Жанр: Триллер
Убийство по-джентльменски (смайли 2)
Джон Ле Карре
Убийство по-джентльменски (Смайли 2.)
"A Murder of Quality" 1962, перевод О. Сороки
OCR & Spellcheck - Ostashko
Найдется, вероятно, с десяток великих
школ, о которых с уверенностью станут
утверждать, что Карн писан с них. Но тот,
кто вошел бы в их преподавательские в поисках
Хектов, Филдингов и Д'Арси, искал бы там
напрасно.
Джон Ле Kappe
При черных свечах
Своим величием Карнская школа, по общему мнению, обязана королю Эдуарду VI;
по мнению историков, просветительским пылом король был обязан лорду-протектору
герцогу Сомерсетскому. Но Карн предпочитает питать благодарность к
респектабельному монарху, а не к сомнительному политикану герцогу, опираясь на то
убеждение, что Великие Школы, подобно королям из династии Тюдоров, венчались на
царство и величие самим небом.
Возвеличение Карна и впрямь произошло почти чудесным образом. Основанный
безвестными монахами, имущественно обеспеченный чахлым мальчиком-королем и за
шиворот вытащенный из забвения нагло-напористым викторианским деятелем, Карн
разгладил свой отложной воротник, доблеска отмыл деревенски заскорузлые лицо и
руки и явился на поклон ко дворам двадцатого столетия. И в мгновение ока дорсетский
провинциал сделался любимцем Лондона. Новый Дик Витингтон явился! У Карна
имелись латинские грамоты на пергаменте, при восковых печатях, и древние угодья за
Аббатством, имелись монастырские корпуса и червь-древоточец, имелась
средневековая скамья для публичной порки и строчка в Книге страшного суда - и
чего еще недоставало Карну для обучения отпрысков имущих?
И ученики стали стекаться. Они прибывали к началу каждого семестра (ибо
полугодие - слово недостаточно изысканное), и до самого вечера в тот день поезда
выгружали на вокзальный перрон грустные кучки одетых в черное мальчиков. Они
прибывали в сверкающих траурной чистотой больших автомобилях. Они съезжались
заново хоронить бедного короля Эдуарда. Шли, толкая ручные тележки по булыжным
мостовым или неся коробки-гробики с домашними сластями. Иные были в мантиях и
смахивали на ворон или на черных ангелов, слетевшихся на погребенье. Иные
следовали молча и обособленно, как плакальщики на похоронах, и только слышался
стук их подошв. Обитатели Карна во все дни выглядят траурно: воспитанники
младших классов - поскольку им здесь оставаться, старшеклассники - поскольку им
отсюда уезжать, а преподаватели - поскольку респектабельность оплачивается
скудно. И теперь, когда близился уже к концу пасхальный семестр (то есть второе
полугодие), над серыми башнями Карна висело то же всегдашнее тусклое облако
уныния.
Унылая тусклость и холод, резкий, острый, как осколок кремня. Холод жег лица
воспитанников, разбредавшихся с опустелых игровых полей после школьного матча.
Пробирался под их черные пальто, превращая жесткие остроконечные форменные
воротнички в ледяной обруч вокруг шеи. Озябшие, брели они со стадиона на длинную,
пролегшую между оград дорогу, ведущую к центральной кондитерской и дальше, в
город. Толпа редела постепенно, распадалась на кучки, а кучки - на пары. Двое
мальчуганов, у которых вид был еще более продрогший, чем у прочих, миновали
дорогу, тропинкой направились к дальней кондитерской, где меньше народу.
- Если снова придется торчать на этом скотском регби, я, наверно, тут же
кончусь. Шум несусветный, - сказал один, высокий, белокурый, по фамилии Кейли.
- Ребята потому лишь орут, что с крытой трибуны следят наставники,- отозвался
другой.- Для того мы и стоим все по корпусам. Чтоб старшие наставники могли
хвастать, как рьяно их корпус болеет.
- А чего Роуд суется? - спросил Кейли. - Зачем Роуд стоит среди нас и
подстегивает? Он же не корпусной, а замухрышка младший всего-навсего.
- А он все время к корпусным подлизывается. Во дворе на переменах так и вьется
около начальства. Да и все учителя младшие так - ответил Перкинс, насмешливый
рыжеволосый мальчик, староста корпуса.
- Я у Роудов чай пил,- сказал Кейли.
- Роуд - слабак. В коричневых штиблетах ходит. Ну, и как у них?
- Серость. Забавно, как они себя разоблачают этим чаем. Миссис Роуд, правда,
вполне ничего, но в неказистом, плебейском духе: салфеточки, птички фарфоровые. А
угощение сносное - попахивает "Книгой о вкусной и дешевой пище", но сносное.
- На будущий семестр Роуда переводят на военное обучение. Там его
отдрессируют окончательно. Он так из кожи лезет - дым коромыслом прямо. Сразу
видно, что не джентльмен. Знаешь, какую он школу кончал?
- Нет.
- Классическую, в Брэнксоме. Мама приезжала из Сингапура в том семестре, и
Филдинг, корпусной наш, ей говорил.
- Жуть. А где этот Брэнксом?
- На побережье. Близ Борнмута. А я только у Филдинга чай пил,- прибавил
Перкинс, помолчав немного.- Угощал пышками и жареными каштанами. Причем
благодарить не смей. Изливаться в чувствах, говорит, предоставим простонародью.
Слова в духе Филдинга. Он и не похож на учителя. Ему с нами скука, по-моему. За
семестр ребята все перебывают у него на чае, весь корпус по очереди, по четверо, а в
другое время он и слова не найдет ни для кого почти.
Некоторое время мальчики шли молча, затем Перкинс сказал:
- У Филдинга опять званый обед сегодня вечером.
- Отчаливать собрался, - неодобрительно заметил Кейли. - Кормежка у вас в
корпусе, должно быть, теперь еще хуже обычного?
- Последний семестр перед отставкой. Принимает у себя поочередно. Каждого
преподавателя с женой, чтобы до конца семестра всех отпотчевать. При черных свечах
непременно. В знак траура. Знай наших.
- Да. Прощальный как бы жест.
- Мой родитель говорит, он немного того.
Они пересекли дорогу, скрылись в кондитерской, где и продолжали обсуждать
насущные дела мистера Теренса Филдинга, пока Перкинс не простился с другом с
явной неохотой. Будучи слаб в науках, он принужден был, увы, брать дополнительные
уроки.
Упомянутый Перкинсом званый обед - точнее, званый ужин - близился к концу.
Мистер Теренс Филдинг, старший корпусной наставник Карнской школы, подлил себе
портвейна и усталым жестом отодвинул графин от себя влево. Лучший портвейн из
имеющихся в его кладовой. Этого лучшего хватит до конца семестра, а там дьявол их
всех бери. Он был слегка утомлен сегодняшним сидением на матче и слегка хмелен, и
гости - Шейн Хект с мужем - слегка уже ему поднадоели. До чего эта Шейн
безобразна. Расплывчато-грузна, как одряблевшая валькирия. Преизобилие черного
волоса. Следовало пригласить других кого-нибудь. Сноу с женой, например, но Сноу
чересчур умничает. Феликса Д'Арси - но у Д'Арси привычка перебивать. Но не беда,
немного погодя можно будет разозлить Чарльза Хекта, Хект надуется, и они уйдут
рано.
Хект поерзывал, ему хотелось достать трубку, но шалишь, этого Филдинг не
позволит. Курить - изволь курить сигару. Трубке же место (вернее, не место) в
кармане смокинга, а спортивный профиль Хекта и без трубки хорош.
- Сигару, Хект?
- Нет, Филдинг, благодарю. Вот, если не возражаете, я...
- Рекомендую сигары. Прислал молодой Хэвлейк из Гава ны. Отец его послом
там, если помните.
- Как же, как же, дорогой,- снисходительно сказала Шейн. - Вивиан Хэвлейк
был под началом у Чарльза в те времена, когда Чарльз ведал военным обучением.
- Хороший мальчик этот Хэвлейк,- заметил Хект и поджал губы в знак того, что
он судья строгий.
- Забавно, как все изменилось. - Шейн Хект произнесла эти слова быстро и с
деревянной улыбкой, дающей понять, что забавного мало.- В каком бесцветном мире
мы теперь живем!
Помню, как до войны Чарльз, бывало, принимал парад кадетов на белом коне.
Теперь ведь этого уж нет, не так ли? Я ничего не имею против нынешнего командира,
мистера Айрдэля, ровно ничего. Вы не знаете Теренс, какого он, собственно, полка?
Он, разумеется, поставил обучение блестяще - не знаю только; чему там сейчас
обучают. Он ведь на дружеской ноге с воспитанниками, не правда ли? Жена его -
милейшая особа... Непонятно, отчего у них прислуга не уживается. Я слышала, на
будущий семестр мистера Роуда переводят на военное обучение?
- Бедный маленький Роуд,- не спеша проговорил Фил динг.- Мечется, как песик,
оправдывает, так сказать, свой хлеб. Уж так старается, заметили ли вы, как, не жалея
горла, усердствует он на школьных матчах? А ведь до Карна он в глаза не видел регби.
В классических школах регби не в ходу - у них единственно футбол. Чарльз, помните
вы Роуда в начальную его пору у нас в Карне? Пленительное было зрелище. Он вел
себя тишайше, усваивал, впитывал нас: игры, речь, манеры. Затем настал день, и он
обрел как бы дар речи, заговорил на нашем языке. Это было поразительно, напоминало
пластическую хирургию. А оперировал, конечно Феликс Д'Арси - мне еще не
доводилось видеть ничего подобного.
- Милая миссис Роуд,- произнесла Шейн Хект отвлеченно-рассеянным голосом,
приберегаемым для самых ядовитых шпилек. - Такая славная... и вкусы такие
простые, вы не находите? Ну кому бы еще пришло в голову украсить стену
фарфоровыми уточками? Очаровательно, вы не находите? Как в чайной лавке.
Любопытно, где она их покупала? Надо будет у нее спросить. Мне говорили, отец ее
живет близ Борнмута.
Должно быть, ему так одиноко там. Ведь такие вульгарные места, и поговорить не
с кем.
Филдинг откинулся на спинку стула, обозрел свой обеденный стол. У него-то
столовое серебро недурное. Лучшее в Карне, случалось ему слышать отзывы, и,
пожалуй, так оно и есть. И весь этот семестр обеды - при черных свечах. Давно уж ты
уехал, а все будут вспоминать: "Дорогой наш старый Теренс - никто так не умел
принять гостей. В последний свой семестр давал, знаете ли, обед для каждого коллеги,
и жены приглашались. При черных свечах, весьма трогательно. Расставание с Карном
разбило ему сердце". Но позлить Чарльза Хекта необходимо. Жене его это придется по
душе, она сама еще подбавит масла, ибо Шейн своего мужа не терпит, ибо в недрах ее
туши кроется змеиное коварство.
Филдинг взглянул на Хекта, затем на Шейн, и та улыбнулась ему неспешной и
дрянной улыбкой шлюхи. На момент Филдинг представил себе, как Хект утопает в
этом тучном теле: сценка, достойная Лотрека - да-да, именно! Чарльз -
напыщенный, в цилиндре, чопорно сидит на плюшевом кроватном, покрывале; она же
- грузная, скучающая. Что-то есть приятно-извращенное в этой картинке,
переносящей дурака Хекта иэ спартанской чистоты Карна в парижские бордели
девятнадцатого века.
Филдиниг заговорил - принялся вещать непререкаемым, дружескибеспристрастным
тоном; он знал, что один уже этот тон подействует на Хекта
раздражающе.
- Оглядываясь на свой тридцатилетний стаж в Карне, я сознаю, что достижения
мои значительно скромней, чем у любого подметальщика улиц. - Супруги Хект
насторожились.- Прежде я, бывало, считал себя ценнее подметальщика. Теперь же
весьма в этом сомневаюсь. Панель грязна - он удаляет сор и тем способствует
прогрессу. А я - чего достиг я? Укрепил в его косной рутине правящий класс, не
отличающийся ни талантом, ни культурой, ни умом, еще на одно поколение спас от
забвения отлички, реликвии мертвой эпохи.
Чарльз Хект, так и не выучившийся искусству пропускать слова Филдинга мимо
ушей, побагровел и натопорщился.
- А даваемые нами знания? - возразил он с противоположного края стола.- А
успехи наши, Филдинг, а стипендии, которых добиваются наши выпускники?
- За всю свою жизнь я не дал знаний ни одному ученику, Чарльз. Обычно ученики
оказывались неспособны, иногда оказывался неспособен я. У большинства мальчиков
восприятие, видите ли, угасает с приходом половой зрелости. У меньшинства
способности этой дано уцелеть, хотя мы и принимаем все меры, дабы убить ее. Только
если наши усилия тщетны,
выпускник выдерживает конкурс, добивается стипендии... Не велите казнить меня,
Шейн, это ведь мой прощальный семестр.
- Прощальный-то прощальный, Филдкнг, а говорите вы сущий вздор,- сердито
сказал Хект.
- Действую в традициях Карна. Успехи наши, как вы их именуете,- на деле это
наши неудачи; это те редкие ученики, что не усвоили уроков Карна. Им не привился
наш культ посредственности. Их о б к а р н а т ь мы оказались бессильны. Но для
остальных - для всех этих растерянных попиков и обкарнанных офицериков,- для них
завет Карна начертан письменами на стене, и они нас ненавидят.
Хект деланно засмеялся.
- Почему же они и потом наезжают сюда, если уж так нас ненавидят? Почему не
забывают нас и возвращаются?
- Да потому, дражайший Чарльз, что мы как раз и являем собою те начертанные
на стене письмена! Ту единственную науку Карна, усвоенную ими на всю жизнь. Они
возвращаются, чтобы вновь перечитать нас, понимаете? На нас усвоили они наглядно
тайну жизни: что все мы стареем, не мудрея. Они осознали, что вот и становишься
взрослым, а ничего не приходит - ни слепящих озарений на пути в Дамаск, ни
внезапного чувства духовной возмужалости. - Филдинг запрокинул голову, уставил
взор на неуклюжие викторианские лепные украшения, на ореол грязи вокруг
потолочной розетки. - Мы просто-напросто старели понемногу. Те же остроты
острили, не менялись ни в мыслях своих, ни в желаниях. Из года в год оставались мы
теми же, Хект, не становились ни умней, ни лучше; за пятьдесят последних лет ни
единая свежая мысль не посетила ни единого из нас. И питомцы наши видели, что за
истину являем Карн и мы - наши ученые мантии, наши шуточки на лекциях, наши
мудренькие назиданьица. И потому- то они и возвращаются к нам вновь и вновь в
продолжение всей их сбитой с толку и бесплодной жизни и глядят завороженно на вас
и на меня, Хект, как дети глядят на могилу, постигая тайну жизни и смерти. О да,
этому-то мы их научили.
С минуту Хект молча смотрел на Филдкнга.
- Портвейну, Хект? - предложил Филдинг слегка примирительно уже, но взгляд
Хекта был упорен.
- Если это шутка... - начал Хект, и жена его удовлетворенно отметила, что он
рассержен по-настоящему.
- Хотелось бы мне самому знать, в шутку ли я это или же всерьез, - ответил
Филдинг с напускной искренностью. - Бывало, я считал занятным смешивать
комическое с трагическим. Теперь же я дорого бы дал за умение различать их.-
Филдинг мысленно одобрил свою фразу.
Затем пили кофе в гостиной, и Филдинг принялся было перемывать косточки
знакомым, но Хект отмалчивался. Филдинг даже пожалел в душе, что не дал Хекту
подымить трубкой. Но вообразил снова "Хектов в Париже" и воспрянул духом.
Сегодня он, право же, в ударе. Находил временами слова, убедительные даже для него
самого.
Шейн пошла надеть пальто, мужчины остались вдвоем в холле - стояли молча.
Вернулась Шейн, на ее необъятных белых плечах красовалось горностаевое,
пожелтевшее от старости боа. Она склонила голову направо, улыбнулась, протянула
Филдингу руку - пальцами книзу.
- Теренс, дорогой, - сказала она Филдингу, целующему эти пухлые пальцы. -
Вы такой милый. Последний ваш семестр. Но до отьезда вы непременно должны
отобедать у нас. Какая печаль. Так мало нас осталось. - Она снова улыбнулась,
полузакрыв глаза в знак сильного душевного волнения, и вышла вслед за мужем на
улицу. Холод стоял по-прежнему пронизывающий, и чувствовалась близость
снегопада.
Филдинг затворил и плотно запер за гостями дверь - быть может, чуточку
быстрей, чем требовало бы приличие,- и вернулся в столовую. С полбокала у Хекта
осталось недопито. Филдинг аккуратно перелил вино обратно в графин. Будем
надеяться, что не слишком испортил Хекту настроение: Филдинг очень не любил
возбуждать к себе в людях антипатию. Он задул свечи, большим и указательным
пальцами привел в порядок фитили. Включив электричество, достал из буфета
дешевый блокнотик, раскрыл. Там у него был перечень приглашенных до конца
семестра. Взял авторучку, четкой птичкой пометил фамилию Хект. От Хектов
отделался. На среду приглашены Роуды. Муж вполне приемлем, но жена - кошмар,
кошмар... А не всегда так. Как правило, жены куда симпатичнее мужей.
Он открыл буфет, добыл оттуда бутылку коньяку, стакан. Неся все это в одной
руке, направился обратно в гостиную, устало шаркая подошвами, свободной рукой
опираясь о стену. О господи! Он вдруг почувствовал себя стариком: эта боль, полоской
прошившая грудь, эта тяжесть в ногах. Так нелегко быть на людях - все время словно
на сцене. Одному - мерзко, с людьми - скучно. Когда один, такое чувство, точно ты
устал, а уснуть не можешь. Какой, бишь, это немецкий поэт сказал: "Вам можно спать,
а я плясать обязан?" Примерно так он щегольнул как-то этой цитатой.
А я плясать обязан, думал Филдинг. И Карн тоже- старый сатир, пляшущий под
музыку. Ритм убыстряется, тела наши стареют, но пляску надо продолжать, ведь за
кулисами наготове стоят молодые танцоры. А забавно было это вначале -
отплясывать старые пляски среди нового мира. Он налил себе еще коньяку. Уйти
приятно будет в некотором смысле, хотя придется где-нибудь в другом месте
устроиться преподавать.
Но у Карна своя красота... Подворье аббатства весной... голенастые, как фламинго,
фигуры мальчиков, ждущих начала службы... приливы и отливы детворы, как смена
времен года, и старики, застигаемые смертью в гуще детей. Жаль, что нет таланта
писать красками, он изобразил бы этот карнский карнавал в изжелта-каштановой
осенней гамме... Как огорчительно, подумал Филдинг, что душе, столь чуткой на
красоту, отказано в творческом даре.
Он глянул на свои часы. Без четверти двенадцать. Почти пора уже идти - не ко
сну, а плясать.
Четверговые волнения
Четверг, вечер; только что ушел в печать очередной еженедельный выпуск
"Христианского голоса". Событие это на Флит-стрит вряд ли назовешь историческим.
Прыщавый подросток-рассыльный, унесший растрепанную кипу гранок, проявляет к
"Голосу" уважительности ровно на сумму ожидаемых рождественских наградных, и
никак не более. Даже в смысле наградных он уже научен и знает, что мирские издания
концерна "Юнипресс" более щедры на благостыню материальную, чем "Христианский
голос", поскольку щедрость строго зависит от тиража.
Мисс Бримли, редактор еженедельника, поправила под собой надувную подушечку
и закурила сигарету. Помощница редактора и секретарша - должность двуединая -
зевнула, сунула аспирин в сумочку, взбила гребнем светло-рыжую прическу и
простилась с мисс Бримли, оставив после себя, как обычно, аромат весьма пахучей
пудры и пустую обертку от бумажных салфеток. Мисс Бримли успокоенно слушала
дробный отзвук ее шагов, замирающий в коридоре. Приятно было остаться наконец
одной и наслаждаться наступившей разрядкой. Как ни странно это было ей самой, но
каждый четверг, входя утром в огромное здание "Юнипресса" и становясь на один
междуэтажный эскалатор за другим (слегка комичная на этих эскалаторах, как тусклый
и тощий тючок на блистающем лайнере), - каждый четверг ощущала она то же
беспокойство. А ведь как-никак уже четырнадцать лет ведет она "Голос", и кое-кто
считает его добротнейшим товаром "Юнипресса". И все же по четвергам ее не
покидало волнение, вечная тревога, что однажды - быть может, именно сегодня -
они не кончат номер к приходу рассыльного. Она частенько представляла себе
последствия. Ей приходилось слышать об авариях в других узлах этой издательской
махины, о статьях не по вкусу и о головомойках. Для нее было загадкой, почему
вообще не прикроют "Голос" - комната, которая отведена его редакции на седьмом
этаже, стоит денег, а тираж так мал, что (если мисс Бримли хоть сколько-нибудь
разбирается) не возмещает и затрат на газетные вырезки.
"Голос" основан был на рубеже столетия старым лордом Лэндсбери одновременно
с ежедневной нонконформистской газетой и "Трезвенником". Но оба те издания давно
уже приказали долго жить. А проснувшись как-то поутру, сын лорда Лэндсбери
обнаружил, что все его дело, включая штат и персонал, мебель, чернила, вырезки и
скрепки,- все на корню куплено невидимым миру золотом "Юнипресса". Случилось
это три года назад, и поначалу каждый день мисс Бримли ждала увольнения. Но не
приходило ни уведомления, ни директивы, ни запроса - ничего. И, будучи женщиной
рассудительной, она продолжала действовать в прежнем духе и перестала удивляться,
И она была рада. Насмешки над "Голосом" строить легко. Каждую неделю он
смиренно, без шума и грома свидетельствует пред читателями о случаях господнего
вмешательства в дела земные, пересказывает - не мудрствуя лукаво и не слишком
заботясь о научности - древнюю историю евреев и дает (от имени вымышленного
персонажа) материнские советы всем написавшим и пожелавшим. "Голос" мало
заботят те пятьдесят с лишним миллионов британцев, что и не слыхали о его
существовании. Он представляет собой орган как бы внутрисемейный и, чем поносить
нежелающих вступить в эту семью, предпочитает печься об ее членах. Для них он
источает доброту, оптимизм и полезные сведения. Если в Индии повальный мор
скосил до миллиона детей, то можете быть уверены, что в это время "Голос" в
редакционной статье описывал чудесное спасение методистской семьи в Кенте из
пламени пожара. "Голос" не угощает вас советами, как скрыть незваные морщинки у
глаз или как обуздать вашу раздающуюся вширь фигуру; не приводит вас,
постаревшего, в уныние своей вечной молодостью. "Голос" сам среднего возраста и
среднебуржуазного сословия, девушек он призывает к осторожности, читателей же
вообще - к благотворительности. Нонконформизм в религии - самая стойкая из всех
привычек, и те семьи, что подписались на "Голос" в 1903 году, продолжали его
выписывать и в 1960-м.
Сама мисс Бримли - отнюдь не точный образ и подобие ее журнала. Военный
случай и каприз разведработы забросил ее
вместе с молодым лордом Лэндсбери в Ливию, в некий домик близ Тобрука, и там
проработали они все шесть военных лет, умело и не привлекая постороннего
внимания. Кончилась война - кончилась и служба для обоих, но у Лэндсбери хватило
здравого смысла и великодушия, чтобы предложить мисс Бримли редакторство. В
войну "Голос" перестал выходить, и никто не горел нетерпением возобновить его
выпуск. Мисс Бримли вначале было слегка неловко воскрешать и вести еженедельник,
который нимало не отражал ее собственного смутного деизма; но очень скоро, начав
получать трогательные письма и подняв тираж до прежнего уровня, она привязалась к
работе и к читателям, и прежние сомнения покинули ее. "Голос" стал ее жизнью, а
читатели - главной в этой жизни заботой. Она старалась, как могла, отвечать на их
странные и беспокойные вопросы, а когда не могла сама, то обращалась к другим за
помощью, и со временем, печатаясь под несколькими псевдонимами, стала для своих
читателей если не мудрецом-философом, то другом, советчиком и всеобщей тетушкой.
Мисс Бримли потушила сигарету, рассеянно убрала булавки, вырезки, ножницы,
клей в правый верхний ящик стола и взяла с лотка "для входящих" всю
послеобеденную почту - еще не разобранную, поскольку сегодня четверг. Тут были
несколько писем на имя Барбары Феллоушип (- братство ( а н г л . )). Под этим
псевдонимом "Голос" со дня основания отвечал (и в частном порядке и на своих
столбцах) на читательские письма с их множеством пестрых проблем. Письма эти
подождут до завтра. "Проблемную" почту она читала не без удовольствия, но
оставляла это удовольствие на пятницу, на утро. Мисс Бримли открыла шкафчик
сбоку, сунула письма в ближайшую ячейку. Один конверт лег плашмя, и она
удивленно заметила, что на заклеенном его отвороте выпукло выдавлен изящный
голубой дельфин. Взяв и повертев в руке конверт, она оглядела его с любопытством.
Бумага бледно-серая, едва заметно разлинована . Дорогой - наверное, ручной работы.
Под дельфином вьется геральдическая ленточка, а на ней чуть различима надпись:
"Regem defendere diem videre" (Храни короля, как зеницу ока" ( л а т . )). На почтовом
штемпеле мисс Бримли прочла: "Карн, Дорсет". Дельфин и надпись, должно быть, с
герба Карнской школы. Но почему Карн звучит так знакомо? Она гордилась своей
отличной памятью, но, к досаде, вспомнить не удалось.
Пришлось вскрыть конверт пожелтевшим костяным ножом и прочесть письмо.
Дорогая мисс Феллоушип,
Не знаю, существуете ли вы на самом деле, но все равно, ответы ваши всегда такие
добрые, сердечные. Это я написала вам прошлым летом, в июне, про смесь для тортов.
Я не больна психически, и я знаю, что мой муж хочет меня убить. Можно мне приехать
и повидаться поскорее с вами в удобное для вас время? Я убеждена, вы мне поверите.
Поймите, что я не сумасшедшая. Прошу вас, мне нужно повидать вас как можно, как
можно скорее, я так боюсь этих долгих ночей. Я больше не знаю, к кому обратиться. К
пастору Кардью - но ему я не скажу, он не поверит, а отец у меня слишком
здравомыслящий. Я чувствую, что я пропала. Что-то в нем теперь такое. Ночью, когда
он думает, что я сплю, он иногда лежит и смотрит так, в темноту. Я знаю, нам не
должно держать страх в сердце и дурные мысли, но ничего не могу с собой поделать.
Дай вам бог, чтобы вы нечасто получали такие письма.
Уважающая вас Стелла Роуд , урожденная Гластон .
С минуту мисс Бримли сидела за столом не шевелясь, глядя на адрес, гравюрно и
красиво впечатанный вверху листа: "Северные поля, Карнская школа, Дорсет".
Оторопелой, изумленной, ей лишь одно пришло на ум в эту минуту: "Ценность
информации определяется ее породой". Любимый афоризм Джона Лэндсбери. Пока не
знаешь, откуда сведения, какова их родословная, нельзя определить их ценность. Джон
говаривал: "Мы люди разборчивые. Перед информацией без роду и племени мы
захлопываем дверь". На что она, бывало, отвечала: "Да, Джон. Но даже лучшим семьям
приходилось начинать в безвестности"'.
Но Стелла Роуд вовсе не безродна. Теперь-то мисс Бримли вспомнила. Стелла из
Гластонов, тех самых. О ее свадьбе "Голос" уведомил в редакционной хронике, она и в
летнем конкурсе первое место заняла; она дочь Сэмюеля Гластона из Брэнксома. На
нее и карточка заведена в картотеке мисс Бримли.
Мисс Бримли резким движением встала и с письмом в руке подошла к
незашторенному окну. Прямо перед
...Закладка в соц.сетях
