Жанр: Триллер
Лицо в зеркале
...ся сопротивляться скольжению,
нажал ни педаль тормоза, вместо того чтобы повернуть руль в том же направлении, а уж потом
выровнять машину. С заблокированными коле сами "Крайслер" закрутило.
Левая часть переднего бампера врезалась в Этана. Его бросило на борт "Экспедишн",
головой он разбил боковое стекло.
Уже не помнил, как его отбросило от внедорожника и распластало на мостовой. Тут он
пришел в себя, лежа на черном мокром асфальте, в запахе выхлопных газов, со вкусом крови на
губах.
Он услышал, как засвистели тормоза, но не "Крайслера". Пневматические тормоза.
Громко и пронзительно.
Что-то огромное нависло над ним, (грузовик), нависло и тут же накатилось, ноги
придавило тяжелым, кости захрустели, как ломающиеся сухие ветки.
Глава 24
Трупы лежали на открытых трехэтажных полках, совсем как пассажиры в купе спального
вагона, их путешествие со смертного одра в могилу прервалось этой незапланированной
остановкой.
Включив свет, Корки Лапута осторожно закрыл за собой дверь.
- Добрый вечер, дамы и господа, - поздоровался он с трупами.
Их общество совершенно его не тяготило.
- Следующая остановка этой линии - Ад, с удобными кроватями из гвоздей, с горячими
и холодными тараканами и бесплатным континентальным завтраком из расплавленной серы.
Слева лежали восемь тел, одна полка пустовала. Справа - семь и, соответственно,
пустовали две полки. Пять тел и одна пустая полка занимали противоположную стену.
Двадцать трупов, и свободные места еще для четырех.
Эти спящие, которые не могли увидеть никаких снов, лежали не на матрацах, а на
стальных решетках. Решетки проектировались для установки в вентиляционных системах.
Холодильная камера обеспечивала температурный диапазон 5-8 градусов выше нуля.
Так что воздух, который выдыхал Корки, выходил из его ноздрей двумя струйками белого пара.
Сложная вентиляционная система обеспечивала в комнате постоянную циркуляцию
воздуха, вытягивая застоявшийся через отводящие каналы, решетки которых находились у
самого пола, и подавая свежий через отверстия в потолке.
И хотя запах не соответствовал романтическому обеду при свечах, он оставался вполне
терпимым. Не приходилось особо уговаривать себя, он отличался от запаха пота, грязных
носков и плесени, свойственного многим раздевалкам в средней школе.
Трупы лежали не в мешках. Низкая температура и строго контролируемая влажность
замедляли процессы разложения практически до нуля, но они, конечно, шли, пусть и с очень
маленькой скоростью. В виниловом мешке выделяющиеся газы могли накапливаться, создавать
парниковый эффект и снижать эффект охлаждения.
Вместо виниловых коконов тела запаковали в свободные белые саваны. Если бы не холод
и не запах, они вполне могли сойти за посетителей дорогого оздоровительного центра,
решивших прилечь в сауне.
При жизни редко кто из них мог побаловать себя такой радостью. Если кому-то, уж
непонятно как, и удалось бы проникнуть в оздоровительный центр, охра-
ни гут же выставила бы его за порог, предупредив, что в следующий раз придется долго
поправлять здоровье coвсем в другом месте.
На полках лежали неудачники. Все они умерли одинокими и никому не нужными.
По закону умершие насильственной смертью обязательно подвергались вскрытию. Как и
те, кто стал жертвой несчастного случая, вроде бы покончил с собой, умер от не установленной
заранее болезни и по непонятным, а потому подозрительным, причинам.
В любом большом городе, особенно таком плохо управляемом, как современный
Лос-Анджелес, тела чисто поступали в морг в большем количестве, чем их могла обработать
служба судебно-медицинского эксперта, сотрудники которой вкалывали не разгибаясь.
Приоритет отдавался жертвам насилия, возможным жертвам медицинских ошибок и
покойникам, родственники которых требовали выдать им останки усопшею для захоронения.
Бездомные бродяги, личность которых зачастую не удавалось установить, их тела
находили в темных проулках, в парках, под мостами, умершие от передозировки наркотиков,
холода или жары, а то и просто из-за цирроза печени, могли лежать здесь несколько дней,
неделю, а то и больше, до тех пор, пока патологоанатомы успевали провести хотя бы беглое
вскрытие.
В смерти, как и в жизни, обитатели общественного дна обслуживались в последнюю
очередь.
У двери висел настенный телефон, заботливо установленный словно бы для того, чтобы
кто-то из покойников мог при необходимости заказать пиццу.
Но большинство телефонных аппаратов обеспечивали только внутреннюю связь. Лишь
шесть линий имели выход в город.
Корки набрал номер сотового Романа Каствета.
Роман, патологоанатом, работающий в службе судебно-медицинского эксперта, только
что вышел в ночную смену. И наверняка находился в одном из секционных залов, готовясь
приступить к вскрытию.
Ответил он после третьего звонка. Представившись, Корки спросил: "Догадайся, где я?"
- Ты забрался в собственный зад и не можешь оттуда выбраться, - предположил Роман.
Его отличало нестандартное чувство юмора.
Более года тому назад они познакомились на встрече анархистов в университете, где
преподавал Корки. Еду давали посредственную, спиртное разбавляли, цветы навевали тоску, но
компания подобралась что надо.
- Хорошо, что это не телефон-автомат, - продолжил Корки. - Мелочи у меня нет, а
здешние бедолаги не могут одолжить мне четвертак.
- Значит, ты на заседании факультета. Самые жадины - ученые, которые обличают
капитализм, купаясь в деньгах налогоплательщиков.
- Некоторым может показаться, что в твоем юморе слишком уж много жестокости, - в
голосе Корки прозвучали столь нехарактерные для него стальные нотки.
- Они бы не ошиблись. Жестокость - мое кредо, помнишь?
Роман был сатанистом. Да здравствует Принц Тьмы, и все такое. Не все анархисты были
еще и сатанистами, но многие сатанисты считали себя и анархистами.
Корки знал одну буддистку, которая при этом была анархисткой, очень противоречивую
молодую женщину. Но огромное большинство анархистов, и Корки мог подтвердить это по
собственному опыту, были атеистами.
Потому что истинные анархисты не верили в сверхъестественное, ни в силы Тьмы, ни в
силы Света. Сила разрушения и новый, лучший порядок, который возникнет на руинах
прежнего, вот что составляло основу их веры.
- Учитывая сущность твоей работы, мне представляется, что не только ученые жируют
на деньгах налогоплательщиков. Что вот вы здесь делаете в ночную смену? Играете в покер или
рассказываете страшные истории о призраках?
Роман, похоже, слушал вполуха. Слово здесь он не уловил.
- Подтрунивание - не твоя сильная сторона. Давай к делу. Что тебе нужно? Тебе всегда
что-нибудь нужно.
- И я всегда за это хорошо плачу, не так ли?
- Способность расплачиваться наличными и в полном объеме я всегда полагал высшей
добродетелью.
- Вижу, что вы решили крысиную проблему.
- Какую крысиную проблему?
Два года тому назад пресса подняла дикий вой по поводу антисанитарии и засилья крыс
как в этой комнате, так и во всем здании.
- Должно быть, с крысами вы справились. Я вот оглядываюсь и не вижу ни одной
кузины Микки-Мауса, отгрызающей чей-то нос.
Последовала короткая пауза, свидетельствующая о том, что собеседник Корки не мог
поверить своим ушам.
- Ты не можешь быть там, где, я думаю, ты находишься.
- Я именно там, где ты и думаешь. Самодовольство и сарказм, ранее слышавшиеся в
голосе Романа, испарились, как дым. Их заменила тренога.
- Как ты мог туда пройти? Ты не имеешь права. Тебе нечего делать в морге вообще, а
особенно там.
- У меня есть пропуск.
- Черта с два.
- Я могу уйти отсюда и прийти к тебе. Ты в секционном зале или в своем кабинете?
Роман перешел на яростный шепот:
- Ты рехнулся? Хочешь, чтобы меня уволили? - Я хочу сделать заказ.
Недавно Роман передал ему банку с консервантом органики и десятью обрезками крайней
плоти, которые он срезал с трупов, предназначенных для кремации.
Корки переправил банку Рольфу Райнерду с четкими инструкциями. И Райнерд, несмотря
на патологическую глупость, смог упаковать банку в черную подарочную коробку и отослать
Ченнингу Манхейму.
- Мне нужно еще десять.
- Ты не должен приходить сюда, чтобы поговорить об этом. Вообще не приходи сюда,
идиот. Звони мне домой.
- Ядумал, ты оценишь шутку, посмеешься.
- Господи Иисусе, - выдохнул Роман. - Ты же сатанист, - напомнил Корки.
- Кретин.
- Послушай, Роман, где ты сейчас? Скажи, как мне пройти к тебе. Есть одно дельце.
- Оставайся на месте.
- Ну, не знаю. У меня начинается приступ клаустрофобии. И мне мерещатся призраки.
- Оставайся на месте! Я подойду через две минуты.
- Я только что услышал какой-то странный звук. Думаю, один из трупов ожил.
- Живых там нет.
- Я уверен, что парень в углу что-то сказал.
- Тогда он сказал, что ты идиот.
- Может, вы по ошибке действительно затащили сюда живого. У меня мурашки бегут по
коже.
- Две минуты, - повторил Роман. - Жди, где стоишь. Не шляйся по моргу, не
привлекай к себе внимание, а не то я отрежу крайнюю плоть тебе.
Роман отключил сотовый.
В склепе неопознанных и нищих мертвецов Корки вернул трубку на рычаг.
Оглядел закутанную в саваны аудиторию.
- При всей моей скромности, я могу кое-чему научить и Ченнинга Манхейма.
Он не ждал, да и не нуждался в аплодисментах зрительного зала. И так знал, что идеально
сыграл эту роль.
В Городе Ангелов пошел снег.
Пастух-ветер выгонял белые стада с темных лугов, которые раскинулись над миром,
направлял их меж фикусов и пальм, по авеню, которые никогда не знали снежного Рождества.
В изумлении, Этан всматривался в белесую ночь.
Лежа на кровати в своей комнате, он вдруг осознал, что ветром, должно быть, снесло
крышу. И теперь снег завалит мебель, испортит ковер.
Так что скоро ему придется встать, пройти в спальню к родителям: отец наверняка знает,
что нужно делать, если у дома сносит крышу.
Но пока Этан хотел насладиться зрелищем. Прямо над ним огромный снежный ком висел,
как хрустальная люстра, и все ее бесчисленные искрящиеся подвески находились в
непрерывном движении.
У него замерзли ресницы.
Снежинки покрывали лицо холодными поцелуями, таялина щеках.
Когда же зрение у нею прояснилось, он увидел, что ил самом деле декабрьская ночь полна
капель дождя, из которых формировались какие-то постоянно изменяющиеся структуры и
формы.
А когда-то мягкая кровать каким-то чудом вросла в асфальт.
Он не испытывал никаких неудобств, разве что пуховая подушка давила на затылок, как
жесткая мостовая.
Дождь падал на лицо, холодный, как снег, тот же холод ощущала и его поднятая левая
рука.
Правую руку также никто не укрыл от дождя, но она не ощущала ни холода, ни падающих
на нее капелек.
Не чувствовал он и ног. Не мог ими пошевелить. Ничем не мог пошевелить, за
исключением головы и левой руки.
Понял, что, обездвиженный, может утонуть, если дождь заполнит его лишившуюся
крыши комнату.
Но его размышления внезапно пронзило ужасом, поднимающимся из глубин сознания,
парализующим не только тело, но и мозг.
Он закрыл глаза, чтобы не смотреть правде в лицо, правде более страшной, чем тот
безобидный факт, что снежинки на самом деле были каплями дождя.
Приблизились голоса. Наверное, отец и мать идут, чтобы поставить крышу на место,
взбить подушку, вновь сделать ее мягкой, вернуть жизнь в привычное русло.
Он отдал себя их заботе и, как перышко, полетел в темноту, в страну Нод, не в ту страну
Нод, куда сбежал Каин, убив брата своего, Авеля, в другую страну Нод, куда во сне
путешествуют дети, где их ждут самые захватывающие приключения, из которых они
возвращаются, проснувшись от золотых лучей восходящего солнца.
Все еще пребывая в темноте северного Нода, он услышал слова: "Травма позвоночника".
Открыв глаза через минуту или десять, увидел, что ночь вокруг него пульсирует
красными, желтыми и синими огнями, словно он попал на дискотеку под открытым небом, и
понял, что никогда больше не будет танцевать, а то и ходить.
Под треск полицейского радио, с фельдшерамипо бокам, Этан на каталке плыл сквозь
дождь к машине "Скорой помощи".
На борту белого микроавтобуса, под красными словами "СКОРАЯ ПОМОЩЬ", золотом
поблескивала еще одна строка: "Больница Госпожи Ангелов".
Он закрыл глаза, вроде бы на мгновение, услышал, как один мужчина говорит другому:
"Осторожнее" и "Полете, полегче", - а когда открыл их вновь, уже находился в машине.
Обнаружил, что игла уже воткнута ему в вену и по трубке из бутылочки в нее поступает
какая-то жидкость.
Впервые услышал свое дыхание, со всхлипами, хрипами и бульканьем, и понял, что у него
сломаны не только ноги. Одно, а может, и оба легких с трудом сжимались и разжимались в
частично сложившейся грудной клетке.
Он жаждал боли. Какой угодно, лишь бы не полного отсутствия чувствительности.
Фельдшер, стоявший рядом с Этаном, повернулся к своему коллеге, закрывавшему задние
дверцы.
- Нам бы надо поторопиться.
- Понесемся, как ветер, - пообещал поливаемый дождем фельдшер-водитель, перед тем
как захлопнуть вторую дверцу.
Вдоль боковых стен салона, под самым потолком, туго натянули гирлянды из блестящей
парчи. По краям и посередине каждой гирлянды на одной нити, друг над другом висели по три
серебряных, нежно позвякивавших колокольчика. Рождественские украшения.
Верхний колокольчик, он же самый большой, охватывал средний, внутри которого
находился третий, самый маленький.
Когда захлопнулась вторая задняя дверца, колокольчики на каждой нити закачались,
наполнив салон серебристым звоном, призрачным, как волшебная музыка.
Фельдшер накрыл рот и нос Этана кислородной маской.
Прохладный, как осень, сладкий, как весна, кислород смягчил воспаленное горло, но
хрипы в легких остались прежними.
Водитель, усевшись за руль, захлопнул дверцу кабины, отчего гирлянды дернулись, а
колокольчики вновь зазвенели.
- Колокольчики, - прошептал Этан, но кислородная маска заглушила слово.
Фельдшер, вставлявший наконечники стетоскопа в уши, замер.
- Что вы сказали?
Увидев стетоскоп, Этан понял, что может слышать, как бьется его сердце, и биение это
затрудненное, неровное, тревожащее.
Вслушиваясь, он понимал, что слышит не только собственное сердце, но и постукивание
копыт приближающейся лошади Смерти.
- Колокольчики, - повторил он, и тут же в его мозгу распахнулись двери, ведущие к
тысячам страхов.
"Скорая помощь" тронулась с места, одновременно включилась сирена.
Этан не мог расслышать звон колокольчиков сквозь этот вой баньши, но видел, как три
ближайших подрагивали на своей нити. Подрагивали.
Поднял руку к покачивающейся троице колокольчиков, но, конечно, не смог до них
дотянуться. Так что пальцы ухватили только воздух.
Этот ужасный страх, распространяясь по мозгу, принес с собой и туман, вероятно, на
какое-то время Этан полностью потерял сознание, но тем не менее у него возникло ощущение,
что колокольчики не просто украшение, что в их сверкающей гладкости есть что-то
мистическое, что их поблескивающие изгибы - средоточение надежды, и ему просто
необходимо держать их в руке.
Вероятно, фельдшер понял, чего хочет Этан, хотя едва ли - почему. Он достал маленькие
ножницы из комплекта инструментов и, покачиваясь в такт движениям микроавтобуса, отрезал
узелок, крепивший нить с колокольчиками к парчовой гирлянде.
Получив колокольчики, Этан крепко и одновременно нежно зажал их в левой руке.
Силы его были на исходе, но он не решался закрыть глаза, ибо боялся, что темнота
останется и не уйдет, когда он откроет их в следующий раз, так что более он не увидит мира, в
котором жил.
Фельдшер вновь взялся за стетоскоп. Вставил наконечники в уши.
Пальцами левой руки Этан пересчитывал колокольчики на нити, от маленького к
большому, от большому к маленькому.
Он вдруг понял, что держит эти рождественские украшения точно так же, как держал
четки в больничной палате в последние ночи жизни Ханны: с теми же отчаянием и надеждой, с
той же верой в Бога и готовностью принять любое Его решение. Надежды Этана не сбылись, а
вот готовность принять любое Его решение очень помогла пережить потерю.
Зажимая бусинки четок большим и указательным пальцами, он пытался выжать из них
милосердие. Теперь, поглаживая изгибы колокольчика, колокольчика и колокольчика, искал
скорее понимания, чем милосердия, искал откровения, доступного не уху - сердцу. И хотя
Этан не закрывал глаза и не погружался во тьму, тени все более сгущались на периферии поля
зрения, сужали его, как пролитые чернила затемняют все большую и большую часть листа
промокательной бумаги. Вероятно, стетоскоп уловил какие-то ритмы, обеспокоившие
фельдшера. Он наклонился над Этаном, но голос его доносился издалека, и пусть чувства
фельдшера скрывала маска спокойного профессионализма, в голосе слышалась забота о
пациенте.
- Этан, не покидай нас. Держись. Держись, черт побери.
Взятое в тугое кольцо темнотой поле зрения Этана все более сужалось.
Он уловил едкий запах спирта. К сгибу локтя левой руки прикоснулось что-то холодное.
Тут же Этан по-I чувствовал укол.
Внутри неторопливая поступь лошади Смерти сменилась топотом апокалипсического
табуна, несущегося галопом.
"Скорая помощь" на полной скорости летела к больнице Госпожи Ангелов, но водитель
выключил сирену, полагаясь только на вращающиеся маячки на крыше.
Со смолкшим воем баньши Этану казалось, что он вновь слышит перезвон колокольчиков.
Не тех тревожных колокольчиков, которые он успокаивал и успокаивал левой рукой, не
тех, что свешивались на нитях с парчовых гирлянд, служа рождественскими украшениями, но
других, далеких, настойчиво призывающих его к себе.
Поле зрения превратилось в блеклую точку света, по кольцо тьмы сжалось еще сильнее,
полностью ослепив его. Принимая неизбежность смерти и бесконечность тьмы, Этан наконец
закрыл глаза.
...Он открыл дверь, потом глаза.
Под рычание ветра и перезвон колокольчиков над головой вышел из магазина "Розы
всегда" в холодные зубы декабрьской ночи и захлопнул за собой дверь.
В шоке от того, что обнаружил себя живым, не веря тому, что стоит на собственных
ногах, он задержался в арке между витринами, когда мимо, по тротуару, проходила молодая
пара в дождевиках с капюшонами, ведомая золотистым ретривером на поводке.
- Добрый вечер, - поздоровались молодые люди. Дар речи еще не вернулся к Этану, и
он смог только
кивнуть.
- Тинк, пошли, - позвала женщина пса и повтори на команду, поскольку тот не хотел
трогаться с места.
Вымокший ретривер зашагал дальше, с высоко поднятой мордой, обнюхивая холодный
воздух. За ним последовали и молодые.
Этан повернулся, чтобы посмотреть на женщину, оставшуюся в магазине, за прилавком,
от которого его отделяли дверь и стеклянные фобы, заполненные розами.
Ровена не отрывала глаз от его спины, но стоило ему повернуться, и она уставилась в
прилавок, словно обнаружила на нем что-то более интересное.
На ногах, столь же ватных, как и его здравомыслие, Этан направился назад тем же путем,
который привел его в магазин. Укрываясь под навесами магазинов и ресторанов, двинулся к
"Экспедишн", припаркованному в красной зоне.
Маячащий впереди Тинк дважды оглянулся, но не остановился.
Проходя мимо ресторана, витрины которого манили сиянием свечей и блеском столовых
приборов. Этан ощутил запах свежевыпеченного хлеба и подумал: "Ос нова жизни".
В конце квартала пес вновь оглянулся. А потом вся троица исчезла за углом.
На улице машин было меньше, чем обычно в этот час, и ехали они быстрее, чем позволяла
погода.
Добравшись до красной зоны в конце квартала, Этан остановился под последним навесом,
и подумал, что мог бы простоять здесь, целый и невредимый, до того момента, как заря заберет
город у ночи.
В приближающемся транспортном потоке появился длинный просвет.
Трясущейся правой рукой он выудил из кармана куртки ключи, нажал кнопку на брелке
сигнализации. "Экспедишн" чирикнул в ответ, но Этан не сдвинулся с места.
Посмотрев на перекресток, увидел тот самый "Крайслер", приближающийся по
перпендикулярной улице со слишком большой скоростью.
На перекрестке "Крайслер" потащило юзом, с заблокированными водителем колесами.
Автомобиль проскочил мимо "Экспедишн", разминувшись с ним на считанные дюймы.
Если бы Этан в это время стоял у водительской дверцы, его бы расплющило между
бортами.
И тут же появился грузовик, в свисте пневматических тормозов. Водитель "Крайслера"
вернул себе контроль над автомобилем, вывернул руль, ушел из-под удара на другую полосу
движения.
Мгновением позже грузовик остановился там, где только что дождь барабанил по крыше
"Крайслера".
А сам "Крайслер" уже укатил, опять же слишком быстро для таких погодных условий.
Возмущенный водитель грузовика яростно нажал на клаксон. А потомдвинулся дальше,
на чем свет костеря мила, в которого едва не врубился, к пункту назначения, указанному в
путевом листе
Из-за задержки грузовика около "Экспедишн" просвет в транспортном потоке сошел на
нет.
На перекрестке переменились сигналы светофора. Следовавшие в двух направлениях
автомобили остановились, зато в двух других пришли в движение.
Мокрый ночной воздух благоухал ароматом свежевыпеченного хлеба.
Золотой свет фонаря превращал опавшиелистья в дублоны.
Шумел и не думавший прекращаться дождь.
Возможно, сигнал светофора переменился еще дважды, а то и трижды, прежде чем Этан
почувствовал боль в левой руке. Судорожная боль, которая от кисти уже распространялась к
локтю.
Закостеневшие пальцы изо всех сил сжимали нить с тремя маленькими серебряными
колокольчиками, которые фельдшер срезал с парчовой гирлянды в машине "Скорой помощи" и
отдал ему.
Словно деградирующая элита Древнего Рима, решившая чуть отдохнуть по ходу
очередной вакханалии, безымянные мертвецы лежали в съехавших тогах, обнажавших то
гладкое, цвета сливок плечо, то бледную чашу груди, то бедро с синими венами. Где-то пальцы
руки сжимались в неприличном жесте, где-то виднелась стройная нога и тонкая лодыжка,
где-то похотливо смотрел на соседей открытый глаз.
Более суеверный свидетель этого гротескного зрелища, скорее всего, заподозрил бы, что в
отсутствие
живых наблюдателей, эти неопознанные бродяги и сбежавшие из дома тинэйджеры
посещали соседние койки. И в тихие ночные часы разве не могли эти покойники предаваться
любовным утехам в холодной и отвратительной пародии страсти?
Если бы Корки Лапута верил в нормы морали или хотя бы верил, что хороший вкус
требует соблюдения неких универсальных законов общественного поведения, он бы потратил
две минуты ожидания на то, чтобы поправить саваны, исходя из того, что правила приличия
уместны даже среди мертвецов.
Вместо этого он наслаждался открывшимся ему зрелищем, потому что склеп для
неопознанных трупов представлял собой идеальный продукт анархии. А кроме того, он получал
удовольствие, предвкушая прибытие обычно невозмутимого Романа Каствета, которому на этот
раз придется дать волю эмоциям.
Ровно через две минуты ручка двери пошла вниз, а сама дверь приоткрылась на дюйм.
Будто ожидая увидеть Корки в компании телекамеры и толпы охочих до сенсаций
журналистов, Роман уставился в щелку широко раскрытым, словно у изумленной совы, глазом.
- Заходи, заходи, - Корки махнул ему рукой. - Тут все свои, только друзья, пусть
некоторых ты и собираешься порезать.
Открыв дверь ровно настолько, чтобы протиснуть в щель свою костлявую фигуру, Роман
проскользнул в склеп для неопознанных покойников, задержавшись на мгновение, чтобы
убедиться, что коридор за его спиной пуст. А уж потом закрыл, оставшись с Корки и двадцатью
неприлично обнажившимися участниками тога-пати.
- Что на тебе надето? - нервно спросил патологоанатом.
Корки закружился в широком желтом дождевике.
- Модная одежка для дождя. Тебе нравится шляпа?
- Как ты прошел мимо охраны в столь нелепом одеянии? Как ты вообще проскользнул
мимо охраны?
- Мне не пришлось проскальзывать. Я показал соответствующие документы.
- Какие документы? Ты преподаешь безмозглую
современную литературу самовлюбленным шлюхам и зазнавшимся снобам.
Как и многие представители научного мира, Роман Каствет презирал литературные
факультеты современных университетов, студенты которых, во-первых, искали истину через
беллетристику, а во-вторых, не хотели работать.
Нисколько не обидевшись, наоборот, одобряя антисоциальный настрой Романа, Корки
объяснил:
- Эти милые парни на посту охраны думают, что и - патологоанатом из Индианаполиса
и приехал сюда, чтобы обсудить с тобой некоторые моменты, связанные с особенностями,
обнаруженными при вскрытии жертв серийного убийцы, который терроризирует Средний
Запад.
- Да? И почему они так думают?
- У меня есть человек, который изготовляет прекрасные поддельные документы.
Роман отпрянул:
- У тебя?
- Очень часто, знаешь ли, возникает необходимость иметь их при себе.
- Ты врешь или просто глуп?
- Как я тебе и говорил, я - не изнеженный профессор, который получает заряд
адреналина, якшаясь с анархистами.
- Да, говорил, - пренебрежительно бросил Роман.
- В моей повседневной жизни я всячески способствую распространению анархии, рискуя
оказаться за решеткой и получить срок.
- Ты у нас прямо-таки Че Гевара.
- Многие мои операции тщательно продуманы и поражают воображение своей
нестандартностью. Ты же не думал, что десять обрезков крайней плоти нужны мне для личного
использования, словно я - извращенец?
- Да, именно об этом я и подумал. Когда мы познакомились на этой занудной
университетской встрече, мне показалось, что с головой у тебя совсем никуда, что ты -
классический моральный и умственный мутант.
- Из уст сатаниста такие слова воспринимаются как комплимент, - улыбнулся Корки.
- Будь уверен, комплиментом здесь и не пахнет, - зло фыркнул Роман.
Даже пребывающий в наилучшем расположении духа, тщательно одетый и со свежим
дыханием Каствет не радовал глаз. А уж в злости просто становился уродом.
Худой, как щепка, с костлявыми бедрами, локтями, плечами, с адамовым яблоком,
выпирающим дальше носа, и так
...Закладка в соц.сетях
