Жанр: Триллер
Незнакомцы
...арси, потому что она
напоминает ему о его обязанностях! - едва сдерживаясь, сказала Жоржа.
- Но что, если...
- Мама, хватит, черт побери! - вырвалось у Жоржи.
И хотя Жоржа не повысила голос, эффект, произведенный на мать последним
восклицанием, был поразительным: она обиделась и отвернулась, сделав вид, что ее интересует
содержимое холодильника.
- Я смотрю, ты приготовила клецки?
- Да уж не в магазине купила, - дрожащим голосом сказала Жоржа, подумав, что это
успокоит мать, но в следующий же момент сообразила, что ее слова могут быть расценены как
шпилька отцу, и прикусила губу, чтобы не разреветься.
- Так у тебя еще и картошка? - по-прежнему глядя в холодильник, напряженным тоном
отметила Мэри. - А это что? О, и капусту ты нашинковала для салата. Я думала, тебе
потребуется помощь, а ты, оказывается, сама обо всем позаботилась.
Она закрыла дверцу холодильника и оглянулась по сторонам, ища себе какое-нибудь
занятие. На глазах у нее блестели слезы.
Жоржа вскочила из-за кухонного столика и обняла мать. Мэри прижала ее к себе, и они
замерли, обнявшись, поняв одна другую без слов.
- Я сама не пойму, почему я такая, - пробормотала виновато Мэри. - Вся в мать, она
тоже так со мной себя вела. Я поклялась, что никогда не буду такой по отношению к тебе.
- Я люблю тебя такой, какая ты есть, - сказала Жоржа.
- Может быть, это потому, что ты у меня единственная. Будь у меня возможность
завести еще парочку детей, я не была бы такой строгой с тобой.
- Да я и сама виновата, мама. Я стала такой вспыльчивой в последнее время.
- А как же тебе не стать такой? - крепче прижала ее к себе Мэри. - Эта гнида у тебя
всю кровь высосала, тебе приходится одной содержать себя и дочь да еще ходить на занятия...
Ты имеешь полно право стать вспыльчивой. Мы так гордимся тобой, Жоржа. Ты такая
мужественная.
Из гостиной раздался истерический визг Марси.
"Что там еще стряслось?" - подумала Жоржа.
Вбегая в гостиную, она увидела, что ее папочка пытается убедить внучку поиграть с
куклой.
- Вот гляди, - вертя куклу, говорил Пит. - Повернешь ее вот так - она плачет. А в
этом положении она смеется.
- Я не хочу играть с немой куклой, - надулась Марси. - Давай лучше я сделаю тебе
еще укол! - сказала она, размахивая почти взаправдашним пластиковым шприцем из набора
"Маленький доктор".
- Но сладенькая моя, - упрашивал ее Пит, - ты ведь уже сделала мне двадцать уколов!
- Мне нужно практиковаться, - настаивала Марси. - Я никогда не смогу лечить себя
сама, если не начну практиковаться уже теперь.
Пит выразительно посмотрел на Жоржу.
- Да что, скажите мне наконец, она нашла в этом наборе? - спросила Мэри.
- Хотела бы я знать, - вздохнула Жоржа.
Марси наморщила лобик и воткнула резиновый наконечник иглы в руку дедушки. Над
бровями у нее выступил пот.
- Хотела бы я знать... - озабоченно повторила Жоржа.
Бостон, Массачусетс
Это было самое ужасное Рождество в жизни Джинджер Вайс.
Хотя ее отец и был евреем, он всегда отмечал вместе со всеми Рождество, потому что ему
нравился дух гармонии и доброй воли, наполняющий этот праздник, и, когда отца не стало,
Джинджер продолжала относиться к 25 декабря как к особому, радостному дню. И раньше
Рождество никогда не угнетало ее.
Джордж и Рита сделали все, чтобы Джинджер тоже было хорошо в этот праздник, но она
тем не менее не могла побороть в себе ощущение, что она на нем посторонняя. Трое сыновей
Ханнаби привезли в "Страж Залива" на несколько дней свои семейства, и огромный особняк
наполнился серебристыми детскими голосами и звонким смехом. Все усиленно старались
вовлечь Джинджер в традиционные семейные обряды и развлечения.
Рано утром она вместе с другими взрослыми присутствовала при штурме оравой детей
горы подарков и, как и другие взрослые, ползала с ними по полу, помогая собрать игрушки. На
какое-то время ее тревога улеглась, и совершенно естественным образом она стала как бы
членом семьи Ханнаби.
Тем не менее за завтраком - изысканным, с большим выбором разнообразных закусок,
как бы намекающим на предстоящее вечером экстравагантное пиршество, - Джинджер вновь
почувствовала себя не в своей тарелке. Великолепный вид на залив успокаивал ее, но не мог
остановить начавшееся скольжение по витку спирали депрессии, и оставалось только
надеяться: завтра непременно позвонит Пабло Джексон и скажет, что проштудировал
материалы по проблеме блокировки памяти и готов вновь подвергнуть ее гипнозу.
Вопреки ее ожиданиям, Джордж и Рита не были сильно огорчены визитом Джинджер к
Пабло, они лишь пожурили ее за то, что она отправилась к нему одна, без спутника, который
мог бы подстраховать ее в случае внезапного приступа панического страха, и взяли с нее слово
в следующий раз быть осмотрительнее и позволить Рите или кому-то из слуг сопровождать ее.
Само же необычное лечение не вызвало у них нареканий.
Успокаивающие возможности вида на залив были не безграничны. Она отвернулась от
окна и подошла к кровати: здесь на ночном столике ее ожидал сюрприз - две книги. Одна из
них оказалась фантастическим романом Тима Пауэрса, произведения которого она читала
раньше, а вторая называлась "Сумерки в Вавилоне". Откуда они появились, у Джинджер не
было ни малейшего представления.
В комнате были и другие книги, взятые ею внизу в библиотеке и прочитанные за две
минувшие недели, свободные от прочих занятий, но эти две она видела впервые. У Риты был
приятель, пишущий литературные обозрения для "Бостон глоб", который иногда присылал ей
интересные книги еще до того, как они появлялись в магазинах. Очевидно, эти две книги были
получены вчера или позавчера, и Рита, зная, что Джинджер неравнодушна к беллетристике,
принесла их сюда. Судя по аннотации, в новом романе Тима Пауэрса описывались забавные
приключения путешествующих во времени троллей, ведущих во время Американской
революции секретную войну против британских домовых. Такие книги обожал Иаков.
Джинджер с улыбкой отложила книгу Пауэрса в сторонку, решив насладиться ею позже, и
принялась изучать "Сумерки в Вавилоне". Имя автора - Доминик Корвейсис - ей ничего не
говорило, но аннотация заинтриговала ее, а прочитав лишь одну страницу, она была потрясена.
Но, прежде чем продолжить чтение, она уселась в одном из удобных кресел и лишь после этого
бросила взгляд на фотографию автора на обложке.
У нее перехватило дыхание, ей стало жутко.
Сперва она подумала, что вновь впадает в истерику и сейчас куда-то помчится. Она
попыталась отложить книгу, встать, но не смогла. Сделав несколько глубоких вздохов,
Джинджер закрыла глаза и подождала, пока сердце угомонится. Когда она снова взглянула на
фотографию, та все еще внушала ей беспокойство, но уже не столь сильное, как минуту назад.
Где-то она видела этого человека, встречалась с ним, и при далеко не лучших обстоятельствах,
но вот где и когда - не могла вспомнить. Из его биографии, напечатанной на обложке,
следовало, что раньше он жил в Портленде, штат Орегон, а в настоящее время проживает в
Лагуна-Бич, штат Калифорния. Поскольку ни в одном из этих городов ей бывать не доводилось,
то Джинджер даже в голову не приходило, где могли перекреститься их жизненные дорожки.
Тридцатипятилетний Доминик Корвейсис, мужчина с выразительной внешностью, чем-то
напоминающий артиста Энтони Перкинса в молодые годы, наверняка должен был бы хорошо
запомниться ей, поэтому необъяснимый провал в памяти казался Джинджер вдвойне странным.
Странной была и ее первая реакция на фотографию писателя, и, если бы не
выработавшаяся за последние два месяца привычка не сбрасывать со счетов ни одно
неординарное происшествие или обстоятельство, Джинджер, возможно, и не стала бы долго
ломать голову размышлениями над очередным капризом своей памяти. Но теперь все было
иначе. Она уставилась на фотографию, надеясь расшевелить дремлющую память, но, кроме
смутного предчувствия, что "Сумеркам в Вавилоне" предназначено в корне изменить ее жизнь,
никаких других эмоций или ассоциаций у нее не возникло, поэтому она открыла книгу и начала
читать.
Чикаго, Иллинойс
Из университетской больницы отец Стефан Вайцежик поехал через весь город в
лабораторию при отделе научных исследований чикагского управления полиции. Несмотря на
Рождество, городские службы все еще убирали с улиц снег после ночного снегопада.
В полицейской лаборатории дежурили двое сотрудников. В помещении было душно и
пыльно, как в какой-нибудь египетской гробнице, погребенной в толще песка: ничего другого
от этого старого правительственного здания ожидать и не приходилось. Звук шагов гулко
разносился по длинным коридорам с высокими потолками и кафельным полом.
Обычно лаборатория не делилась информацией с посторонними, но половина
полицейских в Чикаго исповедовала католическую веру, из чего следовало, что отец Вайцежик
мог рассчитывать не только на нескольких своих хороших знакомых, которые, собственно, и
помогли ему проникнуть в эту лабораторию.
Его встретил доктор Мерфи Эймс, полноватый человек с абсолютно лысой головой и
моржовыми усами. Они заранее договорились о встрече (отец Стефан предупредил о своем
визите по телефону из больницы), и у Мерфи было время подготовиться. Они уселись за
длинным столом напротив затемненного окна, и Эймс раскрыл лежащую перед ним папку.
- Должен сказать вам, святой отец, что я никогда не пошел бы на обнародование
материалов уголовного дела, будь хоть малейшая вероятность рассмотрения его в суде. Но,
поскольку оба преступника убиты и судить некого, я решил удовлетворить просьбу
ходатайствующих за вас коллег.
- Я высоко ценю это, доктор Эймс, поверьте. Я чрезвычайно признателен вам за то, что
вы смогли уделить мне время и внимание.
На лице Мерфи Эймса читалось недоумение.
- Однако, признаться, я не совсем понимаю, что вас заинтересовало в этом деле.
- Откровенно говоря, я тоже, - произнес отец Стефан несколько загадочно.
Он не посвятил в свои намерения высших чинов, которые помогли ему попасть в
секретное учреждение, и не собирался раскрывать карты перед Эймсом, хотя бы для того,
чтобы его не посчитали маразматиком.
- Итак, - начал Эймс, несколько задетый недоверием, - вы интересовались пулями. -
Он открыл плотный конверт из темной бумаги, в каких обычно хранят или отправляют
секретные материалы, и высыпал его содержимое себе на ладонь: это были два кусочка
свинца. - Хирург извлек их из тела Уинтона Толка. Вы сказали, что они вас очень
интересуют...
- Именно так, - подтвердил отец Стефан, рассматривая смятые в лепешку пули. - Я
полагаю, вы взвесили их, ведь это, должно быть, обычная процедура. И вес их совпадает с
весом стандартных пуль тридцать восьмого калибра?
- Если вы интересуетесь, не расщепились ли они от удара, то я отвечу - нет. Они
деформировались в результате соприкосновения с костью, так что, в общем-то, могли бы и
расщепиться, но этого не произошло.
- Дело в том, - глядя на пули, пояснил отец Вайцежик, - что я имел в виду другое: я
хотел бы знать, соответствуют ли они вообще пулям этого калибра? Не была ли допущена
какая-то ошибка при сборке патрона, не фабричный ли это брак? Или они как раз нужного
размера и веса?
- О, они соответствуют стандарту, вне сомнений.
- И следовательно, способны нанести больший урон. Значительно больший, -
задумчиво произнес отец Вайцежик. - А какой марки револьвер?
- Короткоствольный "смит-вессон" тридцать восьмого калибра, модель
"чифс-спешиал", - сказал Эймс, извлекая из другого конверта револьвер, из которого стреляли
в Толка.
- Вы производили из него контрольные выстрелы?
- Безусловно, это предусмотрено инструкцией.
- И никаких отклонений не обнаружили? Никаких аномалий, в результате которых,
например, пуля может вылетать из ствола с меньшей, чем требуется, скоростью?
- Интересный вопрос, святой отец. И ответ на него - нет. Это отменный револьвер, он
соответствует всем высоким стандартам фирмы "Смит и Вессон".
- А как насчет гильз? Возможно ли, что в патроне оказалось меньше пороха, чем
обычно?
Собеседник отца Вайцежика прищурился.
- Сдается мне, что вы пытаетесь выяснить, почему эти две пули не разнесли в куски
грудь Уинтона Толка. Верно?
Священник кивнул, сохранив на лице непроницаемую маску, и задал следующий вопрос:
- В барабане остались неиспользованные патроны?
- Да, два. Плюс запасные патроны в кармане куртки одного из стрелявших - около
дюжины.
- Вы не вскрывали неиспользованные патроны, чтобы установить, насколько они
соответствуют стандарту?
- Не вижу для этого причин, - пожал плечами Эймс.
- А вы не могли бы сделать это прямо сейчас?
- Мог бы, конечно. Но какая в этом необходимость? Скажите, святой отец, для чего
вообще все это нужно?
- Я понимаю, что это несправедливо и мне следовало бы отплатить вам за вашу
любезность хотя бы разъяснениями, - с тяжелым вздохом отвечал отец Вайцежик, - но увы!
Я не могу пока этого сделать. Священники, подобно врачам и адвокатам, обязаны соблюдать
конфиденциальность, беречь тайну. Но обещаю, вы будете первым, кому я раскрою ее, если
когда-нибудь буду волен это сделать.
Эймс пристально взглянул на него, и отец Стефан не отвел глаз. Наконец эксперт
распечатал еще один конверт: внутри его находились неиспользованные патроны от револьвера
убитого налетчика.
- Подождите здесь, - сказал Эймс и вышел.
Спустя двадцать минут он вернулся с белой эмалированной кюветой, в которой лежали
разобранные патроны 38-го калибра. Пользуясь карандашом как указкой, он дал подробные
объяснения:
- Все очень просто: вот гильза, вот пуля, вот капсюль. Между ними камера сгорания, или
пороховое отделение, где находится нитроцеллюлоза, горючее вещество - вот оно, серенькое,
видите? Я его взвесил, все в норме. На всякий случай я разобрал еще один патрон, с ним тоже
все в порядке. Патроны фирмы "Ремингтон" не подводят. Просто Уинтону Толку очень
повезло. Он родился в рубашке, святой отец.
Нью-Йорк
Джек Твист провел Рождество в палате санатория с Дженни. В праздник ему рядом с ней
было особенно тоскливо. Но оставить жену одну и уйти он не мог, потому что знал - ему
будет еще хуже.
Хотя Дженни и провела на больничной койке большую часть их семейной жизни, Джек
по-прежнему любил ее. Уже почти восемь лет она не могла ни улыбнуться ему, ни поцеловать,
ни назвать по имени, но в его сердце ничего не изменилось, просто время остановилось. Она
все еще оставалась для него прекрасной Дженни Мэй Александер, юной и очаровательной
невестой.
В той безымянной Центральноамериканской тюрьме он жил мыслью о том, что Дженни
ждет его дома, скучает по нему, волнуется и молится за него каждый вечер. Мечта об их
будущей встрече после долгой разлуки помогала ему переносить пытки и голод, сохранить
рассудок.
Из всех четверых десантников, попавших в плен, лишь Джек и его друг Оскар Вестон
выжили и вернулись домой, хотя их побег был просто чудом. Почти год они ждали, что их
выручат, не сомневаясь в том, что их страна не забудет своих сыновей. Случалось, они спорили,
как именно их освободят - с помощью коммандос или же прибегнув к переговорам по
дипломатическим каналам. Спустя одиннадцать месяцев они все еще верили, что
соотечественники вызволят их, но потом терпение друзей лопнуло. Они сильно похудели и
ослабели, их мучили какие-то неизвестные тропические болезни. Ждать дальше манны
небесной становилось опасно.
Бежать они могли только во время одного из регулярных посещений Народного центра
правосудия - чистого светлого учреждения, образцовой тюрьмы, созданной в столице страны
специально для того, чтобы убедить иностранных журналистов в гуманности нового режима.
Джека и Оскара возили туда каждый месяц. Там они мылись в душе, подвергались
санобработке, переодевались в чистую одежду, после чего им надевали на руки наручники и,
усадив перед видеокамерами, задавали вопросы. Джек и Оскар обычно сдабривали ответы
махровой похабщиной или же прикидывались идиотами, но это не имело ровным счетом
никакого значения, потому что цензоры редактировали запись, а на стертые куски накладывали
голоса опытных лингвистов, говоривших по-английски без акцента.
Когда пропагандистский фильм был отснят, их стали показывать зарубежным
журналистам, но лишь на экране телевизора. Журналисты находились в другом помещении и не
могли видеть, что отвечает за них сотрудник контрразведки, остающийся за кадром.
В начале одиннадцатого месяца заключения Джек и Оскар начали разрабатывать план
побега. Они надеялись осуществить его во время ближайшей поездки в Центр правосудия,
охраняемый, как им казалось, менее тщательно, чем тюрьма.
Физически они были слабы, а их единственным оружием являлись заточки из крысиных
костей - с их помощью узники надеялись одолеть вооруженную до зубов охрану.
Как ни странно, но их затея удалась. Внутри здания Центра правосудия узников "пас"
всего один охранник, сопровождавший их в душевую, которая находилась на втором этаже.
Охранник держал свой револьвер в кобуре, вероятно, полагая, что из тюрьмы, находящейся в
другой большой тюрьме, которой, по сути, и была столица, бежать бессмысленно, а может
быть, потому, что считал Джека и Оскара морально раздавленными, слабыми, безоружными.
Он даже не успел удивиться, когда они набросились на него и закололи спрятанными под
одеждой костяными заточками: после двух ударов в шею и одного в правый глаз он затих
навеки, не издав ни звука.
Забрав у охранника револьвер и патроны, узники побежали по коридорам, рискуя быть
замеченными и схваченными. Но так как это была не тюрьма в полном смысле этого слова, а
пропагандистский центр "перевоспитания", им удалось спуститься до черной лестницы в
подвал, откуда, пройдя через несколько складских помещений, они выбрались через окно на
разгрузочную площадку.
Семь или восемь больших ящиков только что выгрузили из доставившего их грузовика,
водитель которого что-то доказывал диспетчеру. Больше поблизости никого не было видно, и,
как только эти двое направились к застекленной конторе, Джек и Оскар сперва перебежали к
ящикам, а потом забрались в кузов машины. Спустя минуту водитель вернулся, проклиная
тупоголового диспетчера, хлопнул дверцей и укатил в город до того, как завыла сирена.
Минут через десять, отъехав довольно далеко от Центра правосудия, грузовик
остановился. Водитель открыл задние двери фургона, взял какую-то коробку, не заметив
притаившихся за ящиками беглецов, и понес ее в здание. Друзья не стали дожидаться, пока он
вернется.
Пробежав несколько кварталов, они очутились среди грязных обветшалых лачуг,
обитатели которых не испытывали верноподданнических чувств ни к прежним, ни к нынешним
тиранам, а потому рады были спрятать от них двух сбежавших из тюрьмы янки. Дождавшись
ночи, Джек и Оскар поблагодарили хозяев за приют и скромные съестные припасы в дорогу и
стали пробираться в пригород. Достигнув фермерских полей, они проникли в амбар и стащили
там острый серп, сушеных яблок, кожаный фартук кузнеца и несколько мешков, чтобы
подвязать ими свои гнилые тюремные ботинки. Вдобавок они увели лошадь. На рассвете
беглецы добрались до настоящих джунглей, отпустили лошадь и пошли дальше уже пешком.
Изможденные, полуголодные, вооруженные лишь серпом и револьвером, взятым у
убитого охранника, без компаса, ориентируясь по солнцу и звездам, они шли на север через
тропический лес к границе. До нее было восемьдесят миль. Только мысль о Дженни спасла
тогда Джека: все семь дней и ночей этого кошмарного путешествия, пока они не вышли на
дружественную территорию, он мечтал о встрече с ней, видел ее во сне, стремился к ней.
Вырвавшись на свободу, он думал, что худшее позади. Но он ошибался.
И теперь, сидя возле постели жены и слушая рождественские мелодии, Джек Твист вдруг
остро ощутил печаль: ему вспомнилось Рождество, которое он встречал в тюрьме. Тогда его
согревала мысль о Дженни, но он еще не знал, что она уже в коме и навсегда потеряна для него.
Веселые праздники.
Чикаго, Иллинойс
Шагая по коридорам и залам детской больницы Святого Иосифа, отец Стефан Вайцежик
все более веселел и ободрялся духом, хотя и до прибытия сюда уже был в приподнятом
настроении.
Больница гудела оживленными голосами посетителей, из динамиков внутренней
радиосети неслись рождественские песни. Мамы, папы, братья, сестры, бабушки и дедушки, а
также другие родственники и друзья пришли поздравить детей с подарками, угощениями и
наилучшими пожеланиями, и поэтому в этом обычно мрачном учреждении сейчас звучало
смеха и радостных возгласов больше, чем можно было услышать за месяц. Даже самые
тяжелые больные широко улыбались, забыв на время о своих страданиях.
Но нигде в больнице не было так оживленно и весело, как возле кровати десятилетней
Эммилин Халбург. Когда отец Вайцежик представился, его тепло приветствовали родители
Эмми, две ее сестры, дедушка и бабушка, тетя и дядя, приняв его за одного из больничных
капелланов.
По рассказам Брендана Кронина, с которым Стефан виделся накануне, он ожидал увидеть
маленькую девочку, потихоньку идущую на поправку. Но он не был готов увидеть Эмми
сияющей. Всего две недели назад она умирала, парализованная. А сейчас ее глаза светились
счастьем, на щеках появился румянец, боли в совсем еще недавно опухших суставах прошли.
Она выглядела не выздоравливающей, аздоровой.
Но, что самое поразительное, Эмми не лежала на кровати, а ходила по ней, держась за
поручни, к полнейшему восторгу и восхищению родственников. Из палаты даже убрали ее
коляску.
- Ну, - сказал отец Стефан, - мне пора, Эмми. Я ведь зашел, чтобы передать тебе
поздравления от твоего друга Брендана Кронина.
- От Толстяка! - радостно воскликнула она. - Он прелесть, правда? Это ужасно, что он
здесь больше не работает, мы все по нему скучаем.
- Я не знакома с этим Толстяком, - заметила мама Эмми, - но дети его обожают, он
для них был полезнее любого лекарства.
- Он работал здесь всего неделю, - сказала Эмми. - Но он ведь еще вернется, это
точно. Он и теперь иногда заходит меня проведать. Я ждала его сегодня, чтобы поцеловать.
- Он хотел забежать, но потом решил побыть на Рождество с родителями.
- Это замечательно! Ведь для чего же тогда этот праздник, верно, святой отец? Все
должны быть вместе с родными, вместе веселиться, любить друг друга.
- Да, Эмми, - подтвердил отец Стефан Вайцежик, думая о том, что лучше не сказал бы
ни один философ или теолог. - Для этого мы и празднуем Рождество.
Если бы он был в палате один, он спросил бы девочку о событиях 11 декабря. В тот день
Брендан расчесывал волосы Эмми, сидевшей в коляске вот перед этим самым окном. Отцу
Стефану хотелось узнать, не испытала ли она каких-либо необычных ощущений, когда Брендан
прикасался к ней. Но вокруг было слишком много взрослых, и они наверняка стали бы задавать
вопросы. А отец Стефан пока еще не был готов раскрыть причину своего любопытства.
Лас-Вегас, Невада
Между тем события в доме Жоржи Монтанеллы развивались в этот праздничный день
весьма стремительно и драматично. Мэри и Пит перестали донимать дочь неуместными
советами и упрекать, обуздав порывы благонамеренности и переключившись на внучку.
Рождественский обед начался без десяти час, всего на двадцать минут позже положенного
времени, и был изысканным. К этому моменту Марси успела вволю наиграться с дедушкой и
бабушкой и забыть о наборе "Маленький доктор". Теперь все ее внимание было отдано
роскошному столу, и она ела каждое блюдо не спеша, смакуя, как и взрослые. Это был
неторопливый семейный праздничный обед с непринужденной болтовней и смехом, с
наряженной елкой, весело подмигивающей огоньками лампочек. Все шло великолепно, пока во
время десерта дедушке не захотелось пошутить.
- И куда только у такой малютки помещается столько еды? - спросил он Марси. - Ты
одна съела больше, чем мы втроем.
- Ну дедушка!
- Нет, в самом деле, ведь ты просто метешь все со стола! Еще немного, и ты лопнешь!
Тебя просто разнесет на куски!
Марси демонстративно взяла еще кусок тыквенного пирога и широко раскрыла рот,
намереваясь съесть и его.
- Нет, только не это! - словно бы спасаясь от неминуемого взрыва, прикрыл лицо
руками Пит:
Марси запихнула кусочек в рот, прожевала и проглотила.
- Видишь? И не лопнула.
- После следующего куска ты точно лопнешь, - сказал Пит. - На один кусок я ошибся.
Ты взорвешься, и нам придется везти тебя в больницу, чтобы там тебя привели в порядок.
- Никакой больницы, - нахмурилась Марси.
- Придется, - стоял на своем Пит, - тебя раздует, и нам не останется ничего другого,
как отвезти тебя туда.
- Никакой больницы, - твердо повторила девочка.
Жоржа поняла, что тон голоса Марси изменился, что она уже не участвует в игре, а самым
настоящим образом напугана. И не опасностью взорваться от лишнего куска пирога, а самой
мыслью о больнице. Бедняжка так разволновалась при одном лишь упоминании о ней, что
побледнела.
- Только не в больницу, - затравленно озираясь по сторонам, еще раз повторила она.
- Нет, мы отвезем тебя туда, - веселился Пит, не замечая перемены в настроении
внучки.
- Папа, мне кажется, нам... - попыталась отвлечь его Жоржа.
- Ну конечно, конечно, нам нелегко будет это сделать, - не унимался Пит, войдя в
роль, - ведь тебя раздует до невероятных размеров. Но мы наймем грузовик!
- Я ни за что на свете не поеду в больницу! - затрясла головой Марси. - Я не дам
врачам трогать меня!
- Доченька, - сказала Жоржа, - дедушка только пошутил. На самом деле он...
- Эти доктора сделают мне больно, как они один раз уже сделали, - не слыша ее,
срывающимся голосом проговорила Марси. - Я не позволю им делать мне больно.
- Когда это она была в больнице? - удивилась Мэри.
- Она и не была там, - ответила Жоржа. - Я не знаю, почему она...
- Нет, я была, была! - закричала Марси. - Они меня привязали к кровати и втыкали в
меня разные иголки, и мне было очень страшно, и я не дам им ко мне прикоснуться!
Вспомнив о внезапном припадке, случившемся с дочерью у Кары Персаньян накануне,
Жоржа решила
...Закладка в соц.сетях
