Жанр: Триллер
В одном немецком городке
...ондон, - ответил де Лилл.
- А из какой части города Лондона?
- Из министерства сельского и рыбного хозяйства.
- Врете вы все.
- Ну, в таком случае из министерства иностранных дел. Неужели трудно
догадаться?
- Надолго он тут?
- Проездом.
- А надолго проездом?
- Ну, вы же знаете, что такое визиты.
- Я знаю, что такое его визиты, - сказал Аллертон. - Он ищейка. - Его
тусклые желтые глаза медленно оглядели Тернера и отметили ботинки на толстой
подошве, костюм из легкой тропической ткани, бесстрастное лицо и светлые,
смотрящие в упор, не мигая, глаза. - Белград, - сказал он наконец. - Вот где я вас
видел. Какой-то посольский парень залез в постель к одной шпионке, и их
сфотографировали. Нам пришлось про это дело промолчать, не то посол всех нас
вышвырнул бы оттуда. Сотрудник безопасности - вот что вы такое, Тернер,
выкормыш Бевина. Вы подвизались и в Варшаве, верно? Это я тоже помню. И там был
переполох, верно? Какая-то девица пыталась покончить с собой. Девица, которую вы
чересчур прижали. И этот материальчик нам тоже пришлось сунуть в мусорную
корзину.
- Проваливайте-ка отсюда, Сэм, - сказал де Лилл.
Аллертон расхохотался. Смех у него был какой-то жуткий, безрадостный, больной,
к тому же он и в самом деле, видимо, вызвал у него боль, потому что Аллертон вдруг
опустился на стул и длинно выругался. Черные жирные волосы его подпрыгивали,
разметавшись, как плохо причесанный парик, огромный живот подрагивал, свисая над
перетягивавшим его ремнем.
- Ну, Питер, как же поживает наш друг Людвиг Зибкрон? Следит за тем, чтобы
мы остались целы и невредимы? Спасает империю?
Не произнеся ни слова, Тернер и де Лилл поднялись и направились через лужайку
к стоянке машин.
- Эй, кстати, а вы слыхали новости? - крикнул им вслед Аллертон.
- Какие новости?
- Эх, ребята, ни черта вы не знаете! Федеральный министр иностранных дел
только что вылетел в Москву. Переговоры на высшем уровне для заключения
советско-германского торгового соглашения. Немцы вступают в СЭВ и подписывают
Варшавский договор. Все, чтобы угодить Карфельду и спутать карты в Брюсселе.
Британию - вон, Россию - милости просим, Раппальский договор - только на этот
раз о ненападении. Что скажете на это?
- Скажем, что вы врун, каких мало, - заявил де Лилл.
- Приятно чувствовать, что ты нравишься, - намеренно сюсюкая, как
гомосексуалист, отпарировал Аллертон. - Только не говори мне, радость моя, что
этого никогда не будет, потому что в один прекрасный день это произойдет. В один
прекрасный день они на это пойдут. Вынуждены будут. Врежут мамочке по шее и
найдут себе нового папочку для своего фатерланда. Но это будет, уж конечно, не
Запад. Верно? Так кто же это будет? - И, повысив голос, поскольку они уже отошли
от него, он заорал: - Вот чего вы, дурачье, не понимаете! Карфельд - единственный
человек в Германии, который говорит правду: "холодная война" окончена. Всем это
ясно, кроме вонючих дипломатов! - Последний его залп настиг их, когда они уже
закрывали дверцы машины: - А впрочем, все это не страшно, дорогулечки, -
донеслось до них. - Теперь мы можем спать спокойно, раз Тернер с нами!
Маленькая спортивная машина медленно продвигалась мимо стерильно чистых
аркад американской колонии. Церковный колокол, усиленный динамиком, гудел, славя
солнце. На ступеньках типично американской часовни жених и невеста позировали
фотографам - то и дело вспыхивали блицы. Машина свернула на Кобленцерштрассе,
и гул толпы захлестнул их волной. Наверху мигали электронные индикаторы, указывая
скорости машин. Портретов Карфельда стало много больше. Мимо промчались два
"мерседеса" с арабскими буквами на номерных знаках, обогнали их, врезались в один с
ними поток, снова из него вышли и исчезли.
- Этот лифт... - сказал вдруг Тернер,-...в посольстве... Он давно вышел из строя?
- Бог ты мой, кто помнит, когда что случилось? Где-то в середине апреля, должно
быть.
- Вы уверены?
- Вы все думаете насчет тележки? Она ведь тоже исчезла в середине апреля!
- А вы догадливы, - заметил Тернер. - Даже очень.
- А вы допускаете непоправимую ошибку, если считаете себя великим
специалистом, - парировал де Лилл с неожиданной силой, которую Тернер однажды
уже подметил в нем. - И не воображайте себя человеком в белом халате, а всех нас -
подопытными кроликами. - Он резко свернул в сторону, чтобы не столкнуться с
грузовиком, и за их спиной тотчас яростно завизжали тормоза. - Я спасаю вашу
шкуру, хотя вы, возможно, этого и не замечаете. - Он улыбнулся. - Не сердитесь.
Просто Зибкрон действует мне на нервы - вот и все.
- У него в дневнике стоит буква "П", - неожиданно сказал Тернер. - Запись
сделана после рождества: "Встретиться с П. Пригласить П. на обед". И больше никаких
упоминаний об этом П. Ведь это мог быть Прашко.
- Мог.
- Какие министерства расположены в Бад-Годесберге?
- Строительства, науки, здравоохранения. Насколько мне известно, только эти
три.
- Он ездил туда на совещание каждый четверг во второй половине дня. В какое из
этих министерств он мог ездить?
Де Лилл остановил машину у светофора. Сверху на них хмуро смотрел Карфельд,
похожий на циклопа: один глаз у него был содран чьей-то возмущенной рукой.
- Не думаю, чтобы он ездил на какие-либо совещания, - осторожно
предположил де Лилл. - Во всяком случае, в последнее время.
- Что вы хотите этим сказать?
- Только то, что сказал.
- Послушайте...
- А кто вам говорил, что он ездит на совещания?
- Медоуз. Причем Медоуз слышал это от самого Лео. Лео сказал ему, что он ездит
каждую неделю на совещания по договоренности с Брэдфилдом. Это как-то связано с
финансовыми претензиями немецких граждан.
- О господи, - еле слышно пробормотал де Лилл. Он вывернул машину влево,
пропуская вперед сигналивший ему белый "порш".
- Что значит "о господи"?
- Сам не знаю. Но, наверно, не то, что вы думаете. Никаких совещаний не было.
Во всяком случае, таких, на которых должен был присутствовать Лео. Ни в БадГодесберге,
ни где-либо еще, ни по четвергам, ни по каким- либо другим дням. До
приезда Роули он, правда, бывал на совещаниях низшего звена в министерстве
строительства. Там обсуждались частные контракты на восстановление домов,
поврежденных во время маневров союзных войск. И Лео утверждал их.
- До тех пор, пока не приехал Брэдфилд?
- Да.
- А что произошло потом? Эти совещания окончились, что ли? Так же как и вся
его работа.
- Более или менее.
Вместо того чтобы свернуть направо к воротам посольства, де Лилл повернул
влево, решив сделать еще один круг.
- Что значит "более или менее"?
- Роули положил этому конец.
- Совещаниям?
- Я же сказал вам. Гартинг выполнял там чисто механические функции.
Разрешение можно было давать и письменно.
Тернер чувствовал, что близок к отчаянию.
- Ну чего вы крутите? В чем дело? Прекратил Брэдфилд поездки на совещания
или нет? Какую роль он в этом играл?
- Спокойнее, - предостерег его де Лилл, приподняв руку, лежавшую на руле. -
Не спешите. Роули стал посылать меня вместо него. Ему не нравилось, что такой
человек, как Лео, представляет посольство.
- Такой человек, как...
- Я имею в виду, человек временный. Только и всего! Временный сотрудник, не
имеющий постоянного дипломатического статуса. Роули считал, что это неправильно,
и передал эти функции мне. После этого Лео перестал со мной разговаривать. Он
решил, что я интриговал против него. А теперь хватит. Не спрашивайте меня больше
ни о чем. - Они снова проезжали мимо гаража "Арал", только на этот раз в северном
направлении. Служитель, заливающий бензин, узнал машину и весело помахал де
Лиллу. - У вас свои мерила и правила, у меня свои. Я не стану обсуждать с вами
Брэдфилда, даже если вы будете орать на меня, пока не посинеете. Он мой коллега,
мой начальник и...
- И ваш друг! Кого вы, черт возьми, здесь представляете? Самих себя или
несчастных маленьких налогоплательщиков? Хотите, я скажу вам кого: клуб. Ваш
клуб. Этот чертов Форин офис. И если вы увидите, что Роули Брэдфилд стоит на
Вестминстерском мосту и торгует вразнос архивами, чтобы немного подработать к
основному окладу, вы отвернетесь, черт побери, и сделаете вид, будто ничего не
заметили.
Тернер не кричал. Но он произносил каждое слово отдельно и так весомо, что это
придавало его речи необычайную силу.
- Так бы и наклал на вас на всех. На весь ваш паскудный, насквозь прогнивший
балаган. Пока Лео был с вами, вы и двух пенни не дали бы за него, ни один из вас. Ну,
что он был такое - ничтожество, мразь! Ни именитых родителей, ни
привилегированной школы в детстве - ничего. Загнать его на другой берег, где никто
не станет обращать на него внимания! Упрятать в посольские катакомбы вместе со
служащими-немцами. Угостить такого стаканом вина можно, а обедом - уже нельзя.
Ну, и к чему это привело? Что он дал деру, утащив с собой половину ваших секретов.
И тут вы вдруг почувствовали свою вину и застыдились, как девственница, -
придерживаете рукой передничек и рта не смеете раскрыть перед чужим мужчиной!
Все - и вы, и Медоуз, и Брэдфилд. Вы знаете, как он сюда проник, как всех
облапошил, всех провел за нос и бежал с украденным. Вы знаете и еще кое-что: знаете
о существовании в его жизни дружбы, любви - это-то и выделяло его среди вас,
делало интересным. Он жил в своем особом мире, и ни один из вас не хочет этот мир
назвать. Что это был за мир? Кто был этим миром? Куда, черт побери, он ездил по
четвергам во второй половине дня, если не в министерство? Кто направлял его
действия? Кто ему покровительствовал? Кто давал ему задания и деньги и кто получал
от него информацию? Кому на руку он играл? Ведь он же шпион, черт побери! Он же
залез к вам в карман! И вот как только вы это обнаружили, вы стали на его защиту!
- Нет, - сказал де Лилл. Они остановились у ворот посольства, машину
окружили полицейские, в окно застучали. Но он не спешил опускать стекло. - Нет,
все это не правда. Вы с Лео - одного поля ягода. Вы оба - по ту сторону барьера. И
тот, и другой. Понять и найти Лео - ваше дело. Несмотря на все объяснения и все
ярлыки. По тому-то вы так и взбиваете пену.
Они подъехали к стоянке для машин, и де Лилл свернул к столовой, где утром,
глядя вдаль, стоял Тернер.
- Мне нужно осмотреть его дом, - сказал Тернер. - Нужно. - Оба помолчали,
уставившись прямо перед собой в ветровое стекло.
- Я так и думал, что вы меня об этом попросите.
- В таком случае забудьте об этой просьбе.
- Почему? Я не сомневаюсь, что вы все равно попробуете туда пробраться. Рано
или поздно.
Они вылезли из машины и медленно пошли по асфальту. Фельдъегери лежали на
лужайке неподалеку от своих мотоциклов, стоявших возле флагштока. Под солнцем
пламенели герани, выстроившиеся в ряд, точно крошечные солдаты на военном
параде.
- Он любил армию, - произнес де Лилл, когда они уже
поднимались по ступенькам особняка. - Действительно любил.
Оба остановились, чтобы показать пропуска сержанту с лицом хорька, и Тернер
оглянулся на аллею, по которой они только что проехали.
- Смотрите-ка! - воскликнул он, - Та самая пара, что прицепилась к нам в
аэропорту.
Черный "опель", покачиваясь, подъехал к проходной. На переднем сиденье - двое.
Отсюда, со ступенек, Тернеру хорошо видны были блики солнца, отражавшиеся от
длинного смотрового зеркала.
- Ну что ж, Людвиг Зибкрон проводил нас на ленч, - с сухой усмешкой заметил
де Лилл, - а теперь привел домой. Я ведь говорил вам: не считайте себя великим
специалистом.
- В таком случае где вы были в пятницу вечером?
- В сарае, - рявкнул де Лилл, - поджидал леди Анну, чтобы убить ее и
завладеть прославленными бриллиантами.
Шифровальная была снова открыта. Корк прилег на раскладную кровать на
колесиках, возле него на полу валялся проспект с виллами Карибского побережья. На
столе в рабочей комнате лежал голубой конверт со штампом посольства, адресованный
Алану Тернеру, эсквайру. Имя и фамилия были напечатаны на машинке, стиль письма
сухой, довольно неуклюжий. Автор доводил до сведения мистера Тернера, что ему
известен целый ряд вещей, связанных с проблемой, приведшей мистера Тернера в
Бонн. Если мистер Тернер не возражает, продолжал автор письма, он готов встретиться
с ним за бокалом вина по указанному выше адресу в половине седьмого. Место
встречи в Бад-Годесберге, а автором письма была мисс Дженни Парджитер из отдела
прессы и информации, прикомандированная в данное время к аппарату советников.
Подписавшись, она - для ясности - напечатала ниже свое имя и фамилию на
машинке. Крупная буква "П" бросилась Тернеру в глаза, и, открыв книжку-календарь в
синей дерматиновой обложке, он позволил себе многозначительно улыбнуться. "П"
могло означать Прашко, "П" могло означать и Парджитер. А именно " П " стояло в
записной книжке. А н у - к а , Л е о , з а г л я н е м в т в о ю т а й н у .
8. Дженни Парджитер
Понедельник . Вечер
- Насколько я понимаю, - начала беседу с заранее подготовленной фразы
Дженни Парджитер, - разговор конфиденциального характера не может явиться для
вас неожиданностью.
На низеньком стеклянном столике перед диваном стояла бутылка шерри. Квартира
была темная, неприглядная: викторианские плетеные стулья, немецкие тяжелые
гардины. В нише над обеденным столом - репродукции Констэбля.
- У вас своя профессиональная этика - как у врача.
- О, будьте спокойны, - сказал Тернер.
- Сегодня на утреннем совещании у нас в аппарате советников говорилось о том,
что вы ведете расследование по делу Лео Гартинга. И нам было предложено не
подвергать этот вопрос обсуждению, даже между собой.
- Со мной вам его обсуждать можно, - сказал Тернер.
- Без сомнения. Но я, естественно, хочу знать, на сколько может простираться
доверительность нашей беседы. В частности, например, каков ваш статус
применительно к Управлению кадров?
- Это зависит от характера полученной мной ин формации.
Она подняла бокал с шерри и держала его на уровне глаз, словно прикидывая,
сколько в нем налито. По всей видимости, это была попытка продемонстрировать
присутствие духа, придать беседе непринужденно-светский характер.
- Предположим, кто-то в чем-то слегка перешел границы... предположим, я. В
чисто личных делах.
- Все будет зависеть от того, с кем вы перешли границы, - ответил Тернер, и
Дженни Парджитер внезапно залилась краской.
- Я вовсе не это имела в виду.
- Вот слушайте, - сказал Тернер, пристально наблюдая за ней. - Если вы
придете и признаетесь мне по секрету, что забыли в автобусе папку с документами, я
обязан буду доложить об этом Управлению кадров. А если вы сообщите мне, что время
от времени встречаетесь где-нибудь с каким-то вашим приятелем, я не упаду от этого в
обморок. Как правило, - сказал он, пододвигая к ней свой бокал, чтобы она налила
ему еще шерри, - Управление кадров предпочитает не знать о моем существовании.
- Он сидел, свободно развалясь в кресле, и произнес это очень небрежно, словно
разговор мало его интересовал.
- А если вопрос касается третьих лиц, о которых надо позаботиться, так как они
не могут сделать этого сами?
- Значит, это опять-таки вопрос безопасности, - сказал Тернер. - И если бы вы
не считали дело серьезным, вы бы вообще не обратились ко мне. Так что решайте
сами. Я не могу дать вам никаких гарантий.
Резким, немного угловатым движением она взяла сигарету, закурила. Она была не
лишена привлекательности, но одета как-то не по летам - то ли слишком молодо, то
ли наоборот, - и, может быть, поэтому она показалась Тернеру человеком другого
поколения,
- Пусть будет так, - сказала она и с минуту хмуро-сосредоточенно смотрела на
Тернера, словно стараясь определить, в какой мере можно ему довериться. - Тем не
менее вы неправильно поняли, почему я пригласила вас сюда. Дело вот в чем.
Поскольку до вас, несомненно, дойдут всевозможные сплетни относительно Лео
Гартинга и меня, я предпочитаю, чтобы вы услышали правду из моих уст.
Тернер поставил на стол бокал и открыл записную книжку.
- Я приехала сюда в самый канун рождества, - начала Дженни Парджитер. - Из
Лондона. А перед этим я была в Джакарте. В Лондон я возвратилась, чтобы
обвенчаться. Быть может, вы видели в газетах объявление о моей помолвке?
- Боюсь, что это как-то прошло мимо меня, - сказал Тернер.
- Человек, с которым я была обручена, решил в последнюю минуту, что мы не
созданы друг для друга. Это было очень мужественное решение. Тогда я добилась
назначения в Бонн. Мы знали друг друга много-много лет, учились вместе в
университете, и я всегда считала, что у нас с ним много общего. Но он взглянул на
вещи по-другому. На то и существуют помолвки. Я ни в коей мере не чувствую себя
обиженной. И не вижу никаких оснований выражать мне сочувствие.
- Итак, вы приехали сюда на рождество?
- Я специально просила о том, чтобы мне дали возможность провести праздники
здесь. Все прошлые годы мы обычно проводили рождество вместе. За исключением,
конечно, тех лет, когда я была в Джакарте. Оказаться в эти дни... врозь было, как вы
понимаете, мучительно для меня. Я очень рассчитывала на то, что новая обстановка
поможет мне забыться.
- Ясно.
- Одинокой женщине в посольстве на рождество отбою нет от приглашений.
Почти все сотрудники аппарата советников приглашали меня провести праздники в их
семье. Брэдфилды, Крабы, Джексоны, Гевистоны - все звали меня к себе. Пригласили
меня и Медоузы. Вы, конечно, уже познакомились с Артуром Медоузом?
- Познакомился.
- Он вдовец, живет со своей дочерью Майрой. В сущности-то, он - "Б-3", хотя
официально эти ранги теперь уже у нас не в ходу. Я была очень тронута, получив
приглашение от сотрудника ниже меня по положению.
Ее произношение временами выдавало провинциалку, хотя она и очень старалась
это скрыть.
- В Джакарте мы всегда придерживались таких традиций. Общались шире. А в
таком большом посольстве, как здесь, в Бонне, все склонны скорее замыкаться в своем
более узком кругу. Я не хочу сказать, что не должно существовать никаких
перегородок: это, по-моему, тоже не годится. У сотрудников категории "А", например,
другие интеллектуальные интересы, другие запросы и вкусы, чем у сотрудников
категории "Б". Но я нахожу, что в Бонне эта обособленность слишком уж резко
бросается в глаза и разграничения слишком строги. "А" - только с "А", "Б" - только
с "Б", даже если они работают в разных местах - в торговой миссии, в атташатах, в
аппарате советников, - все держатся в рамках своих крошечных каст. Мне кажется,
что это неправильно. Хотите еще шерри?
- Спасибо.
- Словом, я приняла приглашение Медоуза. Кроме меня, он пригласил еще и
Гартинга. Мы очень приятно провели у них целый день. Вечером Майра Медоуз была
куда-то приглашена... Она ведь перенесла очень тяжелую душевную травму: в
Варшаве у нее был, как я поняла, роман с каким-то подозрительным типом из местных,
и все это едва не кончи лось трагедией. Я лично против предуказанных браков. Ну,
словом, Майра отправлялась куда-то, где собиралась молодежь, сам Медоуз был
приглашен к Коркам, и нам
с Гартингом оставалось только откланяться. Когда мы уходили, он предложил
немного прокатиться. Тут неподалеку есть славное местечко, сказал он, и было бы
неплохо подышать свежим воздухом после всех этих яств и возлияний. Я обожаю
ходить пешком. Мы немного погуляли, и потом он стал уговаривать меня поехать к
нему поужинать. Он был очень настойчив.
Она больше не глядела на Тернера. Она сложила руки на коленях, соединив
кончики пальцев.
- Я почувствовала, что отказаться неудобно. В таких ситуациях женщине всегда
бывает очень трудно. Я бы с удовольствием вернулась пораньше домой, но мне не
хотелось его обидеть. В конце концов, это же был сочельник. Гартинг во все время
прогулки вел себя безупречно. Но с другой стороны, мы ведь были почти незнакомы
до этого дня. Все же я согласилась, предупредив его, однако, что не хочу поздно
возвращаться домой. Он принял это условие, и я в своей машине поехала следом за
ним в КЈнигсвинтер. К моему изумлению, оказалось, что дома у него все уже было
приготовлено заранее. Стол был накрыт на двоих. Он даже упросил истопника прийти
и разжечь камин. После ужина он объяснился мне в любви. - Она снова взяла
сигарету, глубоко затянулась. Ее голос звучал все более сухо-деловито - хочешь не
хочешь, придется все рассказать. - Он сказал, что никогда в жизни не испытывал
подобного чувства. Сказал, что потерял голову с первой секунды, когда увидел меня на
совещании. "Все ночи напролет я простаиваю у окна своей спальни, глядя, как они
поднимаются вверх по реке, - сказал он, указывая на цепочку огней: по реке плыли
баржи. - Каждое утро я встречаю здесь восход солнца". Это было наваждение, и
виной всему была я. Его признание ошеломило меня.
- Что вы ответили ему?
- Он, в сущности, не дал мне произнести ни слова. Заявил, что хочет сделать мне
подарок. Даже если ему не суждено никогда больше увидеть меня, он все равно хочет,
чтобы я приняла от него рождественский подарок - знак его любви ко мне. Он исчез
за дверью своего кабинета и тот час возвратился с каким-то свертком в руках, к
которому уже была прикреплена карточка с надписью: "Моей люби мой". Как вы легко
можете себе представить, я совершенно растерялась. "Я не могу этого принять, -
сказала я. - Я отказываюсь. Я не могу допустить, чтобы вы делали мне подарки. Это
ставит меня в ложное положение". Я попыталась объяснить ему, что хотя он ведет себя
во многих отношениях как прирожденный англичанин, однако в этом случае он делает
то, что у англичан не принято. Это на континенте вошло в обычай брать женщин
штурмом, а в Англии за женщиной ухаживают долго и тактично, окружают ее
вниманием. Мы сначала должны получше узнать друг друга - образ мыслей, взгляды.
А потом, у нас разница в возрасте; я не должна забывать о своей карьере. Признаюсь, я
просто не знала, что делать. - Сухая деловитость исчезла из ее голоса, он звучал
беспомощно и немного жалобно. - Но он продолжал твердить: это же рождество! Я
должна рассматривать это просто как рождественский подарок.
- Что было в свертке?
- Фен для сушки волос. Он сказал, что особенно восхищается моими волосами.
Он все любуется, как солнце играет в них по утрам. Во время наших утренних
совещаний, понимаете? Он, по-видимому, выражался фигурально, потому что погода
была в ту зиму премерзкая. - Она вздохнула. - Вероятно, этот фен стоил не меньше
двадцати фунтов. Еще никто не делал мне таких дорогих подарков - даже мой
бывший жених в период нашей самой большой близости.
Теперь она проделала некий ритуал с пачкой сигарет: протянула было руку, затем
рука повисла в воздухе, словно выбирая, какую бы сигарету взять - эту, нет, лучше
ту, точно это были шоколадные конфеты... Наконец она закурила, хмуро сдвинув
брови.
- Мы посидели, поставили пластинки. Я не слишком музыкальна, но мне
казалось, что музыка может его развлечь. Мне было мучительно жаль его и очень не
хоте лось оставлять одного в таком состоянии. Он сидел и молча смотрел на меня. Я не
знала, куда девать глаза. Потом он подошел и сделал попытку меня обнять, но я
сказала, что мне пора домой. Он проводил меня до машины. Держался очень
корректно. По счастью, впереди было еще два дня праздников, и я имела возможность
решить, что делать. Он дважды звонил мне, приглашал поужинать, я отказалась. В
последний день праздников решение мое было принято. Я написала ему письмо и
возвратила подарок. Я чувствовала, что не могу поступить иначе. Я приехала в
посольство пораньше и оставила сверток у дежурного аппарата советников. Я много
думала над его словами, написала я в письме, и пришла к убеждению, что никогда не
смогу ответить ему таким же чувством. А значит, я не должна поощрять его, и,
поскольку мы с ним коллеги и нам предстоит постоянно встречаться друг с другом,
простая порядочность требует, чтобы я сразу же, не откладывая, откровенно
объяснилась с ним, прежде чем...
- Прежде чем - что?
- Прежде чем пойдут сплетни, - сказала она с внезапной горячностью. - В
жизни не видала таких сплетников, как здесь. Шагу нельзя ступить, чтобы про тебя не
наплели каких-нибудь мерзких небылиц.
- Что же они про вас наплели?
- А бог их знает, - сказала она беспомощно. - Бог их знает.
- Кому из дежурных передали вы этот сверток? - Уолту-младшему. Сыну.
- Он рассказал об этом кому-нибудь?
- Я специально предупредила его, чтобы он не болтал.
- Это, несомненно, должно было произвести на него впечатление, - сказал
Тернер.
Она сердито уставилась на него, щеки ее пылали от смущения.
- Ладно. Значит, вы возвратили ему эту штуку. Что он по этому поводу сделал?
- В тот же день мы встретились с ним, как обычно, на совещании, и он
поздоровался со мной так, словно ничего не произошло. Я улыбнулась ему, и только.
Он был бледен, но спокоен - хоть и грустен, но вполне владел собой. Я поняла, что
самое неприятное позади... К тому же как раз тогда ему поручили новую работу в
архиве, и я на деялась, что это отвлечет его. Недели две мне почти не пришлось с ним
разговаривать. Время от времени мы встречались в посольстве или на каких-нибудь
приемах, и он выглядел вполне счастливым. Ни разу ни словом не обмолвился про тот
рождественский вечер или про подарок. Иногда на коктейлях он вдруг подходил и
останавливался возле меня, и я понимала, что он... хочет ощутить мою близость. Я
постоянно чувствовала на себе его взгляд. От женского чутья такие вещи не могут
укрыться: я понимала, что он еще надеется. Порой он так на меня глядел... этот взгляд
не оставлял сомнений. Я до сих пор не понимаю, как я могла не замечать этого прежде.
Тем не менее я ни в чем не поощряла его. Мое решение было принято, и какие бы ни
возникали у меня соблазны, как бы мне ни хотелось утешить его, я понимала, что в
конечном счете это ни к чему... нет смысла поощрять его. К тому же все произошло так
внезапно, так... иррационально, что мне казалось, так же быстро должно и пройти.
- И прошло?
Так продолжалось еще недели две и мало-помалу стало действовать мне на нервы.
Я не могла нику
...Закладка в соц.сетях
