Жанр: Триллер
В одном немецком городке
...бления и угрозы, и разные другие
бумаги, которые вовсе не должны попадать в аппарат советников. Не менее активно
проявлял он свои таланты и в общественной жизни посольства. В церкви он
аккомпанировал хору, вошел в комиссию по бытовым вопросам, в спортивную
комиссию. Он даже создал группу учредителей Национального фонда. Через какое-то
время он попросил разрешения добавить к названию своей должности слова
"консульские функции", и я пошел и на это. Вы, вероятно, знаете, что у нас здесь
консульских функций нет, все подобные дела отправляются в КЈльн. - Он пожал
плечами. - К декабрю он сумел сделаться незаменимым. Договор с ним был
представлен на рассмотрение. - Брэдфилд взял авторучку и снова стал разглядывать
ее кончик. - И я продлил его еще на год.
- Вы обошлись с ним по-хорошему, - сказал Тернер, не сводя глаз с Брэдфилда.
- Сделали для него доброе дело.
- У него здесь не было никакого статуса, никаких гарантий на будущее. Он
фактически стоял на пороге увольнения и знал это. Думаю, что это обстоятельство
сыграло свою роль. Мы обычно больше дорожим людьми, от которых можем в любой
момент избавиться.
- Вам было просто жаль его. Почему вы не хотите признать это? На мой взгляд,
такая причина вполне убедительна.
- Да. Да, вероятно, мне было его жаль. В первый раз, когда он пришел, я пожалел
его. - Брэдфилд теперь улыбался, но только собственной глупости.
- Он выполнял свою работу хорошо?
- Он действовал необычными методами, но довольно эффективно. Предпочитал
телефон написанному слову; впрочем, это объяснимо: он никогда не учился составлять
официальные бумаги. К тому же английский не был его родным языком. - Он пожал
плечами и повторил: - Словом, я взял его еще на год.
- Который истек в декабре. Совсем как лицензия. Лицензия на право работать,
быть одним из нас, - Он продолжал внимательно наблюдать за Брэдфилдом. - На
право шпионить. И вы снова возобновили ее?
- Да.
- Почему?
Опять секундное колебание, быть может, попытка что-то скрыть.
- На этот раз вам ведь не было его жаль? Не так ли?
- Мои чувства не имеют отношения к делу. - Брэдфилд резко положил перо. -
Причины, по которым я оста вил его, носили совершенно объективный характер.
- А я ничего не сказал, но вы могли бы ведь и пожалеть его при этом.
- У нас не хватало людей и было очень много работы. После приезда инспекторов
из Лондона аппарат советников сократили на двух человек, несмотря на мое реши
тельное сопротивление. Наполовину урезали ассигнования. Не только Европа пришла
в движение. Стабильности не было нигде. Родезия, Гонконг, Кипр... Английские
войска метались из края в край, пытаясь потушить лесной пожар. Мы оказались и не в
Европе, и не вне ее. Поговаривали о федерации северных стран. Один бог знает, какой
дурак породил эту идею! - презрительно заметил Брэдфилд. - Мы стали
прощупывать почву в Варшаве, Копенгагене и Москве. Мы вступали в заговоры
против французов и на другой день затевали козни вместе с ними. В разгар всего этого
мы все же ухитрились отправить на слом три чет верти нашего военного флота и
девять десятых вооружения. Это было самое страшное, самое унизительное для нас
время. В довершение всего как раз в этот момент Карфельд возглавил движение.
- И тогда Гартинг снова разыграл у вас ту же сцену?
- Нет, не ту же.
- Какую же? Наступило молчание.
- Он был более целеустремлен, более настойчив. Я все это почувствовал, но никак
не реагировал. И я виню себя. Я ощутил какой-то новый оттенок в его поведении, но не
стал разбираться, в чем дело. В то время, - продолжал он, - я отнес это за счет
общей атмосферы напряженности, в какой мы все жили. Теперь я понимаю, что тогда
он пошел ва-банк.
- И что же?
- Он начал с того, что, мол, работал ниже своих возможностей. Год прошел
неплохо, но он знает, что может сделать больше. Мы переживаем трудные дни, и он
хотел бы чувствовать, что по-настоящему участвует в общем деле стабилизации
обстановки, Я спросил его, что он имеет в виду: мне казалось, что он и так забрал в
свои руки все доступные ему функции. Гартинг ответил, что ведь уже декабрь,
впервые, хоть и туманно, намекнув на свой договор, и что его, естественно, беспокоит
дальнейшая судьба досье "Сведения об отдельных лицах". - Сведения о чем?
- Биографические сведения о деятелях, играющих важную роль в жизни
Германии. Наш собственный секретный справочник "Кто есть кто". Мы обновляем его
каждый год. В этом участвуют все - каждый сообщает сведения о тех немецких
деятелях, с которыми сталкивался. Те, кто занимается вопросами торговли, пишут о
своих контактах среди коммерсантов, экономисты - об экономистах, атташе, отдел
прессы и информации - все добавляют свои материалы. Большая часть этих сведений
весьма нелестного характера, кое-что поступает из секретных источников.
- И аппарат советников все это обрабатывает?
- Да. И на этот раз тоже Гартинг рассчитал очень точно. Эта работа принадлежит
к числу тех, что отвлекают моих сотрудников от их прямых обязанностей. К тому же
прошли все сроки выпуска справочника. Де Лилл, который должен был этим
заниматься, уехал в Берлин. Это дело висело у меня на шее.
- И вы поручили ему эту работу.
- Да, временно.
- Скажем, до следующего декабря?
- Скажем, так. Теперь легко объяснить, почему он добивался именно такого
поручения. Составление этого справочника открывало ему доступ в любой отдел
посольства. Справочник охватывает все отделы, все отрасли жизни Федеративной
республики: промышленность, военные и административные круги. Получив подобное
поручение, он мог приходить в любой отдел, не вызывая никаких вопросов, мог брать
папки в любых канцеляриях - торговой миссии, экономической, военно-морской,
военной. Все открыли ему двери.
- И вам никогда не приходило в голову, что надо послать его документы на
проверку?
- Никогда, - ответил Брэдфилд с прежней ноткой самоукоризны.
- Что ж, со всяким случается, - сказал Тернер негромко. - Значит, таким путем
он получил доступ к нужным ему материалам?
- Это еще не все.
- Не все? Разве этого не предостаточно?
- У нас здесь есть не только архивы, существует еще система уничтожения
устаревших дел. Такой порядок заведен очень давно. Цель его - освободить место в
архиве для новых дел и избавиться от старых, которые больше не нужны. По виду
работа эта чисто канцелярская, и во многих отношениях так оно и есть, и все же она
очень важна. Существует определенный предел количества бумаг, которые архив в
состоянии обработать, предел количества папок, которые он может вместить. Это
похоже на проблему уличного движения: мы пишем больше бумаг, чем можем
переварить. Естественно, что эта работа тоже принадлежала к числу тех, за какие мы
хватались, лишь когда позволяло время. Еще одно из проклятий аппарата советников.
Потом мы о ней забывали до тех пор, пока из министерства не запрашивали последних
данных на этот счет. - Он пожал плечами. - Я уже сказал: нельзя до бесконечности
составлять больше бумаг, чем мы уничтожаем, даже в помещении таких размеров.
Архив трещит по всем швам.
- И Гартинг предложил вам взять на себя это дело?
- Именно.
- И вы согласились?
- Как на временную меру. Я сказал, чтобы он попробовал и посмотрел, что у него
получится. Он выполнял эту работу с перерывами в течение пяти месяцев. Я сказал
ему также, что, если возникнут трудности, он может обратиться к де Лиллу. Он ни разу
к нему не обратился.
- Где он делал эту работу? В своем кабинете? Брэдфилд поколебался лишь долю
секунды.
- В архиве аппарата советников, где хранятся самые важные документы. Он имел
также доступ в бронированную комнату. Он практически мог брать оттуда любые дела,
не надо было только зарываться. Даже регистрации того, что он брал, не велось. В
итоге не хватает еще и нескольких писем - завканц сообщит вам необходимые
подробности.
Тернер медленно встал и потер руки, будто хотел стряхнуть с них песок.
- Из сорока с чем-то недостающих папок восемнадцать относятся к досье
"Сведения об отдельных лицах" и содержат материалы самого деликатного свойства о
высокопоставленных немецких политических деятелях. Внимательное их изучение
даст, несомненно, точное представление о наших самых сокровенных источниках.
Остальные папки с грифом "совершенно секретно" охватывают англо-германские
соглашения по ряду вопросов и содержат секретные договоры и секретные дополнения
к опубликованным договорам. Если он задался целью поставить нас в трудное
положение, он не мог сделать лучшего выбора. Некоторые из папок содержат
документы сорок восьмого и сорок девятого годов.
- А особая папка? "Беседы официальные и неофициальные*?
- Мы называем ее "Зеленая". Она подлежит специальному хранению.
- Сколько таких "зеленых" в посольстве?
- Только эта одна. Она была на месте в бронированной комнате архива в четверг
утром. Заведующий архивом заметил, что ее нет, в четверг вечером, и подумал, что она
в работе. В субботу утром он был уже очень обеспокоен. В воскресенье доложил об
этом мне.
- Скажите, - заговорил наконец Тернер, - что с ним произошло за последний
год? Что случилось между двумя декабрями? Помимо Карфельда.
- Ничего особенного.
- Почему же вдруг вы прониклись к нему такой антипатией?
- Вовсе нет, - ответил Брэдфилд презрительно. - Поскольку я никогда не
испытывал к нему никаких чувств - ни положительных, ни отрицательных, - этот
вопрос не уместен. Просто за предшествующий год я узнал, какими методами он
действует, как обрабатывает людей, как подлаживается к ним, чтобы добиться своего.
Я стал видеть его насквозь, вот и все.
Тернер посмотрел на него в упор.
- И что же вы увидели?
Тон Брэдфилда был теперь четким, исключающим иной смысл и не допускающим
толкований, как математическая формула.
- Обман. Мне казалось, что вам это должно быть уже ясно.
Тернер встал.
- Я начну с его кабинета.
- Ключи у начальника охраны. Вас уже ждут. Спросите Макмаллена.
- Я хочу видеть его дом, друзей, соседей. Если понадобится, буду говорить с
иностранцами, с которыми он встречался. Придется, может быть, наломать дров, но
лишь настолько, насколько потребует дело. Если вас это не устраивает, сообщите
послу. Кто здесь заведует архивом?
- Медоуз.
- Артур Медоуз?
- Он самый.
На этот раз заколебался Тернер - оттенок неуверенности, нечто похожее даже на
робость прозвучало в его тоне, совсем ином, чем прежде:
- Медоуз был в Варшаве, верно?
- Да, был.
Теперь он спросил уже увереннее
- И список пропавших папок находится у Медоуза?
- И папок, и писем.
- Гартинг, разумеется, работал у него?
- Разумеется. Медоуз ждет вас.
- Сначала я осмотрю комнату Гартинга. - Это уже прозвучало как окончательное
решение.
- Как хотите. Вы сказали еще, что собираетесь побывать в его доме...
- Ну и что же?
- Боюсь, что в настоящий момент это невозможно. Со вчерашнего дня он под
охраной полиции.
- Это что - общее явление?
- Что именно?
- Полицейская охрана.
- Зибкрон на этом настаивает. Я не могу ссориться с ним сейчас,
- Это относится ко всем домам, арендуемым посольством?
- В основном к тем, где живут руководящие работники. Вероятно, они включили
дом Гартинга из-за того, что он расположен далеко,
Не слышу уверенности в вашем голосе.
- Не вижу других причин.
- Как насчет посольств стран "железного занавеса"? Он что, околачивался там?
- Он иногда ходил к русским. Не могу сказать, как часто.
- Этот Прашко, его бывший друг, политический деятель. Вы сказали, он был
когда-то попутчиком?
- Это было пятнадцать лет назад.
- А когда они перестали дружить?
- Сведения имеются в деле. Примерно лет пять на зад.
- Как раз тогда была драка в КЈльне. Может быть, он дрался с Прашко?
- Все на свете возможно.
- Еще один вопрос.
- Пожалуйста.
- Договор с ним. Если бы он истекал... скажем, в прошлый четверг?..
- Ну и что?
- Вы бы его продлили еще раз?
- У нас очень много работы. Да, я бы его продлил.
- Вам, наверно, недостает этого Гартинга?
Дверь открылась, и вошел де Лилл. Его тонкое лицо было печально и
торжественно.
- Звонил Людвиг Зибкрон. Вы предупредили коммутатор, чтобы вас не
соединяли, и я разговаривал с ним сам.
- И что же?
- По поводу этой библиотекарши Эйк, несчастной женщины, которую избили в
Ганновере.
- Что с ней?
- К сожалению, она умерла час назад. Брэдфилд молча обдумывал это сообщение.
- Выясните, где состоятся похороны. Посол должен сделать какой-то жест:
пожалуй, послать не цветы, а телеграмму родственникам. Ничего чрезмерного -
просто выражение глубокого сочувствия. Поговорите в канцелярии посла - там
знают, что нужно. И что-нибудь от Англо-германского общества. Этим лучше
займитесь сами. Пошлите еще телеграмму Ассоциации библиотекарей - они
запрашивали насчет нее. И пожалуйста, позвоните Хейзел и сообщите ей. Она
специально просила, чтобы ее держали в курсе.
Он был спокоен и превосходно владел собой.
- Если вам что-нибудь потребуется, - добавил он, обращаясь к Тернеру, -
скажите де Лиллу.
Тернер наблюдал за ним.
- Итак, мы ждем вас завтра вечером. Примерно с пяти до восьми. Немцы очень
пунктуальны. У нас принято быть в сборе до того, как они придут. Если вы пойдете
прямо в его кабинет, может быть, вы захватите эту подушечку? Не вижу смысла
держать ее здесь.
Корк, склонившись над шифровальными машинами, стягивал ленты с валиков.
Услышав какой-то стук, он резко повернулся. Его красные глаза альбиноса наткнулись
на крупную фигуру в дверном проеме.
- Это моя сумка. Пусть лежит. Я приду попозже.
- Ладненько, - сказал Корк и подумал: легавый. Надо же! Мало того, что весь
мир летит вверх тормашками. Джейнет может родить с минуты на минуту и эта
бедняга в Ганновере сыграла в ящик, так еще к нему сажают в комнату легавого. Он
был недоволен не только этим. Забастовка литейщиков быстро распространялась по
Германии. Сообрази он это в пятницу, а не в субботу, "Шведская сталь" принесла бы
ему за три дня чистой прибыли по три шиллинга на акцию. А пять процентов в день
для Корка, безуспешно стремившегося пройти аттестацию, означали бы возможность
приобрести виллу на Средиземном море. "Совершенно секретно, - прочитал он
устало, - Брэдфилду. Расшифровать лично". Сколько это еще будет продолжаться?
Капри... Крит... Специя... Эльба... "Подари мне остров, - запел он фальцетом,
импровизируя эстрадную песенку, - мне одному". Корк мечтал еще, что когда-нибудь
появятся пластинки с его записями: "Подари мне остров, мне одному, какой-нибудь
остров, какой-нибудь остров, только не Бонн".
5. Джон Гонт
Понедельник . Утро
Толпа в холле рассеялась.
Электрические часы над закрытым лифтом показывали десять тридцать: те, кто не
решился пойти в столовую, собрались у стола дежурного. Охранник аппарата
советников заварил чай: прихлебывая из чашек, служащие беседовали вполголоса. В
этот момент они и услышали его приближающиеся шаги. Каблуки на его башмаках
были подбиты железными подковками, и каждый шаг отдавался в стенах из
искусственного мрамора, точно эхо выстрелов в горной долине. Фельдъегери,
обладающие свойственной солдатам способностью сразу распознавать начальство,
осторожно поставили чашки и застегнули пуговицы на форменных куртках.
- Макмаллен?
Он стоял на нижней ступеньке, тяжело опираясь одной рукой на перила, сжимая в
другой вышитую подушечку. По обе стороны от него коридоры с колоннами из
хромированной стали и опущенными ввиду чрезвычайного положения решетками,
уходили в темноту, точно в какие-то гетто, отделенные от городского великолепия.
Тишина вдруг наполнилась значением, и все предшествующее показалось глупым и
ненужным.
- Макмаллен сменился с дежурства, сэр.
- А вы кто?
- Гонт, сэр. Я остался за него.
- Моя фамилия Тернер, Я проверяю здесь соблюдение правил безопасности. Мне
нужно посмотреть двадцать первую комнату.
Гонт был невысокий, богобоязненный валлиец, унаследовавший от отца долгую
память о годах депрессии. Он приехал в Бонн из Кардиффа, где водил полицейские
машины. В правой руке у него болталась связка ключей, походка его была твердой и
несколько торжественной. Когда Гонт вошел впереди Тернера в черное устье
коридора, он был похож на шахтера, направляющегося в забой.
- Просто безобразие, что они тут творят, - говорил нараспев Гонт в темноту
коридора, и голос его эхом от давался позади. - Питер Эдлок - он высылает мне из
дому струны, у него есть брат здесь, в Ганновере, пришел сюда с нашими войсками во
время оккупации, женился на немке, открыл бакалейную торговлю. Так вот этот самый
брат напуган до смерти: говорит, они все наверняка знают, что мой Джордж -
англичанин. Что, мол, с ним будет? Хуже, чем в Конго. Привет, падре!
Капеллан сидел за пишущей машинкой в маленькой белой келье напротив
коммутатора, над головой у него висел портрет жены, дверь была широко открыта для
желающих исповедаться. За шнурок портрета был засунут камышовый крест.
- Доброе утро и тебе, Джон, - ответил он немного укоризненно, что должно
было напомнить им обоим гранитное своевластие их валлийского бога.
Гонт снова повторил: "Привет!" - но не сбавил шага. Со всех сторон неслись
звуки, указывавшие на то, что это учреждение, где говорят на разных языках:
монотонно гудел голос старшего референта по печати, диктовавшего на немецком
языке какой-то перевод; экспедитор пролаял что-то в телефонную трубку, издалека
доносилось насвистывание - мелодичное и вовсе не английское: оно тянулось
отовсюду, из всех соседних коридоров. Тернер уловил запах салями и еще какой-то
еды - видимо, пришло время ленча, - типографской краски и дезинфицирующих
средств и подумал: все становится по-другому, когда добираешься до Цюриха - там
ты уже, безусловно, за границей.
- Тут главным образом вольнонаемные из местных, - объяснил Гонт,
перекрывая шумовой фон. - Им не разрешается подниматься выше, поскольку они
немцы. - Чувствовалось, что он симпатизирует немцам, но сдерживает свои чувства
- так симпатизирует медицинская сестра в той мере, в какой допускает ее профессия.
Налево отворилась дверь - они внезапно оказались в яркой полосе света,
выхватившего из темноты убожество оштукатуренных стен и пожухлую зелень доски
для объявлений на двух языках. Две девушки, появившиеся на пороге архива,
отступили назад, пропуская Гонта и Тернера. Окинув их взглядом, Тернер подумал:
вот мир, в котором он жил, - второсортный и чужеземный. Одна из девушек держала
термос, другая несла кипу папок. Позади них, за окном с поднятыми металлическими
шторами, он увидел стоянку машин и слышал рев мотоцикла: выехал один из
посыльных. Гонт нырнул вправо, в другой коридор, и остановился у какой-то двери.
Пока он возился с замком, Тернер поверх его плеча прочитал табличку, висевшую в
центре: "Гартинг, Лео. Претензии и консульские функции", - неожиданное
свидетельство о живом или, может быть, неожиданная дань памяти мертвому.
Буквы первого слова, в добрых два дюйма высотой, закруглялись на конце и были
заштрихованы красным и зеленым карандашом, а в словах "консульские функции",
выписанных еще крупнее, буквы были обведены чернилами, чтобы придать им ту
весомость, какой, по-видимому, требовал этот титул. Наклонившись, Тернер легонько
провел пальцами по поверхности таблички: это была бумага, наклеенная на картон, и
даже при слабом свете он мог различить тонкие карандашные линии, проведенные по
линейке и ограничивавшие буквы сверху и снизу: или, может быть, они ограничивали
рамки скромного существования, жизнь, оборванную обманом? "Обман. Мне казалось,
что вам это должно быть уже ясно".
- Поторопитесь, - сказал он.
Гонт отпер замок. Тернер нажал на ручку, рывком распахнул дверь и снова
услышал голос ее сестры, как тогда по телефону, и свой ответ, когда он швырнул
трубку: "Скажи ей, что я уезжаю за границу". Окна были закрыты. От линолеума на
них пахнуло жаром. В комнате стоял запах резины и воска. Одна занавеска была чуть
отдернута. Гонт протянул руку и поправил ее.
- Не трогайте. Отойдите от окна. И стойте здесь. Если кто-нибудь зайдет,
отправьте его отсюда. - Он швырнул вышитую подушечку на стул и обвел глазами
комнату.
Стол был с хромированными ручками - лучше, чем у Брэдфилда. Календарь на
стене рекламировал фирму голландских импортеров, обслуживающих дипломатов.
Несмотря на свою комплекцию, Тернер двигался очень легко: он осматривал, но
ничего не трогал. Старая военная карта, разбитая на прежние зоны оккупации, висела
на стене. Британская зона была выкрашена в ярко-зеленый цвет - оазис плодородия
среди иностранных пустынь. Точно в тюремной камере, подумал он, максимум
безопасности. Может, это из-за решеток. Отсюда только и бежать - всякий бы убежал
на его месте! В комнате стоял какой-то чужеземный запах, но он не мог определить,
какой именно.
- Просто удивительно, - заговорил Гонт, - тут очень многого не хватает,
должен сказать.
Тернер не смотрел на него.
- Чего, к примеру?
- Не знаю. Всяких штуковин. Машинок разных. Это - комната мистера
Гартинга, - объяснил Гонт, - он, мистер Гартинг, очень любит разные
приспособления.
- Какие именно?
- Ну, вот у него был такой чайник со свистком, знаете? Можно было приготовить
отличный чай в этой штуке. Жаль, что ее нет, право, жаль.
- Еще чего не хватает?
- Электрокамина. Новой конструкции с двумя спиралями. И еще лампы. Была
настольная лампа, японская. Во все стороны поворачивалась. С переключателем,
чтобы горела вполнакала. И энергии брала мало - он мне говорил. Но я такую не
захотел себе купить: куда мне сейчас, когда сократили жалованье. Только я думаю, -
продол жал он, словно желая успокоить Тернера, - что он увез ее домой, правда?
Если, конечно, поехал домой.
- Да, да, я тоже так думаю.
На подоконнике стоял транзистор. Нагнувшись так, чтобы глаза оказались на
уровне шкалы, Тернер включил его. Они сразу же услышали слащавый голос диктора
Британских экспедиционных сил, читавшего комментарии о событиях в Ганновере и о
возможных успехах англичан в Брюсселе. Тернер медленно поворачивал ручку и
передвигал указатель по освещенной шкале, прислушиваясь к вавилонской смеси
языков - французский, немецкий, голландский.
- Мне показалось, вы сказали: соблюдение правил безопасности.
- Да, говорил.
- Но вы даже не посмотрели на окна и на замки.
- Посмотрю, посмотрю. - Он поймал славянскую речь и теперь сосредоточенно
слушал. - Вы его хорошо знали, да? Часто заглядывали сюда на чашечку чая?
- Заглядывал. Если выдавалась минутка. Выключив радио, Тернер встал.
- Подождите за дверью и дайте мне ключи.
- Что же он такое сделал? - спросил Гонт в нерешительности. - Что случилось?
- Сделал? Ничего он не сделал. Он - в отпуске по семейным обстоятельствам. Я
хочу остаться один, вот и все.
- Говорят, у него неприятности.
- Кто говорит?
- Люди.
- Какие неприятности?
- Не знаю. Может быть, автомобильная катастрофа? Он не был на репетиции хора
и потом в церкви.
- Он что, плохо водит машину?
- Не знаю, по правде говоря.
Отчасти из упрямства, отчасти из любопытства Гонт остался у двери и смотрел, как
Тернер открывает деревянный шкаф и заглядывает внутрь. Три фена для сушки волос,
еще в упаковке, лежали на дне шкафа рядом с парой галош.
- Вы ведь друзья, верно?
- Не совсем. Только по хору.
- С кем же он особенно дружит? Может, с кем-нибудь еще из хора? Может, с
какой-нибудь женщиной? - спросил Тернер.
- Он ни с кем не дружит.
- Для кого же он покупал вот это?
Фены были разного качества и разной конструкции, Цена, указанная на коробках,
колебалась от восьмидесяти до ста марок.
- Для кого? - повторил Тернер.
- Для всех. Аттестованный дипломат или не аттестованный, для него это не имеет
значения. Он всех обслуживает: устраивает дипломатическую скидку. Лео, он всегда
готов помочь. Что бы вам ни вздумалось купить - радио там, или посудомойку, или
автомобиль, он устраивает не большую скидку, понятно?
- Знает ходы и выходы, так, что ли?
- Правильно.
- И небось берет комиссионные за труды, - почти вкрадчиво заметил Тернер. -
Что ж, правильно делает.
- Я этого не говорил.
- И девушку вам устроит, если нужно? Мистер-Чего-Изволите, так?
- Вовсе нет! - ответил Гонт возмущенно.
- Какую же он получал выгоду?
- Никакой. Насколько мне известно.
- Просто он всеобщий друг, да? Хочет, чтоб его любили. Так?
- Мы все этого хотим, разве нет?
- Пофилософствовать любим?
- Всем готов помочь, - продолжал Гонт, не очень чувствуя перемену в тоне
Тернера. - Вот спросите хотя бы Артура Медоуза. Как только Лео поступил в архив,
ну, прямо на следующий же день он пришел сюда, вниз, за почтой. "Не беспокойтесь,
- говорит он Артуру, - поберегите ноги, вы уже не так молоды, как прежде, у вас и
без того хватает забот. Я принесу вам почту". Вот он какой, Лео. Услужливый. Святой
человек, можно сказать, если учесть, какие трудности он пережил.
- Какую почту он приносил?
- Всякую. Открытую и закрытую, он с этим не считался. Спускался вниз,
расписывался за нее и нес Артуру.
- Так, понятно, - очень спокойно сказал Тернер. - А иной раз он забегал по
дороге к себе, верно? Посмотреть, что тут у него делается, выпить чашку чаю?
- Верно, верно, - подхватил Гонт. - Всегда готов был услужить. - Он отворил
дверь. - Ну, я оставляю вас здесь.
- Нет, не уходите, - сказал Тернер, продолжая наблюдать за ним. - Вы мне не
помешаете. Останьтесь, Гонт, поговорим. Я люблю общество. Скажите, какие же у
него были трудности?
Положив фены обратно в коробки, он вытащил полотняный пиджак, висевший на
плечиках. Летний пиджак - вроде тех, что носят бармены. Из петлицы свешивалась
засохшая роза.
- Какие же трудности? - повторил он, швырнув розу в мусорную корзину. -
Можете мне довериться, Гонт. - Он снова почувствовал этот запах, запах гардероба,
который заметил, но не мог сначала определить, - сладковатый, знакомый запах
мужских лосьонов и сигар, какие в ходу на континенте.
- В детстве. Его воспитывал дядя.
Ощупав карманы пиджака, Тернер осторожно снял его с плечиков и приложил к
своему мощному торсу.
- Невелик ростом?
- Модник, - сказа
...Закладка в соц.сетях
