Рассказы

страница №41

...при этом верную догадку, которая могла
бы объяснить все от начала до конца. Теперь он уже не сомн вался, что в
комнате наверху нашла себе пристанище какая-то неведомая тварь. И чего ради
убеждал себя в том, что то странное смешение запахов пришло в заколоченную
комнату с улицы? Это было просто глупо поверить в то, что сильнейший запах
снаружи может проникнуть в одну комнату и совершенно не ощущаться при этом в
других помещениях: в кухне, спальне... Да, слишком глубоко засела в нем
привычка к рациональному мышлению, с сожалением отметил про себя Эбнер.
Достав из кармана прощальное письмо деда Лютера, он принялся в который
уже раз перечитывать его. "... Ты вышел в большой мир и получил знания,
которых тебе достаточно, чтобы рассматривать все события и явления, призывая
на помощь ум, не замутненный ни суеверием невежества, ни предрассудками,
свойственными излишней учености". Дед был прав разгадка леденящей кровь
тайны рода Уэтли лежала за пределами досягаемости рационального мышления.
Его беспорядочные мысли были внезапно прерваны резким телефонным
звонком. Эбнер поспешно сунул письмо в карман и схватил трубку.
Дрожащий от ужаса, умоляющий о помощи мужской голос вихрем ворвался в
его мозг. Он четко выделялся на фоне голосов других абонентов, которые,
прильнув к своим аппаратам, жадно ловили каждое слово человека, внезапно
застигнутого трагическим поворотом событий. Один из слушающих (Эбнер не
различал их по голосам, так как все они были для него одинаково безликими)
определил звонившего:
- Это Люк Лэнг!
- Вызовите сюда отряд полиции, да поскорее! верещал Люк Лэнг. Эта тварь
ходит у меня под дверью. Ходит и подлаживается, как бы ее высадить. Уже
пыталась влезть в окно!
- Что за тварь, Люк? послышался женский голос.
- Господи! Да откуда мне знать? Какая-то страшная, мерзкая тварь, каких
я отродясь не видывал. Шлепает вокруг дома, как будто не может ходить прямо
как кисель! Ох, вы поскорей там с полицией, а то будет поздно. Она уже
сожрала моего пса...
- Повесь трубку, Люк, а то мы не сможем вызвать полицию, сказал кто-то.
Но охваченный ужасом Люк был уже не в состоянии прислушиваться к
советам:
- О Боже, она ломает дверь! Дверь уже вся прогнулась...
- Люк! Люк! Ты слышишь? Повесь трубку!
- Она лезет в окно! орал обезумевший от страха Люк. Выбила стекло!
Боже! Боже! Не оставь же меня! О, эта рука! Какая жуткая ручища! Боже! Какая
у нее морда!..
Голос Люка перешел в леденящий душу вопль. В трубке послышался звон
разбитого стекла и треск дерева, а затем все внезапно стихло и в доме Люка
Лэнга, и на телефонной линии. Но уже секунду спустя хор голосов взорвался
вновь:
- Скорее на помощь!
- Встречаемся у Бишопов.
- Ну, попадись мне сейчас в руки Эбнер Уэтли! Невероятная, жуткая
догадка парализовала его мозг. С великим трудом он заставил себя оторвать
трубку от уха, опустить ее на рычаг и отключиться от воющего телефонного
бедлама. Он был расстроен и напуган. Оказывается, деревенские жители всерьез
считали его виновником происходивших в округе ужасов, и он интуитивно
чувствовал, что эти подозрения имели под собой нечто большее, нежели
традиционную неприязнь к чужаку.
Он и думать не хотел о том, что происходило сейчас в доме Люка Лэнга да
и в других данвичских домах, однако искаженный предсмертным ужасом голос
Люка все еще звучал у него в ушах. Бежать, бежать отсюда как можно скорее
эта мысль сверлила ему мозг, не давая ни секунды покоя... А невыполненные
обязательства перед покойным Лютером?.. Бог с ними, с этими распроклятыми
обязательствами тем более, что кое-что все-таки сделано: он просмотрел все
дедовские бумаги, за исключением книг; он договорился с эйлсберийскими
плотниками о сносе мельницы; а что касается продажи этого дряхлого особняка,
то это можно сделать через какое-нибудь агентство по продаже недвижимости.
Бросившись в спальню и лихорадочно растолкав по чемоданам свои вещи, он
отнес их в машину. Кажется, ничего не забыто, в том числе и дневник Лютера,
так что можно трогаться в путь. Но следом за этой мыслью у него возникла
другая: а почему, собственно? Почему он должен тайно, по-воровски, убегать
отсюда? За ним нет никакой вины и пусть кто-нибудь попытается доказать
обратное. Он вернулся в дом, и, устроившись за кухонным столом, достал из
кармана письмо деда Лютера. В доме стояла тишина, которую нарушал лишь
доносившийся снаружи кошмарный хор лягушек и козодоев. Но на сей раз Эбнеру
было не до ночных криков он с головой погрузился в содержание дедовского
послания.
Это письмо он уже перечитывал, наверное, в сотый раз, но от этого оно
не становились понятнее. Что, например, означала фраза "Но тут дело не
только во мне", которую Лютер написал при упоминании о безумии рода Уэтли?
Ведь сам-то он до конца дней своих сохранил здравый ум. Жена Лютера
скончалась задолго до рождения Эбнера, тетя Джулия умерла молодой девушкой,
а что касается матери Эбнера, то ее жизнь ничем не была запятнана.

Оставалась тетя Сари. В чем же состояло ее безумие? Ведь именно ее имел в
виду Лютер, когда писал о том, что род Уэтли поражен безумием. За какие
деяния старик заточил ее в комнату с заколоченными ставнями, откуда она так
и не вышла живой?
И что скрывалось за странной просьбой убить какое бы то ни было живое
существо, которое встретится ему, Эбнеру, на мельнице? "Неважно, какой оно
будет величины и какого обличья..." Даже если это всего-навсего безобидная
жаба? Паук? Муха? Черт бы побрал этого Лютера Уэтли с его манерой говорить
загадками, что уже само по себе выглядит как вызов нормальному образованному
человеку. А может, старик все же считал Эбнера жертвой "суеверия учености"?
Но, Боже правый, ведь старая мельница кишмя кишела жуками, пауками,
сороконожками, долгоножками и прочими подобными тварями; кроме того, там,
несомненно, обитали и мыши. Неужели Лютер Уэтли всерьез предлагал своему
внуку уничтожить всю эту живность?
Внезапно за его спиной послышался звон разбитого стекла и раздался
глухой стук, как будто на пол упало что-то тяжелое. Эбнер вскочил на ноги и
бросился к окну, но злоумышленник уже успел скрыться в кромешной тьме
безлунной ночи, и до ушей Эбнера донесся только быстрый удаляющийся топот
ног.
На полу вперемешку с осколками стекла лежал внушительных размеров
булыжник, к которому куском обычной бечевки, что используется в магазинах и
лавках, был привязан сложенный в несколько слоев клочок оберточной бумаги.
Отвязав бечевку, Эбнер развернул бумагу и увидел грубые каракули: "Уберайся
от сюда пока тибя не убили". Оберточная бумага и оберточная бечевка. Это
могло быть и угрозой, и дружеским предостережением, но в любом случае было
ясно, что записку эту написал и подбросил Тобиас Уэтли. Презрительно
усмехнувшись, Эбнер скомкал бумагу и швырнул ее на середину стола.
Все еще пребывая в смятении, он, тем не менее решил про себя, что
бежать отсюда очертя голова совершенно ни к чему. Он останется здесь и на
только для того, чтобы убедиться в правильности своих догадок относительно
Люка Лэнга (как будто после того жуткого телефонного монолога могли еще
оставаться какие-то сомнения), но и для того, чтобы предпринять последнюю
попытку разгадать тайну, которую старик Лютер унес с собой в могилу.
Потушив лампу, он в кромешной темноте отправился в спальню и, не снимая
с себя одежды, с наслаждением растянулся на кровати. Однако заснуть он не
смог ему не давала покоя мысль о том, что он безнадежно запутался в огромном
количестве фактов, которые стали известны ему за последние несколько дней; а
ведь достаточно было найти одноединственное ключевое звено, чтобы, потянув
за него, распутать всю цепь. Эбнер был абсолютно уверен в существовании
такого звена более того, он интуитивно чувствовал, что оно, до сих пор
незамеченное, лежит прямо у него перед глазами.
Вот уже добрых полчаса он ворочался с боку на бок, борясь с охватившей
его бессонницей, как вдруг за пульсирующим хором лягушек и козодоев ему
послышался размеренный плеск воды. Доносившийся, несомненно, с Мискатоника,
он приближался с каждой секундой и в конце концов зазвучал мощно, как шум
океанского прибоя. Эбнер сел в кровати, напряженно вслушиваясь в непонятный
звук но тут шум воды внезапно прекратился, сменившись другим звуком, от
которого у Эбнера по коже забегали мурашки: он услышал, как кто-то
карабкается наверх по мельничному колесу. Недолго думая, Эбнер вскочил на
ноги и выскользнул из спальни.
Он услышал звук тяжелых, приглушенных шагов, исходивший со стороны
заколоченной комнаты. Затем раздалось нечто вроде глухого сдавленного плача,
похожего на детский, который несколько минут спустя совершенно неожиданно
оборвался. После этого , воцарилась полная тишина казалось, даже неистовые
вопли лягушек и козодоев не в силах были нарушить ее.
Эбнер вошел в кухню и зажег керосиновую лампу. Освещая себе путь, он
осторожно поднялся наверх и остановился у запертой двери. Первые несколько
секунд он не слышал ничего, но затем уловил легкий шорох, который прозвучал
для него подобно удару грома.
В комнате кто-то дышал!
С трудом подавив в себе страх, Эбнер вставил в скважину ключ и
осторожно повернул его. Держа лампу высоко над головой, он рывком распахнул
дверь, переступил порог и остановился, объятый ужасом.
Его взору предстала стоявшая посреди комнаты кровать, на которой сидела
на четвереньках некая чудовищная тварь с безволосой и грубой, будто
дубленой, шкурой омерзительный гибрид человека и лягушки. Видимо, Эбнер
застал его за трапезой тупая жабья физиономия монстра и перепончатые, почти
человеческие, ладони, которыми завершались его мощные, длинные передние
конечности, выраставшие из туловища наподобие лягушачьих лапок, были густо
измазаны кровью. Холодные рыбьи глаза чудовища уставились на Эбнера...
Эта немая сцена продолжалась не более секунды. С леденящим душу
горловым клекотом Ие-йя-а-а-а-уа-уа-ха- ха-а-а-нга-га-а-хву-у-у-у... тварь
поднялась на дыбы и ринулась на Эбнера, вытянув перед собой свои громадные
страшные лапищи.
Реакция Эбнера была молниеносной словно провидение подсказало ему, как
нужно действовать в этот кошмарный момент истины. Он размахнулся и изо всех
сил швырнул горящую керосиновую лампу в набегавшего монстра.

Яркое пламя мгновенно охватило жуткую телесную оболочку жабоподобной
твари. Остановившись как вкопанная, она принялась яростно терзать свою
плоть, тщетно пытаясь сбросить с себя быстро пожиравший ее огонь. Глухое,
низкое рычание внезапно сменилось пронзительным визгом:
- Ма-ма-ма-ма ма-а-а-ма-а-а-а-а-а!... Эбнер с силой захлопнул дверь и
опрометью бросился вниз. Он летел по коридорам и комнатам, слыша громкий
стук сердца, которое готово было вот-вот выскочить из груди. Даже оказавшись
в автомобиле, где можно было чувствовать себя в относительной безопасности,
он долго не мог прийти в себя. Лишенный почти всяких чувств и почти
ослепленный неописуемым ужасом, он включил зажигание и, дав полный газ,
помчался, не разбирая дороги, прочь от этого проклятого места.
Старые бревна постройки занялись как сухой трут, и вскоре густой белый
дым, клубившийся над особняком, сменился высоко взметнувшимся в ночное небо
столбом яркого пламени. Но этого Эбнер уже не видел. Вцепившись в рулевое
колесо, он, как одержимый, гнал машину, полузакрыв глаза, будто стремясь
навсегда избавить свое сознание от увиденной им чудовищной картины, а вслед
ему летели с вершин черных холмов издевательские крики козодоев и доносилось
с болот ехидное кваканье лягушек.
Но ничто было не в силах заставить его забыть сцену того поистине
безумного катаклизма, коим завершились его долгие попытки раскрыть тайну
старого дома. То, что он наконец-то узнал о заколоченной комнате, буквально
обжигало его мозг настолько ужасной была подоплека всех событий и явлений,
так или иначе связанных с этим зловещим помещением., Он вспомнил свои
далекие детские годы; вспомнил огромные, наполненные кусками сырого мяса
блюда, которые дед Лютер ежедневно относил в заколоченную комнату. Наивный
он думал, что тетя Сари готовит это мясо; но сейчас он знал, что обитатели
комнаты над мельницей поедали его сырым. Он вспомнил упоминания о "Р.",
который "наконец-то вернулся" после внезапного бегства вернулся под
единственную известную ему крышу. Он вспомнил и о непонятных заметках Лютера
об исчезнувших овцах и коровах и останках диких животных, а также
восстановил в памяти запись, касавшуюся "размеров, соотносящихся с
количеством пищи" и "регулирования" этих размеров за счет "строгой диеты".
Совсем как у глубоководных! После смерти Сари Лютер окончательно перестал
кормить того, кого ранее держал "на строгой диете", надеясь, что бессрочное
заточение без воды и пищи убьет узника заколоченной комнаты. И все же он не
верил в это до конца именно поэтому он так настойчиво убеждал Эбнера лишить
жизни "какое бы то ни было живое существо", которое тот обнаружит в стенах
комнаты над мельницей. И Эбнер действительно обнаружил эту тварь, но, не
придав значения дедовскому предостережению, не стал преследовать ее. Выломав
ставни и неосторожно разбив окно в заколоченной комнате, он дал ей свободу,
и какие-то несколько дней отпущенное на волю существо, питаясь сначала
пойманной в Мискатонию рыбой, а затем, по мере своего дьявольского роста,
мелкими, а после них крупными животными и наконец человеческой плотью,
выросло в то самое чудовище, от которого только что чудом удалось спастись
Эбнеру чудовище, являющее собой жуткий гибрид человека и лягушки, но в то же
время сохранившее в себе такие человеческие черты, как привязанность к
родному дому и к матери, которую оно призывало на помощь перед лицом
неминуемой смерти чудовище, порожденное нечестивым союзом Сари Уэтли и Рэлсы
Марша, отродье проклятого Богом ублюдка, монстр, который навсегда останется
в памяти Эбнера Уэтли его кузен Рэлса, приговоренный к смерти железной волей
деда Лютера, вместо того, чтобы давным-давно быть отпущенным в морские
глубины для радостной встречи с глубоководными, коим благоволят великие
Дагон и Ктулху!
The Shuttered Room (with A.Derlet; 1959) Перевод Е.Мусихина

Говард Ф.Лавкрафт. Кошмар в Ред-Хуке

---------------------------------------------------------------
Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта
---------------------------------------------------------------

В каждом из нас тяга к добру уживается со склонностью к злу, и, по
моему глубокому убеждению, мы живем в неизвестном нам мире мире, исполненном
провалов, теней и сумеречных созданий. Неизвестно, вернется ли когда-нибудь
человечество на тропу эволюции, но в том, что изначальное ужасное знание до
сих пор не изжито, сомневаться нс приходится .
Артур Мейчен

1

Пару недель тому назад внимание зевак, собравшихся на углу одной из
улиц Паскоуга, небольшой деревушки в Род-Айленде, было привлечено необычным
поведением высокого, крепко сложенного, цветущего вида человека,
спустившегося с холма по дороге из Ченачета и направлявшегося по главной
улице в центральный квартал, образуемый несколькими ничем не примечательными
кирпичными строениями главным образом лавками и складами, которые одни
только и придавали поселению оттенок урбанистичности. Именно в этом месте,
без всякой видимой причины, с незнакомцем и случился странный припадок:
пристально вглядевшись в самое высокое из зданий, он на секунду-другую
застыл, как вкопанный, а затем, издав серию пронзительных истерических
воплей, бросился бежать, словно за ним гнались все демоны ада, но на
ближайшем перекрестке споткнулся и грохнулся оземь. Когда заботливые руки
помогли ему подняться на ноги и отряхнуть от пыли костюм, выяснилось, что он
находился в здравом уме и, если не считать легких ушибов, полностью
оправился от нервного срыва. Смущенно пробормотав несколько фраз, из которых
явствовало, что в недавнем прошлом он перенес глубокую душевную травму,
незнакомец повернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно по чепачетской
дороге. Когда он скрылся из глаз, все свидетели этого маленького
происшествия сошлись во мнении, что подобного рода припадков меньше всего
приходится ожидать от таких крупных, сильных и энергичных мужчин, каким, без
сомнения, был давешний пострадавший, и всеобщее удивление ничуть не
уменьшилось от того, что один из стоявших поблизости зевак сказал, что
признал в нем постояльца известного в округе молочника, жившего на окраине
Чепачета.

Как вскоре выяснилось, человек этот был нью-йоркским детективом Томасом
Ф. Мелоуном, находящемся ныне в длительном отпуске по состоянию здоровья,
подорванного в результате непомерного объема работы, взваленного им на плечи
во время расследования одного жутковатого дела, которому несчастная
случайность придала весьма трагическое завершение. Во время облавы, в
которой он принимал участие, рухнуло несколько старых кирпичных домов, под
обломками которых погибли как преследумые, так и товарищи Мелоуна по службе.
Обстоятельства катастрофы столь потрясли детектива, что с тех пор он
испытывал необъяснимый ужас при одном виде строений, хотя бы отдаленно
напоминаюших обрушившиеся, и в конце концов
специалисты по умственным расстройствам посоветовали ему уехать из
города на неопределенный срок. Полицейский хирург, у которого были
родственники в Чепачете, предложил это небольшое поселение, состоящее из
двух десятков домов в колониальном стиле, как идеальное место для исцеления
душевных ран. Недолго думая, больной оправился в путь, пообещав держаться
подальше от главных улиц более крупных деревень до тех пор, пока на то не
будет особого разрешения вунсокетского психиатра, под наблюдение которого он
поступал. Прогулка в Паскоуг за свежими журналами была явной ошибкой, и
несчастный пациент заплатил за свое ослушание испугом, синяками и стыдом.
Это было все, что удалось выведать сплетникам из Чепачета и Паскоуг;
ровно столько же знали и занимавшиеся Мелоуном специалисты с самыми высокими
научными степенями. Однако, последним детектив пытался рассказать гораздо
больше, и лишь откровенное недоверие, с каким воспринимались его слова,
заставило его замолчать. С тех пор он носил пережитое в душе и ни единым
словом не выразил несогласия с единодушным мнением окружающих, винивших в
нарушении его психического равновесия внезапный обвал нескольких дряхлых
кирпичных домов в бруклинском Ред-Хуке и последовавшую в результате смерть
доблестных блюстителей закона. Он потратил слишком много сил, говорили ему,
чтобы разорить это гнездо порока и преступности; по совести говоря, там было
много такого, от чего может
содрогнуться даже самый мужественый человек, а неожиданная трагедия
явилась всего лишь последним ударом. Это простое объяснение было доступно
каждому, а потому как Мелоун был отнюдь не прост, он решил в своих же
интересах им и ограничится. Ибо намекать лишеным воображения людям на ужас,
выходящий за рамки всех человеческих представлений, ужас, поглощающий и
переваривающий древние дома, кварталы и города со времен прежних эпох,
означало, что вместо оздоровительного отдыха в деревне он бы прямиком
отправился в войлочную камеру психиатрической лечебницы но для этого он был
слишком разумным человеком, если, конечно, не считать некоторой склонности к
мистицизму. Его отличало чисто кельтское видение страшных и потаенных сторон
бытия и одновременно присущая логикам способность замечать внешне
неубедительные вещи сочетание, которое послужило причиной тому, что в свои
сорок два года он оказался далеко от родного дома и занялся делом, не
подобающим выпускнику Дублинского Унивеситета, появившемуся на свет на
геогрианской вилле поблизости от Феникс-Парка.
А потому сейчас, перебирая мысленным взором вещи, которые ему довелось
видеть, слышать или только смутно прозревать, Мелоун был даже рад тому, что
он остался единственным хранителем тайны, способной превратить бесстрашного
бойца во вздрагивающего от каждого шороха психопата, а кирпичные ущелья
трущоб, высящиеся посреди океана смуглых, неотличимых друг от друга лиц в
жуткое напоминание о вечно стерегущем нас кошмаре. Это был не первый случай,
когда Мелоуну приходилось скрывать свои чувства, ибо знавшие детектива люди
считали его добровольное погружение в многоязычную бездну нью-йоркского дна
чем-то вроде внезапного и необъяснимого каприза. Но как мог поведать он
добропорядочным горожанам о древних колдовских обрядах и уродливых культах,
следы которых предстали его чуткому взору в этом бурлящем котле вековой
нечисти, куда самые низкие подонки минувших развращенных эпох влили свою
долю отравы и непреходящего ужаса? Он видел отстветы зеленоватого адского
пламени, возжигаемого при помощи потаенного знания в самом сердце этого
крикливого, пестрого людского хаоса, личиной которого была алчность, а душой
богохульное зло, и он только едва заметно улыбался в ответ на сыпавшиеся со
всех сторон насмешки по поводу его нововведений в полицейскую практику.
Доказывая Мелоуну бесплодность погони за фантастическими призраками и
непостижимыми загадками, друзья-острословы цинично уверяли его, что в наши
времена в Нью-Йорке не осталось ничего, кроме пошлости и ханжества, а один
из них даже готов был биться об заклад на крупную сумму, что, насмотря на
свои прежние острые публикации в Дублинском обозрении , детективу не удастся
написать по-настоящему интересной статьи о жизни городских трущоб. Сейчас,
вспоминая те времена, Мелоун не мог не удивляться заложенной в основе нашего
мироздания иронии, которая обратила в явь слова насмешливого пророка, хотя и
вразрез с изначально заложенным в них смыслом. Ужас, навсегда отпечатавшийся
в его сознании, не мог быть описан, потому что наподобие книги,
упоминавшейся однажды Эдгаром По, es laesst sich nicht lesen он не позволял
себя прочесть1.

2

Ощущение скрытой тайны бытия постоянно преследовало Мелоуна. В юности
он находил в самых обыкновенных вещах недоступную другим красоту и высокий
смысл, что служило ему источником поэтического вдохновения, однако нужда,
страдания и вынужденные скитания заставили его обратить взор в другую
сторону, и он содрогнулся при виде многообразия ликов зла, таящихся в
окружающем мире. С этого момента жизнь его превратилась в фантасмагорический
театр теней, в котором одни персонажи быстро сменялись другими, и на сцене
являлись то резко очерченные, исполненные угрозы образы в духе лучших работ
Бердслея2, то самые невинные фигуры и предметы, за которыми лишь
смутно угадывались контуры ужасающих созданий, наподобие тех, что воплощены
на гравюрах более тонкого и изощренного Гюстава Доре.3 Ему часто
приходило в голову, что насмешливое отношение людей, обладающих высоким
интеллектом, ко всякого рода сокровенным знаниям, является счастьем для
остального человечества, ибо стоит им хоть раз вплотную заняться изучением
секретов, на протяжение многих веков сберегаемых в рамках колдовских
культов, как результаты их деятельности не замедлят сказаться в энтропии,
которая не только разрушит нашу планету, но и поставит под вопрос
существование всей вселенной. Без сомнения, подобного рода размышления
накладывали несколько мрачноватый оттенок на мелоунский склад ума, однака,
мрачность эта с лихвой компенсировалась врожденными логическими
способностями и тонким чувством юмора. Его вполне устраивало, что эти
неясные, запретные видения оставались всего лишь объектом абстрактных
умозаключений, и только когда выполнение служебного долга привело его к
столкновению со слишком неожиданным и ужасающим откровением, этот баланс
нарушился, и наступило безумие.
Ред-Хукское дело впервые привлекло внимание детектива, когда он работал
в полицейском участке на бруклинской Батлер-Стрит, куда его временно
прикомандировали для оказания помощи тамошним сотрудникам. Ред-Хук
представляет из себя грязный людской муравейник, образовавшийся на месте
старых
портовых кварталов напротив Гавернер-Айленд, сгрудившихся вдоль
нескольких неухоженных магистралей, что берут начало от доков и бегут вверх
по холму, чтобы в конце концов соединиться с некогда оживленнейшими, а
теперь почти не использующимися Клинтон- и Корт-Стрит, ведущими в
направлении
Боро-Холл. В районе преобладают кирпичные строения, возведенные между
первой четвертью и серединой прошлого столетия, а потому некоторые наиболее
темные улочки и переулки до сих пор сохранили тот своеобразный мрачный
колорит, который литературная традиция определяет не иначе как диккенсовский
. Состав населения Ред-Хука остается неразрешимой головоломкой для многих
поколений статистиков: сирийские, испанские, итальянские и негритянские
корни слились здесь воедино и, щедро посыпанные американским и скандинавским
навозом, явили свету свои буйные ростки. Весьма странные крики вырываются
порою из недр этого шумного столпотворения и вплетаются в чудовищную
органную литанию пароходных гудков, исполняемую под аккомпанемент
равномерного биения покрытых мазутной пленкой волн о мрачные причалы. Однако
в давние времена Ред-Хук был совсем иным: на нижних улицах жили честные
трудяги-моряки, а повыше, в изящных резиденциях на склоне холма, селились
состоятельные коммерсанты.
Следы былого благополучия можно различить и в основательной архитектуре
старых домов, и в редкой красоте немногочисленных сохранившихся церквей, и в
некоторых других разбросанных там и сям по всему району свидетельствах
прежней заботы и любви прогнивших балясинах лестничных проемов,
покосившихся, а порою и сорванных с петель массивных дверях, изъеденных
червями декоративных пилястрах или безжалостно вытоптанных лужайках с
поваленным ржавым ограждением. А иногда посреди плотно примыкающих друг к
другу строений можно встретить легкий остекленый купол, в котором в
стародавние времена собиралась семья капитана, чтобы часами наблюдать за
океаном и ждать, когда на горизонте появится знакомый крылатый силуэт.
Отсюда, из этой морально и физически разлагающейся клоаки, ...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• ...
• 119
• 120
• 121

Закладка в соц.сетях