым антисептическим пластырем
из обширной аптечки де Лилла. В углу валялась его парусиновая сумка. Де Лилл сидел
за клавикордами, но не играл, а лишь трогал клавиши. Клавикорды были старинные,
восемнадцатого века, с выгоревшей под тропическим солнцем крышкой.
- Вы что, возите с собой эту штуку повсюду?
- У меня была скрипка. Но в Леопольдвилле она распалась на составные части.
Клей растаял. Трудно сберегать культурные ценности, когда тает клей, - сухо заметил
он.
- Если Лео так чертовски хитер, почему он не уехал?
- Быть может, ему нравится здесь. Тогда он единственный в своем роде, должен
признаться.
- И если они так чертовски хитры, почему они не убрали его отсюда?
- Быть может, они не знали, что он сорвался с крючка.
- Как вы сказали?
- Я сказал: быть может, они не знали, что он дал стрекача. Я, правда, не сыщик,
но я кое-что понимаю в людях и знаю Лео. Он поразительно своенравный человек.
Невозможно хотя бы на секунду представить себе, что он станет выполнять то, что они
ему прикажут. Если вообще существуют "они", в чем я сомневаюсь. Не в его натуре
быть просто исполнителем.
- Я все время пытаюсь хоть как-то определить его для себя, но он не
укладывается ни в один шаблон, - сказал Тернер.
Де Лилл ударил пальцем по клавишам.
- Скажите мне, каким хотелось бы вам его видеть? Паинькой или бякой? Или вы
просто хотите, чтобы вам не мешали искать его? Вы хотите достичь чего-нибудь, не
так ли, - потому что "хоть что-то" лучше, чем ничего. Вы как эти чертовы ученые:
вам лишь бы не было вакуума.
Тернер лежал с закрытыми глазами, погруженный в раздумье.
- Я полагаю, что он мертв. И это было бы печально и жутко.
- Сегодня утром он ведь еще не был мертв! - сказал Тернер.
- А вам не нравится, что он в безопасности. Это раздражает вас. Вы хотите, чтобы
он либо материализовался, либо перестал существовать. Вы не хотите иметь дело с
призраками. Вероятно, именно это и есть самое увлекательное в охоте за
экстремистами: вы охотитесь за их убеждениями, не так ли?
- Он продолжает скрываться, - сказал Тернер. - От кого он прячется? От нас
или от них?
- Быть может, он просто действует сам за себя.
- С пятьюдесятью секретными папками? О да, конечно, конечно!
Де Лилл, облокотившись о клавикорды, внимательно наблюдал за Тернером.
- Вы дополняете друг друга. Я смотрю на вас и думаю о Лео. Вы - типичный
сакс. Большие ручищи, большие ножищи, большое сердце и этот прославленный
здравый смысл, который пытается разобраться в идеалах. У Лео все наоборот. И он
актерствует. Он одевается, как мы, говорит на нашем языке, но он приручен лишь
наполовину. Я скорее на вашей стороне: ведь мы с вами оба, в сущности, зрители, а не
лицедеи. - Он опустил крышку клавикордов. - Мы из тех, кто что-то прозревает
впереди, тянется и отступает. В каждом из нас в юности сидит Лео, но к двадцати
годам он обычно уже мертв.
- Кто же в таком случае вы?
- Я? О, к сожалению, я дирижер. - Он встал, не спеша запер клавикорды
маленьким бронзовым ключиком на цепочке. - Я даже не умею играть на этой штуке,
- сказал он и побарабанил по выгоревшей крышке тонкими изнеженными пальцами.
- Я говорю себе, что еще научусь когда-нибудь. Начну брать уроки или куплю
самоучитель. Но, по правде говоря, меня это мало волнует: я научился жить с
сознанием своей неполноценности. Как большинство из нас.
- Завтра четверг, - сказал Тернер. - Если им не известно, что он сбежал, они
будут его ждать, верно?
- Да, возможно. - Де Лилл зевнул. - Только они, кто бы они ни были, знают,
где им искать, верно? А вы не знаете. Это несколько затрудняет ваше положение.
- А может быть, и нет.
- Вот как?
- Нам известно по крайней мере, где видели его вы в тот самый четверг днем,
когда предполагалось, что он находится в министерстве. Туда же он возил и
Парджитер. Похоже, он облюбовал себе это местечко.
Де Лилл с минуту стоял неподвижно, все еще держа в руке ключик на цепочке.
- Я думаю, бесполезно отговаривать вас ехать туда?
- Конечно.
- И просить вас тоже? Ведь вы действуете вопреки инструкциям Брэдфилда.
- Пусть так.
- К тому же вы не вполне здоровы. Ну хорошо. Ступайте и ищите свою
неприрученную половину. Но если вам действительно удастся найти эту Зеленую
папку, мы надеемся, что вы возвратите ее нам, не вскрывая.
И это неожиданно прозвучало приказом.
14. Четвергом рожденное
Четверг
Погода на плато, казалось, была заимствована из разных времен года, из разных
географических мест. Откуда-то с северного побережья Англии налетел морской ветер,
он гудел в проводах, пригибал к земле колючую сухую траву и с шумом врывался в
лесную чашу за футбольным полем, и если какая-то полоумная старушка могла
посадить здесь в песчаный грунт чилийскую араукарию, то, казалось, стоило Тернеру
пробежать по дороге, и он мог бы прыгнуть в троллейбус и очутиться на Борнмутсквере.
Ноябрьский мороз одел стебли папоротника пушистой белой корой инея; холод
прятался здесь от ветра и кусал за щиколотки, словно арктическая вода; мороз засел в
расщелинах камней на северной стороне холма, и казалось, здесь только страх может
заставить пошевелить скованной от холода рукой, а жизнь бесценна уже тем, что
завоевана. На пустом футбольном поле отважно умирали последние лучи
оксфордского солнца, а небо было цвета осенних йоркширских сумерек - темное,
неспокойное, с тяжелой бахромой туч на горизонте. Согнутые ветром стволы деревьев
были из далекого детства, как отроческая спина Микки Краба, сгибавшаяся в школе
над умывальной раковиной, но когда порыв ветра унесся вдаль, деревья не распрямили
спин, замерев в ожидании новой атаки.
Свежие еще ссадины на его лице жгло, как огнем; в светлых глазах от бессонницы
и боли появился стеклянный блеск. Он ждал, не сводя глаз с дороги, сбегавшей вниз с
холма. Далеко внизу справа текла река; порывы ветра временами заглушали все звуки,
и гудки барж замирали без ответа. По дороге навстречу ему медленно ползла машина:
черный "мерседес" с кЈльнским номером, за рулем - женщина; не прибавляя
скорости, машина проехала мимо. По ту сторону огороженной проволочной сеткой
площадки стоял новенький спортивный павильон: окна закрыты ставнями, дверь на
висячем замке. На крышу опустился грач, ветер шевелил его перья. Появился "рено" с
французским дипломатическим номером, за рулем -женщина, рядом мужчина; Тернер
записал номер в свою черную книжечку. Цифры получились корявыми, детскими,
запись показалась ему какой-то неестественной, чужой. Должно быть, он все-таки
успел дать им сдачи, потому что на суставах правой руки были довольно глубокие
порезы - как от зубов при сильном ударе в открытый рот. Если у Лео почерк был
аккуратный, закругленный, без острых углов, то у Тернера - крупный, прямой,
напористый.
"Вы и Лео - оба беспокойные души, - сказал ему ночью де Лилл, когда они
ехали в машине. - Бонн - это нечто стоячее, а вы - беспокойные души... Вы
сражаетесь друг с другом, но, в сущности, вы оба сражаетесь против нас...
Противоположность любви вовсе не ненависть, а апатия... Вам надо научиться апатии,
войти с ней в соглашение". "Бросьте вы, Христа ради", - взмолился Тернер. "Здесь
вам выходить, - сказал де Лилл, открывая дверцу машины. - И если завтра к утру вы
не возвратитесь, я заявлю в береговую полицию".
В Бад-Годесберге он купил себе оружие - гаечный ключ - и теперь ощущал его
тяжесть в заднем кармане брюк. Темно-серый автобус "фольксваген" с табличкой
"SU", полный ребятишек, остановился возле спортивного павильона. Шум обрушился
на Тернера внезапно, испугав неожиданностью: взвилась стайка птиц, налетел порыв
ветра, звонкими осколками рассыпался смех, прозвучал чей-то жалобный возглас, ктото
засвистел в свисток. Низкий луч солнца прорезал тучи - словно ручным
фонариком осветили коридор. И павильон поглотил всех. "В жизни не встречал
человека, который бы так выставлял напоказ свои недостатки", - в отчаянии кричал
на него де Лилл.
Он поспешно спрятался за дерево. "Оппель-ре корд" с боннским номером. Двое
мужчин. Он записывал и чувствовал, как гаечный ключ утыкается ему в бедро.
Мужчины были в шляпах, в пальто и профессионально безлики. В боковых окнах
машины - матовые стекла. Машина еще продолжала двигаться, но со скоростью
пешехода. Он увидел их бледные лица, повернутые в его сторону, - как две луны
среди искусственного мрака автомобиля. "Не о твои ли это зубы? - пронеслось у
Тернера в голове. - Вас не отличишь друг от друга. Надеюсь, мы еще встретимся".
Машина все ползла в гору, делая не больше десяти миль в час. Проехал фургон, за ним
два грузовика. Где-то на колокольне пробили часы. А может быть, это прозвенел
школьный звонок? А может быть, это благовест - звонят к вечерне? Или овцы бродят
в долине, позвякивая колокольцами, или паром идет по реке, оповещая о себе ударами
колокола? Солнце зашло. Вдали показался маленький "ситроен". Потом малолитражка,
вся в грязи, с вмятиной на крыле, с неразличимо тусклыми цифрами номера; за рулем
- неясные очертания одинокой фигуры; единственная горящая фара то вспыхивает, то
гаснет, сирена по временам сигналит кому-то. "Оппель" исчез. "Поторапливайтесь вы,
лунообразные, вы можете пропустить Его появление". Колеса задергались, как
развинченные суставы, когда маленький автомобиль свернул с дороги и запрыгал по
грязным обледенелым деревянным мосткам, нахально вихляя задом при заносах.
Дверца отворилась, он услышал завывания джаза, и во рту у него сразу пересохло от
всех проглоченных таблеток, а порезы и ссадины наего лице были как решетчатая тень
ветвей. Он бесшумно опустил гаечный ключ обратно в карман.
Она стояла спиной к нему, всего в десяти шагах, не ощущая ветра, не замечая
ребятишек, которые с криком ворвались на футбольное поле.
Она смотрела на дорогу, сбегавшую вниз с холма. Она не заглушила мотора, и
машина сотрясалась изнутри, как от боли. Стеклоочистители бессмысленно скребли по
грязному ветровому стеклу. Она стояла, не шевелясь, уже почти час.
Целый час она ждала, замерев в восточной неподвижности, безразличная ко всему,
кроме ожидания того, кто не шел и не придет. Она стояла, словно статуя, и, по мере
того как садилось солнце, словно бы становилась все выше и выше.
Ветер трепал полы ее плаща. Один раз она подняла руку, чтобы отбросить с лица
выбившуюся прядь волос; один раз прошла до конца деревянных мостков и поглядела
вниз на пойму реки в сторону КЈнигсвинтера; потом медленно повернулась в
задумчивости, и Тернер плюхнулся на колени за деревьями в спасительную тень.
Терпение покинуло ее. С шумом распахнув дверцу автомобиля, она опустилась на
сиденье, закурила сигарету и ладонью нажала на сигнал. Аккумулятор сел, сирена
прозвучала сипло, и ребятишки рассмеялись, на минуту оторвавшись от игры... И
снова все стихло.
Стеклоочистители больше не скребли, не метались по стеклу, но мотор продолжал
работать, и она время от времени нажимала на акселератор, чтобы поднять
температуру обогревателя. Стекла машины начали запотевать. Она достала из сумочки
зеркало и губную помаду.
Откинувшись на сиденье, закрыв глаза, она слушала танцевальную музыку,
лившуюся из радиоприемника; одна рука ее лежала на баранке автомобиля, и пальцы
тихонько отбивали такт. Услышав шум машины, она приоткрыла дверцу и апатично
выглянула наружу, но это снова был все тот же черный "оппель", медленно
сползавший обратно с холма, и, хотя оба лунообразных лица были повернуты к ней,
она осталась безучастной к проявленному ими любопытству.
Футбольное поле опустело. В спортивном павильоне окна закрыли ставнями. Она
включила свет в кабине и поглядела на часы.
Внизу в долине уже замерцали первые огоньки, и очертания руки утонули в
тумане. Тернер, тяжело ступая, вышел на дорогу и распахнул дверцу автомобиля.
- Поджидаете кого-нибудь? - спросил он и, сев рядом с ней, проворно захлопнул
дверцу, так что свет в кабине сразу погас. Он выключил радиоприемник.
- Я полагала, что вы уехали, - со злобой произнесла она. - Я полагала, что мой
муж уже избавился от вас. - Она вся была во власти страха, гнева, унижения. - А вы
в это время шпионили за мной! Прятались в кустах, как третьеразрядный шпик! Как вы
осмелились! Вы, жалкий подонок, ничтожество! - Она подняла сжатый кулак, но в ту
же секунду Тернер с такой силой ударил ее по губам, что она стукнулась затылком о
край окна. Открыв дверцу, он обошел вокруг машины, стащил ее с сиденья и снова
ударил ладонью по лицу,
- Сейчас мы с вами немного прогуляемся, - сказал он, - и побеседуем об этом
жалком подонке, этом ничтожестве, вашем любовнике.
Он повел ее по деревянным мосткам на вершину холма. Она шла за ним без
малейшего сопротивления и тихонько плакала, низко опустив голову, уцепившись
обеими руками за его руку.
Они смотрели сверху на Рейн. Ветер стих. Над головой уже мерцали первые
звезды, словно фосфоресцирующие огоньки в заштиленном море. Вдоль реки ряд за
рядом зажигались огни, вспыхивали, и тут же умирали, едва успев родиться, и чудом
воскресали снова, вырастая в огненные эветы, колеблемые ночным ветерком. И только
с реки приплывали какие-то звуки: пыхтенье моторных барж и - каждые четверть
часа - убаюкивающий колыбельный перезвон склянок. Запахом тлена и сырости
веяло от реки, и они чувствовали ее холодное дыхание на лице и на руках.
- Все началось как на пари.
Она стояла поодаль от него и глядела вниз, в долину. обхватив себя руками так, что
ладони легли на лопатки.
- Он больше не придет. Все кончено. Я знаю.
- Почему он не придет?
- Лео не любил говорить о таких вещах. Он слишком пуританин для этого. - Она
закурила сигарету. - Не при дет, потому что никогда не перестанет искать, вот
почему.
- Что искать?
- Что ищет каждый из нас? Родителей, детей, жен щину. - Она обернулась к
нему. - Давайте дальше, - сказала она с вызовом. - Спрашивайте остальное.
Тернер ждал.
- Когда мы с ним сошлись - это вы хотите знать? Я в ту же ночь легла бы с ним
в постель, попроси он меня об этом, но он и не заикнулся. Потому что я - жена Роули,
а он понимал, что хорошие люди встречаются не на каждом шагу. И он знал, что ему
надо выжить - как вам это объяснить! Ведь Лео - обольститель, неужели не ясно?
Он может уговорить павлина выщипать себе хвост... Какая я идиотка, зачем я все это
вам говорю! - вырвалось у нее.
- Вы были бы еще большей идиоткой, если бы молчали. Вы ведь основательно
влипли, - сказал Тернер. - Попали в беду. Говорю вам на случай, если вы сами этого
не понимаете.
- А, у меня всю жизнь так. Что я могу с собой поделать? Мы с ним старые шлюхи
- и он, и я - и вот встретились и полюбили друг друга.
Присев на скамейку, она вертела в руках перчатки.
- Это произошло на приеме. На омерзительном боннском приеме а-ля фуршет, с
глазированной уткой и этими чудовищными немцами. Кто-то кого-то принимал. Ктото
кого-то провожал. Кажется, американцев. Каких-то титулованных мистера и миссис
Икс. Очередное чествование каких-то высокопоставленных особ. Все было
невыносимо провинциально. - Она говорила быстро, фальшиво-доверительным
тоном, но, несмотря на ее старания, это был все тот же тон - в нем чувствовалась все
та же хорошо отработанная дипломатическая сноровка; в каких только уголках мира не
доводилось Тернеру слышать эти искусственные модуляции голоса, характерные для
жен английских дипломатов, умеющих вовремя нарушить молчание, скрыть
замешательство, завуалировать оскорбление, в меру цивилизованный голос, в меру
изысканный тон, неотвратимо приверженный раз и навсегда выработанному стандарту,
упрямо преследующий свою цель. - Мы приехали сюда прямо из Адена и прожили
здесь ровно год. До этого мы жили в Пекине, а теперь вот - Бонн. Был конец октября
- Карфельдовского октября. События только начина ли назревать. В Адене в нас
бросали бомбы, в Пекине нам угрожал самосуд, а теперь вот нас собираются сжечь на
костре на рыночной площади. Бедняга Роули: он притягивает к себе унижение как
магнит. Во время войны он был в лагере военнопленных - вы, наверно, знаете. Он из
поколения униженных - вот как бы я окрестила таких, как он.
- Он бы влюбился в вас за это, - сказал Тернер.
- Он любит меня и без этого. - Она помолчала. - Как ни странно, я совсем не
замечала Лео прежде. Он казался мне довольно скучным, незначительным...
временным сотрудником. Маленький стиляга, пижон - играет на органе в часовне и
курит тошнотворные сигары на дипломатических коктейлях... Ничего интересного...
пустое место. А в тот вечер - вдруг, едва он вошел, едва переступил порог, как я
почувствовала: он отметил меня и избрал. И у меня мелькнула мысль: "Берегись,
детка! Воздушная тревога!" Он подошел прямо ко мне: "Привет, Хейзел!" Никогда не
называл он меня раньше по имени, и я подумала: "А ты, оказывается, наглец, малыш!
Это право еще нужно заслужить".
- А вы умеете рисковать. Это хорошо, - сказал Тернер.
- Он заговорил. Не помню о чем; я никогда не придавала особого значения тому,
что он говорит, - не больше, чем он сам. Вероятно, что-нибудь о Карфельде. О
беспорядках, обо всей этой шумихе. И тут я наконец заметила его. Впервые понастоящему
обратила на него внимание. - Она снова умолкла. - И вот тогда я
подумала: "Ого, столько лет я уже живу на свете, так где же ты все это время был?"
Словно я нашла старую чековую книжку и вместо задолженности неожиданно
обнаружила, что у меня есть еще кое- что на счету. Живой - вот что я ощутила в нем.
- Она рассмеялась. - Полная противоположность вам. Вы - мертвец из мертвецов.
Тернер, вероятно, ударил бы ее снова, если бы в ее издевке не прозвучало что-то
мучительно знакомое.
- Он был весь как натянутая струна - это первое, что бросилось мне в глаза. Все
время начеку, следил за каждым своим шагом. Манера говорить, манера себя держать
- все было деланное. Он прислушивался к собственному голосу, как прислушиваются
к голосу собеседника; где следует, понижал его или повышал, расставлял все эпитеты в
надлежащем порядке. Я попыталась классифицировать его: за кого могла бы я его
принять, если бы ничего не знала о нем? Немец из Южной Америки? Сотрудник
аргентинской торговой миссии? Что-нибудь в этом роде. Вылощенный
латинизированный гунн. - Охваченная воспоминаниями, она снова умолкла. - У
него был отлично подвешен язык, он ловко закруглял каждую фразу, немного на
немецкий лад. Я заставила его рассказывать о себе - где он живет, кто готовит ему
пищу, как проводит он уик-энды. И не успела опомниться, как он уже давал мне
советы. Дипломатические советы: где подешевле покупать мясо; как пользоваться
заказами по почте; что лучше заказывать у Голландца, а что у "Наафи". В "Экономате"
первосортное сливочное масло, а орехи лучше брать в спецмагазине. Совсем как
женщина. Он знал особый рецепт приготовления чая: все немцы помешаны на
пищеварении. Потом предложил мне купить электрический фен. Почему вы смеетесь?
- спросила она, внезапно вспыхнув от гнева.
- Разве я смеялся?
- Он знал, как можно купить со скидкой на двадцать пять процентов, сказал он.
Он знал все модели фенов и сверял их стоимость.
- Значит, он поглядывал на ваши волосы тоже. Она резко повернулась к нему.
- Не забывайтесь, - осадила она его. - Вы не стоите его мизинца.
Он снова ударил ее - сильно, с размаха ударил по щеке, и даже в сумерках было
видно, как страшно она побледнела.
- Мерзавец! - сказала она, дрожа от ярости.
- Продолжайте.
Наконец она заговорила снова.
- В конце концов я сказала; хорошо. Мне так все осточертело. Роули забился
куда-то в угол с советником французского посольства; все сражались у стола, добывая
себе еду. Словом, я сказала, хорошо, я не прочь купить фен. Со скидкой в двадцать
пять процентов. Только у меня-де нет при себе наличных. Можно выписать чек? Я
могла бы с таким же успехом сказать просто: хорошо, я не прочь лечь с вами в постель.
Тут он улыбнулся, и я впервые увидела его улыбку. Он вообще редко улыбается.
Улыбка осветила все его лицо. Я попросила его принести мне чего-нибудь поесть, он
ушел, а я смотрела ему вслед и старалась угадать, что из всего этого получится. У него
такая легкая, скользящая походка - Eiertanz, как говорят немцы, что значит: может
танцевать с завязанными глазами меж разложенных на полу яиц, - а мне казалось, что
так неслышно ступают лишь в церкви, только он ступал тверже. Немцы атаковали
стол, сражаясь за спаржу, а он просто проскользнул между ними и возвратился с двумя
тарелками, наполненными разной снедью; из нагрудного кармашка у него торчали
ножи и вилки, и он ухмылялся во весь рот. У меня есть брат, Эндрю, так он был
вылитый мой братец в ту минуту - тот так же вот ухмыляется, когда в регби вырвется
из схватки с мячом. И тут мне вдруг стало легко. Какой-то замызганный канадец
пытался прочитать мне лекцию по сельскому хозяйству, я еле от него избавилась.
Пожалуй, они единственные, канадцы, кто еще верит во всю эту чепуху. Они - как
англичане в Индии.
Ей послышался какой-то шум, и, быстро обернувшись, она стала напряженно
всматриваться в сползавшую вниз, во мрак, дорогу. Ветер стих; стволы деревьев
казались совсем черными на фоне неба; одежда становилась влажной от ночной росы.
- Он не придет. Вы же сами сказали. Давайте дальше. Побыстрей.
- Мы пристроились где-то на лестнице, и он снова на чал рассказывать о себе.
Наводящих вопросов не требовалось. Все выливалось само собой, и в этом было что-то
завораживающее. Германия в первые послевоенные дни. "Не изменились одни только
реки". Я никогда не могла разгадать, что это: перевод с немецкого, полет фантазии или
просто пересказ чужих слов. - Она замолчала, словно в нерешительности, и опять
посмотрела на дорогу. - Он рассказывал о том, как женщины работали ночами при
свете дуговых ламп - передавали камни из рук в руки, точно спешили потушить
пожар. Как он научился спать в полуторатонке с огнетушителем под головой. Он
забавно изображал, как сводило потом ему шею - склонял голову набок и
перекашивал рот. Словом, развлекал меня, как в спальне. - Внезапно она вскочила. -
Я пойду туда. Он убежит, если увидит пустой автомобиль: он пуглив, как котенок.
Он пошел следом за ней к деревянным мосткам, но на плато не было ни души,
только на площадке для машин стоял "оппель-рекорд" с выключенными фарами.
- Садитесь в машину, - сказала она. - Не обращайте на них внимания. - Когда
в кабине вспыхнул свет, она впервые заметила, что у него с лицом, и негромко охнула.
- Кто это сделал?
- Они сделают то же и с Лео, если разыщут его раньше, чем мы.
Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Кто-то разрезал брезентовый
верх машины, и он свисал клочьями, словно рубище нищего. На полу валялась
пластмассовая баранка от детского автомобиля, и Тернер ногой вышвырнул ее из
машины.
- Иногда я думала: "Ведь ты ненастоящий, пустая оболочка. Ты только
имитируешь жизнь". Но кто посмеет думать так о своем любовнике? Он был актер,
посредник, быть может, застрявший между двумя мирами: Германией и Англией,
КЈнигсвинтером и Бонном, часовней и дипломатическими скидками, бельэтажем и
подвалом. Кто может выдержать все эти битвы и уцелеть! Иногда он, в сущности,
просто обслуживал нас, - сказала она про сто. - Или, вернее, меня. Как метрдотель.
Мы были его клиентами. Стоило нам чего-нибудь пожелать, и он был к нашим
услугам. Он не жил, он старался выжить. Ему всегда как-то удавалось выжить. До сих
пор. - Она снова достала сигарету. В машине было очень холодно. Она попыталась
запустить мотор и включить обогреватель, но аккумулятор сел. - После этого первого
вечера все барьеры уже рухнули. Роули отыскал меня, и мы уехали оттуда последними.
Он схватился из-за чего-то с Лезэром и был очень доволен, что взял над ним верх. Мы
с Лео все еще сидели и пили кофе; Роули при
...Закладка в соц.сетях
