Жанр: Триллер
Незнакомцы
...урам.
Алекс обернулся и пристально взглянул на Пабло.
- Однако не исключено, что она стала случайной свидетельницей того, что ей не
следовало видеть. Чего-то чрезвычайно важного, секретного. И, как результат, ее подвергли
промыванию мозгов, чтобы она, не дай бог, никому не рассказала об увиденном.
Пабло изумленно уставился на него.
- Но что же такое она могла увидеть, чтобы возникла необходимость прибегнуть к таким
жестким мерам предосторожности?!
В ответ Алекс лишь пожал плечами.
- И кто мог совершить подобную операцию?
- Русские, ЦРУ, израильский МОССАД, английская разведка - любая организация,
компетентная в таких вещах.
- Мне кажется, она не покидала США, поэтому ЦРУ исключается.
- Совсем не обязательно. В этой стране тоже действуют иностранные спецслужбы,
преследуя свои интересы. А помимо всего прочего, разведывательные организации не
единственные, которым известна техника контроля памяти. Вполне сведущи в этом вопросе
религиозные фанатики, политические группировки различного толка, да и мало ли кто еще.
Знания распространяются стремительно, а пагубные знания - тем более. Если люди такого
сорта хотят, чтобы она о чем-то прочно забыла, тебе не следует помогать ей это вспомнить. Это
может плохо кончиться как для нее, так и для тебя, Пабло.
- Но мне трудно поверить, что...
- Постарайся, - подчеркнуто произнес Алекс.
- Но все эти ее внезапные бегства, эти страхи перед черными перчатками и шлемами...
ведь это, похоже, признаки того, что блокада памяти разрушается. Но люди, подобные
упомянутым тобой, не допускают промахов в работе, не так ли? Уж если бы они установили ей
блокаду, она уже не разрушилась бы никогда.
Алекс вернулся к своему креслу, сел в него и, подавшись корпусом вперед, уставился на
Пабло, словно бы еще раз подчеркивая всю тяжесть ситуации.
- Вот это-то меня больше всего и беспокоит, мой дорогой друг. Как правило, подобный
прочный барьер сам по себе не ослабевает. И я не сомневаюсь, что люди, установившие его в
сознании этой молодой леди, досконально знают свое дело. Они не могли промахнуться.
Поэтому ее проблемы, ухудшение ее душевного состояния могут означать только одно.
- Что же?
- Очевидно, секреты, заблокированные в ее памяти, настолько взрывоопасны, настолько
пугающи, настолько болезненны для воспоминаний, что сдержать их не в состоянии даже
самый прочный барьер. Память этой женщины хранит шокирующую информацию огромной
важности, и эта информация стремится вырваться из тюрьмы, в которую ее заперли на уровне
подсознания, в область осознанного мышления. Похоже, что предметы, которых она так боится
- перчатки, отверстие в раковине, шлем, - составные части подавленных воспоминаний.
Стоит ей лишь обратить внимание на один из них, как она приближается к прорыву блокады,
балансируя на пороге воспоминания. И тогда включается программа, и она впадает в
беспамятство.
От волнения у Пабло участилось сердцебиение.
- В таком случае мне представляется вполне возможным использовать гипнотическое
воздействие для возвращения памяти моей пациентки в прошлое вплоть до "Блокады Азраила"
с последующим поэтапным расширением имеющихся в ней трещин. Конечно, нужно быть
крайне осторожным, чтобы не ввергнуть ее в кому, однако...
- Ты не слушаешь меня! - вновь вскочил на ноги Алекс. Наклонившись над Пабло, он
воскликнул, потрясая в воздухе вытянутым указательным пальцем: - Это невероятно опасно!
Ты влип в историю, справиться с которой тебе не по силам. Если ты поможешь ей вспомнить
то, что ее заставили забыть, ты наживешь себе могущественных врагов.
- Но она такая славная девочка, вся ее жизнь рушится из-за этого.
- Ты не сможешь ей помочь. Ты слишком стар, и ты действуешь в одиночку.
- Послушай, может быть, ты не до конца понимаешь ситуацию. Я не назвал тебе ее имя и
профессию, но теперь я скажу...
- Я не желаю знать, как ее зовут! - воскликнул Алекс, побагровев.
- Она врач, - продолжал тем не менее Пабло. - Последние четырнадцать лет она
посвятила учебе, и вот теперь все ее планы рушатся. Для нее это подлинная трагедия.
- Она непременно поймет, что знать правду хуже, чем ее не знать, - подумай же
наконец об этом, черт побери! Если подавленная память так рвется наружу, значит, то, что она
увидела, вообще могло свести ее с ума.
- Возможно, - согласился Пабло. - Но разве не она сама должна решать, знать ей
правду или нет?
Алекс был непреклонен:
- Если даже сама память не убьет ее, то это сделают те, кто блокировал ее сознание.
Странно, что они ее сразу не убили. Разведке - нашей ли, другой ли страны - наплевать на
обычных граждан, их жизнь для спецслужб не стоит и ломаного гроша. Ей очень повезло, что
ей только промыли мозги, а не всадили в них пулю: она дешевле и надежнее. Второй раз
миндальничать они не станут. Если только им станет известно, что "Блокада Азраила" дала
трещину, если они обнаружат, что она раскрыла секрет, который они столь тщательно скрывали
от нее, они просто вышибут ей мозги.
- Это еще неизвестно, - возразил Пабло. - А кроме того, Алекс, ты не знаешь ее
характера. Это человек решительный и смелый. На ее взгляд, жить так, как она живет теперь,
это все равно что вообще лишиться мозгов.
Даже не пытаясь скрыть огорчение, Алекс сказал:
- Ты ей поможешь, и они вышибут мозги тебе. Этого тебе мало?
- В восемьдесят один год, - пожал плечами Пабло, - не так уж и часто случается
что-то интересное. Трудно отказаться от редкой возможности пощекотать себе нервы. Это,
возможно, мой последний шанс - и я должен его использовать.
- Ты делаешь ошибку.
- Возможно, старина. Возможно. Но... в таком случае отчего у меня такое прекрасное
настроение?
Чикаго, Иллинойс
Доктор Беннет Зоннефорд, оперировавший Уинтона Толка после перестрелки в
кафетерии, пригласил отца Вайцежика в просторный кабинет, все стены которого были
уставлены чучелами рыб: более трех десятков стеклянных глаз - марлина, огромного тунца,
окуня, форели - вперили в вошедших безжизненный взор. На полках за стеклом стояли и
лежали призы: серебряные и золотые кубки, чаши, медали. Доктор сел за сосновый рабочий
стол в тени, отбрасываемой огромным марлином с открытым ртом, а отец Стефан устроился в
удобном кресле напротив.
Хотя в больнице отцу Вайцежику дали только номер служебного телефона доктора
Зоннефорда, с помощью знакомых в телефонной компании и полиции ему удалось узнать
домашний адрес врача, и священник появился на пороге его квартиры в половине восьмого,
рассыпаясь в извинениях за свое неожиданное вторжение в рождественский вечер.
- Брендан - мой коллега, - пояснил отец Стефан, освоившись в необычной
обстановке, - я очень ценю его и не хочу, чтобы у него были неприятности.
Любитель рыбной ловли, сам немного смахивающий на рыбину - бледный, с чуть
выпуклыми глазами и вытянутыми губами, удивился:
- Неприятности?
Он открыл коробочку с набором миниатюрных инструментов, подцепил ногтем
крохотную отвертку и, вооружившись ею, переключился на лежащую перед ним спиннинговую
катушку.
- О каких неприятностях вы говорите? - рассеянно переспросил он.
- Но ведь он вмешался в дела полицейских во время несения ими службы.
- Это несерьезно. - Зоннефорд осторожно снял крышку и начал копаться в
механизме. - Если бы он не бросился на помощь Толку, тот уже давно был бы покойником.
Мы влили в него четыре с половиной литра крови.
- В самом деле? Значит, в истории болезни Толка нет ошибки?
- Ошибки нет, - орудуя отверткой, подтвердил Зоннефорд. - У взрослого человека на
килограмм веса приходится семьдесят миллилитров крови. Толк весит сто килограммов, значит,
в нем должно быть не менее семи литров. Литр в него влили еще по дороге, в машине, а когда
поставили ко мне, потеря крови составляла шестьдесят процентов.
Он отложил отвертку и взял маленький ключ.
- Вы хотите сказать, что фактически он потерял более семидесяти процентов крови к
тому времени, когда его вынесли из кафетерия? Но... разве человек в подобной ситуации может
выжить?
- Нет, - отрезал Зоннефорд невозмутимо.
Отец Стефан почувствовал приятное волнение.
- И обе пули попали в мягкие ткани, не повредив ни одного органа. Не задели ли они
кость или ребро?
Хирург разобрал катушку и задумчиво уставился на разложенные на столе детали.
- Если бы пули такого калибра задели кость, она бы раскололась на кусочки. Ничего
подобного я не обнаружил. Но, с другой стороны, если они не срикошетили, ударившись о
кость, почему они не прошили его насквозь и не оставили огромного выходного отверстия?
Ведь я обнаружил их в мышечной ткани!
Отец Вайцежик задумчиво смотрел на опущенную голову собеседника.
- У меня такое чувство, что вы не до конца откровенны со мной. Почему вы не хотите
сказать правду? - наконец спросил он.
Зоннефорд медленно поднял голову:
- А почему у меня такое чувство, что вы тоже что-то от меня утаиваете, святой отец?
Какова истинная причина вашего визита?
- Touche , - поднял руки отец Стефан.
Зоннефорд вздохнул и сложил инструменты в футляр.
- Хорошо. Входные отверстия свидетельствуют, что одна из пуль ранила Толка в грудь, а
именно - в нижнюю часть грудины, которая от удара должна была бы треснуть или
разлететься на осколки, которые, в свою очередь, должны были поранить жизненно важные
сосуды и органы подобно шрапнели. Однако этого не произошло, по всей видимости.
- По всей видимости? Как прикажете понимать ваши слова? Либо это случилось, либо
нет.
- По входному отверстию пули я знаю, что она ударилась о грудину, святой отец. Раны
не оставляют сомнения в том, что одна из пуль поразила Толка в грудь и прошила ее, как игла,
застряв в мягких тканях спины. Но кость осталась целой и невредимой, вот в чем загадка. Более
того, входное отверстие от второй пули указывает на то, что должно быть повреждено
четвертое ребро. Однако и этого не случилось.
- А если вы ошиблись? - нарочно подзадорил его провокационным вопросом отец
Стефан. - Может быть, пуля прошла между ребер?
- Нет. - Зоннефорд отвел от собеседника взгляд, в котором все еще читалось
сомнение. - Таких ошибок я не допускаю. Пули находились именно там, где и должны были
бы находиться, столкнувшись с костью, пробив ее и застряв в мышцах. Однако я не обнаружил
поврежденных тканей между входным отверстием и застрявшими пулями. Но это невозможно!
Пули не могут прошить грудь человека, не оставив следа.
- Это прямо какое-то маленькое чудо.
- Отнюдь не маленькое, а чертовски большое чудо, как мне кажется.
- Если была повреждена только одна артерия и одна вена, мог ли Толк потерять столько
крови?
- Нет. Эти травмы не вызвали бы столь сильного кровотечения.
Хирург опустил глаза, в которых отец Вайцежик, однако, успел заметить затаенный страх.
Но чего он боялся? Если он думал, что стал свидетелем чуда, разве этому не следует
радоваться?
- Доктор, - продолжал отец Стефан, - я понимаю, что ученому, тем более врачу,
трудно признать, что он видел нечто необъяснимое с позиций современной науки, полученных
им знаний и вообще прямо противоречащее всем его воззрениям. Но я умоляю вас рассказать
мне все, что вы видели. Что вы от меня скрываете? Почему Уинтон Толк при столь
незначительных ранах потерял так много крови?
Зоннефорд откинулся на спинку кресла.
- В операционной, когда ему начали вливать кровь, я определил с помощью
рентгеновского аппарата местонахождение пуль и приготовился к их извлечению. В ходе
операции я обнаружил небольшое отверстие в главной брыжеечной артерии и еще одно - в
одной из межреберных вен. Уверенный в том, что повреждены и другие сосуды, которые я
обязательно обнаружу позже, я зажал оба задетых пулями сосуда и стал зашивать артерию,
кровоточившую сильнее вены. Потом...
- Что потом? - спросил отец Вайцежик с плохо скрытым нетерпением.
- Потом, зашив артерию, я собрался было штопать вену, но ранка уже затянулась.
- Затянулась, - повторил за ним священник, удовлетворенно и глубоко вздохнув: он так
и предполагал.
- Затянулась, - в свою очередь повторил хирург и наконец посмотрел отцу Стефану в
глаза. По его взгляду священник понял, что доктор Зоннефорд признал факт чуда. -
Поврежденная вена затянулась сама по себе, святой отец. И это видели мои ассистенты и все
сестры. Я снял зажимы, и кровь снова потекла по вене, и ни капли не просочилось сквозь
стенки. А позже, когда я извлек пули, мышечные ткани срослись на моих глазах.
- Может быть, вам показалось?
- В том-то и дело, что нет, - упрямо стоял на своем Зоннефорд. - Мышцы
действительно срослись у меня на глазах. Невероятно, но я все это наблюдал. Я не могу
доказать, святой отец, но я точно знаю, что пули разворотили Толку грудь и раздробили ребра.
От такого удара осколки кости не могли не порвать все внутри. Раны были ужасные,
смертельные, они не могли быть иными. Но, пока его везли в больницу, они зажили сами по
себе. А раздробленные кости срослись. Это, возможно, покажется вам весьма странным, но я
мог бы и не зашивать артерию, она тоже затянулась бы самостоятельно, как и вена, я в этом не
сомневаюсь.
- А что думают сестры и ассистенты?
- Самое забавное, что мы почти и не говорим об этом. Может быть, мы просто перестали
верить в чудеса в наш рациональный век.
- Если это так, то это очень печально, - покачал головой отец Вайцежик.
С затаенным страхом в серых водянистых глазах Зоннефорд спросил:
- Святой отец, если Бог есть, а я не уверен в этом, но если все-таки Он существует,
почему Он спас именно этого полицейского?
- Уинтон хороший человек, - ответил отец Вайцежик.
- Ну и что из того? Я видел, как умирали сотни хороших людей. Почему Он спас именно
этого человека, а не кого-то другого? Почему Он не спасает других хороших людей?
Отец Вайцежик передвинулся вместе с креслом поближе к хирургу.
- Вы были откровенны со мной, доктор, и я отплачу вам той же монетой. За всем
случившимся я чувствую конкретную силу. Она здесь, среди нас: это Дух Святой, вселившийся
в Брендана... человека... священника, который первым пришел на помощь Толку в кафетерии.
- Но вы вряд ли пришли бы к такому заключению, не имея...
- Доказательства имеются. Брендан связан с еще одним чудом, - сказал отец Стефан.
Не называя имени девочки, он поведал хирургу о ее чудесном выздоровлении.
Лицо Беннета Зоннефорда, однако, еще более помрачнело, когда он выслушал эту
историю, что несколько огорчило отца Вайцежика, и он сказал:
- Доктор, может быть, я чего-то не понимаю, но мне кажется, у вас есть все основания
радоваться. Вам выпала редкая удача, вы стали свидетелем настоящего чуда, творимого рукой
Господа. - Он протянул доктору Зоннефорду руку, и тот охотно пожал ее. - Так скажите мне,
Беннет, отчего вы приуныли?
Зоннефорд прокашлялся и сказал:
- Я родился и воспитывался как лютеранин, но вот уже двадцать пять лет я атеист. Но
отныне...
- Я понимаю, - произнес отец Стефан. И, чрезвычайно довольный, он приступил к
борьбе за душу Беннета Зоннефорда в его причудливо декорированном кабинете, даже не
подозревая, что еще до конца этого дня от его эйфории не останется и следа и что он испытает
горькое разочарование.
Рино, Невада
Зеб Ломак никогда не думал, что закончит жизнь самоубийством, да еще и на Рождество,
но к этой ночи его мучения стали настолько невыносимыми, что он мечтал лишь об одном:
скорее положить им конец. Он зарядил дробовик, положил его на грязный кухонный стол и
поклялся, что нажмет на курок, если не сможет до полуночи отделаться от этой проклятой
ерунды с Луной.
Его эксцентричное увлечение Луной началось позапрошлым летом, хотя сперва оно и
казалось довольно невинным. В конце августа того года он вышел с банкой пива на задний двор
своего маленького уютного домика и залюбовался вечерним небом. В середине сентября того
же года он купил мощный телескоп и пару книг по астрономии.
Неожиданный интерес к звездам озадачил Зебедию: за все пятьдесят прожитых лет его
ничто, кроме карт, особо не увлекало. Он искал удачи в Рино, Лейк-Тахо, Лас-Вегасе,
маленьких городах вроде Элко или Булхед-Сити, играя в покер с туристами и местными
заядлыми картежниками. Карты он не просто любил, он обожал их - сильнее, чем женщин,
выпивку и еду. Деньги не имели для него большого значения, Зеб получал удовольствие от
самой игры.
До тех пор, пока не купил телескоп и не спятил окончательно.
Первые два месяца он лишь просто любовался небом и почитывал книжки по астрономии;
потом купил еще несколько книг, но все равно это оставалось для него развлечением в
свободное от игры время. Но где-то перед прошлым Рождеством он охладел к звездам и не в
шутку увлекся только одной Луной, после чего с ним стали происходить необъяснимые вещи.
Новое хобби вскоре пленило его сильнее, чем карты, и ради него Зеб, случалось, даже
отказывался от запланированного посещения казино. К февралю он рассматривал поверхность
Луны каждую ночь, если небо не затягивали тучи. А к апрелю в его подборке книг о Луне
насчитывалось уже около пятисот наименований, стены же и потолок спальни были оклеены
цветными фотографиями Луны, вырезанными из журналов и газет. Он забросил карты и начал
жить на сбережения: невинное увлечение Луной превратилось в наваждение.
В сентябре его коллекция книг выросла до полутора тысяч томов и уже с трудом
помещалась в доме. Днем он либо читал о Луне, либо рассматривал ее изображения, сам не
понимая, что находил в ее изрытой кратерами поверхности, которую изучил даже лучше, чем
свои пять комнат. А по ночам он изучал спутницу Земли в телескоп, пока у него не начинало
рябить в глазах.
До того как пасть жертвой безумного увлечения, Зеб Ломак был здоровым, поджарым и
подвижным мужчиной. Но в последнее время он забросил гимнастику и стал есть все подряд:
пирожные, мороженое, всяческие бутерброды - у него не хватало времени, чтобы приготовить
настоящий обед. Дальше - больше. Луна уже не зачаровывала его, а вселяла беспокойство,
наполняя не столько изумлением, сколько страхом, поэтому он постоянно был возбужден, его
успокаивала лишь еда. Он обмяк, обрюзг, но сам не замечал происходящих с ним изменений.
В начале октября он думал о Луне постоянно, видел ее ночью во сне и повсюду натыкался
на ее изображение. Теперь его обуяла идея оклеить фотографиями Луны весь дом, и он
лихорадочно вырезал снимки из астрономических журналов, книг и газет, причем не только
цветные, но и черно-белые. Как-то во время одной из редких прогулок он увидел огромный
плакат со снимком лунной поверхности, сделанным астронавтами, и купил пятьдесят копий -
как раз хватило на потолок и стены гостиной. Зеб также приклеил плакаты липкой лентой на
окна, так что каждый дюйм комнаты, за исключением двери, был декорирован многократно
повторяющимся видом. Он вынес из гостиной мебель, превратив ее в планетарий с
неменяющейся экспозицией. Порой он ложился на пол и смотрел на окружающие его луны,
испытывая одновременно благоговейный трепет и пронзительный страх, природу которого
объяснить не мог.
Лежа вот так на полу в рождественскую ночь, окруженный со всех сторон изображением
Луны, он вдруг заметил на одной из фотографий сделанную фломастером надпись, которой
раньше не было. Поперек картинки было написано лишь одно слово: "Доминик". Он узнал свой
почерк, но не мог вспомнить, чтобы наносил это имя на Луну. Потом его взгляд упал на другой
плакат - на нем также имелась надпись, на этот раз другая: "Джинджер". Рядом он увидел еще
одно имя - "Фэй", и еще одно - "Эрни". Зеб вскочил на ноги и принялся ходить по комнате,
проверяя остальные плакаты, но ничего больше не обнаружил.
Мало того, что он не помнил, чтобы писал эти имена, он не мог припомнить никого из
своих знакомых, кого бы так звали. Правда, он имел дело с двумя Эрни, но ни с одним из них не
поддерживал отношений, и четко выписанные буквы этого имени на плакате были не меньшей
загадкой, чем появление трех других. Но чем дольше всматривался Зеб в эти ровным счетом
ничего не говорившие ему имена, тем острее ощущал беспокойство. У него возникло странное
чувство, что на самом-то деле он все-таки знал этих людей и что они сыграли в его жизни
чрезвычайно важную роль, более того, что его здоровье и жизнь самым тесным образом зависит
от того, вспомнит он их или нет.
В нем бродили смутные, полузабытые воспоминания о чем-то очень важном для него, они
распирали Зеба подобно тому, как разбухает воздушный шар, и тогда казалось: еще миг, и он
все вспомнит - и этих четверых, чьи имена загадочным образом появились на Рождество на
стенах, и причину его основанного на страхе увлечения Луной. Но вместе с пробуждающимися
воспоминаниями в нем нарастал и панический ужас, заставлявший его покрываться потом и
приводивший в дрожь.
Он отвернулся от плакатов, пронзенный страхом перед просветлением памяти, и побрел
на кухню, испытывая настоятельную потребность заморить нервный озноб пищей. К его
удивлению, полки холодильника оказались пусты, точнее, заполнены лишь грязными мисками
и пустыми пластиковыми упаковками из-под продуктов, двумя пустыми молочными пакетами
и перепачканной вытекшим и засохшим желтком коробкой из-под яиц. В морозилке, кроме
мороза, тоже ничего не было.
Когда же он в последний раз наведывался в супермаркет? Неделю назад? Месяц?
Увлечение Луной лишило понятие времени какого-либо значения. А когда он в последний раз
ел? Ведь вроде была банка колбасного фарша, но когда же он ее прикончил? Сегодня утром,
вчера или позавчера? Вспомнить это Зебу не удалось.
Потрясенный таким поворотом событий, Зебедия Ломак впервые за последние недели
взглянул вокруг себя и от отчаяния застонал. Впервые он увидел - и осознал - весь кошмар
своего существования, ранее затушеванный его всепоглощающей страстью к Луне. Пол был
почти сплошь покрыт липкими пустыми банками из-под фруктовых соков, пакетами из-под
молока и картофельной соломки, смятыми конфетными упаковками и полчищами тараканов -
они ползали и бегали между пакетами и банками, лезли на стены, копошились на полках и
настороженно шевелили усами в раковине.
- Боже, - прохрипел Зеб, - что происходит? Во что я превратился? Что со мной
стряслось?
Он провел ладонью по лицу и вздрогнул от удивления, обнаружив бороду. Он всегда был
гладко выбрит, и ему казалось, что и сегодня утром он брился. Жесткие курчавые волосы на
лице так напугали его, что он кинулся в ванную, чтобы взглянуть в зеркало. Он увидел
незнакомца: сальные спутанные лохмы, бледное болезненное лицо, крошки хлеба в грязной
бороде, дикий взгляд. От собственной вони у него вдруг перехватило горло: он явно не мылся
уже несколько недель.
Он заболел и нуждался в помощи. Он запутался в жизни. Нужно срочно кому-то
позвонить и попросить ему помочь.
Но звонить он не пошел, испугавшись, что его упекут навеки в сумасшедший дом, как
упекли его папашу, когда Зебу было всего восемь лет: допившись до чертиков, он понес
несусветицу о каких-то ползучих гадах, вылезающих из стен, и врачи увезли его в больницу.
Папаша Зеба так и провел в желтом доме остаток своих дней. После этого Зеб стал опасаться за
собственное здоровье и теперь, глядя в зеркало, решил, что сперва нужно привести себя в
божеский вид и убраться в доме, иначе его запрут в больничной палате и выкинут ключ.
Вытерпеть собственное отражение, пока он побреется, Зеб не мог и поэтому решил начать
с уборки. Стараясь не смотреть на луны, притягивающие его подобно настоящей Луне с ее
приливно-отливным магнетизмом, он стремительно прошел в спальню, открыл гардероб,
порылся в нем и извлек из-за пиджаков свой "ремингтон" 12-го калибра и коробку с патронами.
Не поднимая головы, он вернулся на кухню, зарядил ружье и положил его на заваленный
мусором кухонный стол. Потом вслух приказал себе:
- Выброси все дурацкие книжки о Луне, сорви со стен плакаты, вымой кухню, побрейся
и прими душ. После этого ты, может быть, сообразишь, что с тобой творится. А пока ты всего
этого не сделаешь, нечего и думать о том, чтобы обратиться к кому-то за помощью.
Весь этот монолог был произнесен при лежащем на столе охотничьем ружье. Хорошо, что
он стряхнул с себя дурман лунофобии и проголодался, но если этот кошмар снова затянет его,
то еще неизвестно, опомнится ли он во второй раз. А поэтому, если он не найдет в себе силы
противиться чарам лун на стенах своего дома, лучше недолго думая взять ружье со стола,
вставить ствол в рот и спустить курок.
Лучше умереть, чем жить так дальше.
Лучше умереть, чем жить взаперти в дурдоме, как его покойный отец.
Вернувшись в комнаты, Зеб начал собирать книги, не поднимая глаз от пола. У некоторых
из книг когда-то были яркие обложки с фотографиями Луны, но он вырезал картинки. Набрав
стопку книг, Зеб вышел с ней во двор, запорошенный снегом, и ссыпал книги в бетонную яму
для сжигания мусора. Дрожа от холода, он бегом вернулся в дом за новой стопкой, стараясь при
этом не глядеть на небо, чтобы не видеть зависшее в черноте светило.
Его неудержимо тянуло вернуться во двор с телескопом и продолжить изучение Луны,
бороться с этим желанием ему было так же трудно, как наркоману с тягой к очередному уколу
героина, но Зеб держался.
Одновременно в нем нарастали воспоминания, связанные с четырьмя забытыми им
людьми: Домиником, Джинджер, Фэй и Эрни. У него было чувство, что он найдет разгадку
своего увлечения Луной, лишь только вспомнив, что же это за люди. Он сосредоточился на их
именах, чтобы забыть на время о Луне, и, похоже, ему это удалось, поскольку он перетаскал в
яму почти три сотни книг.
Но едва Зеб чиркнул спичкой и наклонился, чтобы поджечь их, как обнаружил, что яма
пуста. Ошеломленный, он в ужасе уставился на нее, потом бросил коробок и бегом вернулся в
дом. Распахнув дверь кухни, он вбежал в нее и замер, увидев то, чего больше всего боялся:
стопки мокрых книг лежали на полу, перепачканные золой. Значит, он сначала отнес их в яму, а
потом, уже не помня себя, под воздействием Луны перетаскал обратно в дом.
Зеб заплакал, но стиснул зубы и вновь начал таскать книги в яму с упорством грешника,
расплач
...Закладка в соц.сетях
