Жанр: Триллер
Шесть серых гусей
...ов. Холодный свет,
падавший из высоких окон, словно умытый многодневным дождем, отражался от плиточного
пола, который блестел так, что Ларри казалось, будто он идет по залитой водой долине, что
внизу. Напротив окон высокие резные дубовые двери должны были вести - если его план был
верен - в библиотеку. С бьющимся сердцем он осторожно открыл ближайшую створку.
И в изумлении остановился на пороге. В длинном зале еще сохранились таблички,
написанные готическими буквами, обозначавшие расположение различных отделов
библиотеки. "Философы", "Теологи", - прочел он, прежде чем его удрученный взгляд упал на
полки. Они были пусты. От запаха вощеного венгерского дуба начинало казаться, что стоишь
перед гигантским заброшенным ульем, открывшим нескромному взгляду свои пустые ячейки.
Разочарование было таким сильным, что у него подкосились ноги и он вынужден был
прислониться к дверному косяку. Два месяца усилий, страданий, усталости, риска быть
пойманным как дезертир - и все ради того, чтобы попасть в книгохранилище, лишившееся
своего содержимого! Не веря своим глазам, он медленно шел вдоль зарешеченных шкафов, в
которых должны были бы стоять тысячи кодексов. По крайней мере можно быть уверенным
хотя бы в том, что они не погибнут и когда-нибудь вернутся домой.
- Что вы здесь делаете, молодой человек? - послышался голос позади него.
Он вздрогнул и обернулся. Старый монах, опиравшийся на палку, смотрел на него с
удивлением и осуждением.
- Я... Я искал дорогу, - промямлил он.
- Вы не имеете права находиться в этой части аббатства, - пояснил монах устало, но без
неприязни. - Вам следует вернуться в помещение для послушников или в семинарию, которые
отведены для беженцев.
Он махнул рукой в сторону галереи, по которой только что пришел Ларри, и она
показалась тому такой длинной и мрачной, ведущей в бесконечное отчаяние.
- Но в аббатстве больше нет беженцев, святой отец... Они все ушли. Разве вы не читали
листовку?
- Какую листовку? - непонимающе переспросил старый бенедиктинец.
- Только что над монастырем пролетел американский самолет-разведчик. Вот,
прочтите, - сказал он, протягивая монаху листок.
Вздохнув, отец библиотекарь надел пенсне, вполголоса прочел текст и, пожав плечами,
вернул его Ларри.
- Никто никогда не тронет это аббатство, я вам ручаюсь! - воскликнул он с отчаянной
убежденностью в голосе. - Здесь была основана первая монашеская община, отсюда вышла
вся западная цивилизация! Люди, которые освобождают нас от Муссолини, не тупицы! Я
доверяю им и не хотел, чтобы отсюда хоть что-нибудь вывозили. В этом я не был согласен с
отцом аббатом и отцом приором!
- Но вы же поняли, святой отец, что это не простая угроза, а срочное предупреждение!
Может быть, и хорошо, что все успели эвакуироваться. Да и вам следует без промедления
присоединиться к остальным на ферме Альбачета. Если хотите, я провожу вас...
Лицо старика исказилось.
- Нет, мой мальчик, оставьте меня сейчас. Вы молоды, идите к ним... Думайте прежде
всего о вашей собственной жизни... а я никогда не покину места, которые всегда считал
своими.
Он сделал движение, каким пастух собирает невидимое стадо.
- Здесь стояло сто тысяч драгоценных томов и тысячи инкунабул, - пояснил он
Ларри. - Не говоря уж о десятках чудесных картин, хотя это и не было моей специальностью.
Вот уже пять месяцев я брожу среди пустых полок и никак не могу с этим смириться.
- Значит, библиотеку вывезли уже в октябре?
Монах удрученно кивнул.
- Все в спешке упаковали в решетчатые ящики, предоставленные заводом в Кассино, и
кое-как погрузили на грузовики, едва прикрытые брезентом. Переезд длился две недели, и мне
казалось, что кровь по капле вытекает из нашего святого места... Можете представить себе, как
я их предостерегал, и мое отчаяние, когда я понял, что меня не слушают. Но полковник
Шлегель, который командовал всей операцией - потому что это была именно операция - и,
вынужден это признать, производил впечатление человека, имеющего самые добрые
намерения, сумел убедить отца аббата, отца приора и даже Ватикан. Я протестовал, понимая,
что меня считают безумным старикашкой, годным только на то, чтобы кормить синиц и
украшать цветами статую святой Схоластики! "Отец Мауро, вы не отдаете себе отчета в
степени риска, подумайте о том, что монастырь стоит прямо на линии огня", - говорили мне.
Бедная святая, я так ее чтил! Они увезли мощи, пролежавшие здесь четырнадцать столетий, и
как раз в тот момент, когда она могла бы защитить нас! Вот так-то, дорогой друг. Впервые
Бенедикт и Схоластика, брат и сестра, покинули место, в котором прожили всю свою святую
жизнь.
- А куда увезли мощи, святой отец?
- В Ватикан, как я вам уже говорил. Кардинал Мальоне, государственный секретарь,
после некоторых колебаний согласился все спрятать. Это пообещал отцу Грегорио и отцу
Гаэтано полковник Шлегель, почему они и согласились. Я боялся, что все отправится... к
хищникам, если вы понимаете, что я имею в виду. Знаете, что это была за дивизия, в которой
Шлегель командовал эскадроном? Дивизия Германа Геринга... Но кажется, все прошло
благополучно, и полковник оказался честным человеком, заботящимся о сокровищах аббатства.
Отец Гаэтано потребовал, чтобы каждый грузовик сопровождал в Рим один из
отцов-бенедиктинцев, который должен был подписать акт передачи ценностей. Я надеюсь, что
после войны все они вернутся домой, - продолжал он, немного помолчав. - Ну а пока...
Он устало махнул рукой.
- Может быть, я согрешил, - прошептал он. - Может быть, я считал себя выше
людских споров...
- Но за прошедшие века аббатство не раз настигали войны, святой отец! Если мне не
изменяет память, я читал, что его трижды пришлось отстраивать почти заново...
Отец Мауро бросил на него быстрый заинтересованный взгляд.
- Вижу, вы неплохо знаете историю монастыря! - воскликнул он, по-настоящему
удивившись.
Ларри испугался, что выдал себя.
- Я итальянец по происхождению и изучал гуманитарные науки в Америке, там, где
живу, - ответил он кратко.
- Так вот откуда ваш акцент... почти незаметный, по правде сказать, - торопливо
добавил отец Мауро, словно боясь обидеть собеседника.
- Я сохранил итальянский паспорт и вернулся вместе с нашей армией только для того,
чтобы присутствовать при этом унизительном поражении, - уточнил Ларри. - А потом
бродил по дорогам, без дома, без семьи, чужой в своей собственной стране. Когда я был
маленьким, в моей комнате висела фотография аббатства, я хорошо ее помнил и поэтому...
- Вы правильно поступили, мой мальчик. За эти месяцы мы приютили у себя сотни, если
не тысячи беженцев, особенно после бомбардировки Кассино. Мы дали им кров и пищу...
Веками аббатства были такими тихими гаванями, убежищами от мирских бед. Мы также
спрятали у себя множество произведений искусства со всех концов Италии... - добавил он.
Ларри насторожился.
- Вот как? - спросил он заинтересованно.
- Да. Картины из музеев Неаполя тоже были здесь и уехали вместе со Шлегелем. И не
только из Неаполя, но со всей Италии... Казалось, что мы - непотопляемый корабль...
Поэтому к нам привозили множество разных вещей... Включая документы, не имеющие
никакого отношения к нашим занятиям, как, например, рукописи Леопарди.
- Вот как? - повторил Ларри. - У вас тут хранились литературные архивы?
- Например, знаменитое стихотворение, начинавшееся словами: "Безветренная,
сладостная ночь..." - было здесь, у нас... Произведения искусства, да... старинные карты... В
библиотеке мы приютили даже драгоценную коллекцию планисфер семнадцатого века.
Вдали раздалась пулеметная очередь. Отец Мауро подпрыгнул от неожиданности.
- Что это такое? - тревожно спросил он.
- Кажется, это в Альбачете. Там, где сейчас должна находиться процессия. Это может
означать, что им не удалось пройти, - добавил Ларри вполголоса.
- Я знал, что не стоило уходить из монастыря, - прошептал отец Мауро.
Послышалась еще одна очередь. Ларри подумал, что монахи вернутся, и почувствовал,
что действовать надо срочно.
- Я заговорил с вами о рукописях потому, что меня это очень интересует, - продолжал
он. - Я филолог, историк литературы, пишу работу, посвященную пребыванию Шелли в
Италии.
Он отметил, что отец Мауро никак не отреагировал на имя Шелли.
- Разве мог я предположить, что в наших стенах появится образованный человек, -
прошептал монах с сожалением.
- Книгам Шелли не место в вашей библиотеке, - заметил Ларри. - Он вел довольно...
скандальную жизнь...
- Вы правы, я никогда его не читал, - согласился отец Мауро. - Я воспользовался
случаем и прочел Леопарди, однако бедняга был тяжко болен, - добавил он, словно болезнь
могла служить оправданием его странного поведения.
- И все же: если бы вам отдали на хранение рукописи Шелли, вы бы знали об этом?
- Не обязательно. Если эти рукописи были частью неописанных архивов... Описанные
архивы или нет, рукописи Шелли или Леопарди... эти бумаги не принадлежали аббатству и
никогда сюда не вернутся...
Он смотрел вокруг так, словно от вида пустых полок ему с каждой минутой становилось
хуже.
- Все, что принадлежало аббатству, вернется сюда в один прекрасный день, - сказал
Ларри, положив руку на плечо библиотекарю, словно желая немного успокоить.
- Да, конечно, но когда? И вспомню ли я мою классификацию, порядок, в котором
стояли тысячи томов книг... Я все держал в своей памяти, мой мальчик, а будет ли она еще у
меня тогда, когда все привезут обратно... Некоторые члены капитула сомневаются в этом
настолько, что сочли возможным в сентябре определить мне в помощь послушника... "Он
будет оказывать вам мелкие услуги, лазить вместо вас на лестницы", - сказал мне отец
Гаэтано. Как их угораздило выбрать этого Коррадо! Вот его я никогда не забуду... Это было
худшее, что могло со мной случиться! Я не доверял этому юному шалопаю, оставлявшему
после себя только беспорядок и путаницу. Подумать только, пустить такого в библиотеку!
Впервые в голосе отца Мауро послышалась горечь. Было тихо, но тишину вскоре нарушил
глухой шум голосов, доносившихся с переднего двора.
- Они возвращаются, - сказал Ларри.
- А что я вам говорил! - вздохнул отец Мауро. - Я видел издали, как они выходили.
Отец аббат не счел нужным взять с собой святую Схоластику, даже ее изображение! И вот
результат.
Он повернулся к Ларри, словно собираясь сделать ему глубоко личное признание.
- Знаете, пятьдесят лет я украшал цветами ее статую у подножия лестницы Благодетелей.
Сколько себя помню, я всегда ревностно ей поклонялся, и это вызывало улыбки у остальной
братии. Она была совсем одна, и я понимал ее, потому что тоже одинок. Знаете, она жила в
скиту за стенами монастыря, а Бенедикт, ее брат, навещал ее только два раза в год...
Они вышли на галерею в тот момент, когда со стороны помещения для послушников
раздались встревоженные голоса и испуганные возгласы. Потом послышался властный голос
отца Гаэтано, приказывающий беженцам немедленно спускаться в подвалы семинарии. Ларри
захотелось присоединиться к ним. "Зачем мне теперь оставаться одному? - подумал он. - Все
равно я опоздал". Может быть, Шелли и смог бы написать поэму об этих не доведенных до
конца поисках во враждебной стране, чтобы помочь своему почитателю добыть тайный ключ,
которого тому так не хватало.
- Я не хочу идти вместе с остальными, - проворчал отец Мауро, словно пытаясь
изменить ход его мысли. - Как и моя святая покровительница, я чувствую себя более
одиноким, чем отшельник в пустыне. И не страдаю от этого. "In solis sis tibi turba locis", - как
сказал поэт . "И в одиночестве будь для себя самого толпой". И потом, сейчас время моих
спутниц, я хочу сказать - синичек... Пора их кормить...
- Как, - воскликнул Ларри, - у вас есть птицы? Как uccellini у святого Франциска?
Отец Мауро пожал плечами, словно оправдываясь:
- Знаете, очень трудно прожить в таком уединенном месте пятьдесят лет и не иметь
какой-нибудь отдушины... Книги и средневековые манускрипты - это хорошо, но мне стало
необходимо чувствовать легкое дыхание жизни, которое несет с собой птичий щебет... А
синицы очень неприхотливы и не боятся людей, - доверительно добавил он. - У меня были и
дрозды, и славки, но я больше люблю синиц... Вы мне симпатичны, и коль уж вы не
последовали за стадом, я вам покажу своих питомиц.
Взяв Ларри под руку, он потащил его за собой.
- Отец Мауро, это неразумно! - занервничал Ларри. - Вы же читали листовку! Вы
слышали, что отец приор велел всем спуститься в подвал. Давайте присоединимся к ним. Вам
нельзя оставаться здесь одному, поверьте.
- А кто покормит птиц? - спросил отец Мауро с обезоруживающей наивностью.
- Надо выпустить их, святой отец! Не мешкая! Они спасутся...
Отец Мауро покачал головой и, опираясь на стучавшую по плитам пола палку,
решительным шагом двинулся к лестнице, которая вела во двор Благодетелей. Ларри
последовал за ним. Неподалеку от статуи святой, под одной из аркад Браманте старый монах
соорудил красивую клетку, позолоченные резные стенки которой могли сделать честь любому
ювелиру. Как только синицы заметили отца-кормильца, они заволновались и защебетали.
- Тихо... Тихо... - прошептал он и повернулся к Ларри. - В синицах хорошо еще то,
что их легко кормить, - пояснил он, роясь в кармане. - Несколько семечек подсолнуха,
немного сала, хлебные крошки - и они сыты... Держите, мои красавицы... А вы, друг мой,
перестаньте глядеть на небо, ничего не случится, говорю вам! Я их знаю, если бы они
что-нибудь почувствовали, то заметались бы по клетке.
- Хотел бы я вам верить, - прошептал Ларри.
- А для спокойствия у них есть дуплянка. Удивительное дело, ее вход должен
обязательно смотреть на восток, чтобы они могли видеть восходящее солнце, иначе птички
становятся очень нервными. Еще надо, чтобы в дуплянку не могли забраться кошки. Ох уж эти
кошки! Это единственные Божьи твари, которых я терпеть не могу: они убили у меня несколько
десятков птиц.
Ларри внимательно рассматривал дуплянку. На повернутой к нему стенке была выжжена
надпись: "Апельсины Формиа".
- Вы использовали ящики от цитрусовых? - спросил он.
- Да, маленький разбойник принес их с завода, что находится под горой. Ему оставалось
только проделать посередине небольшое отверстие; только на это он был способен, ни на что
больше.
Ларри не смог скрыть своего удивления.
- Как, разве он имел право выходить из аббатства?
Отец Мауро вздохнул:
- Отец Гаэтано разрешал ему это, потому что нам нужен был кто-нибудь, кто бы
пересчитывал и нумеровал на заводе в Кассино ящики, прежде чем они попадали сюда и
наполнялись книгами. Он и привык мотаться туда-сюда.
Перед Ларри блеснул лучик надежды. "Сколько же предметов прошло через его руки?" -
подумал он и наклонился к отцу Мауро.
- Может быть, я когда-нибудь встречусь с этим вашим шалопаем, - произнес он
небрежно. - Эти маленькие негодяи могут иногда...
- Бесполезно, - сказал отец Мауро. - Не было бы счастья, да несчастье помогло:
благодаря всем этим печальным событиям я от него избавился.
- Вы с ним даже на богослужениях не встречаетесь?
- Нет, в одно прекрасное утро он пропал.
Ларри даже подпрыгнул от удивления.
- Пропал!
- В ноябре. С тех пор его никто не видел. Сначала мы думали, что он уехал со Шлегелем.
Но отец Бернардо Браччи сообщил из Рима, что его с ними не было. Нет, он не годился в
бенедиктинцы, - добавил монах.
Ларри задумчиво смотрел на клетку, внимательно изучая надпись на ящике. Потом
повернулся к библиотекарю:
- Послушайте, отец Мауро, я ничего не понимаю в орнитологии, но мне кажется, что
ваши синички чем-то встревожены. Может быть, им мешает мое присутствие...
Монах нахмурился и подошел ближе.
- Скорее их беспокоит то, что они недавно слышали пулеметные очереди, - проворчал
он озабоченно. - Странно, но до сих пор так их раздражал только послушник Коррадо
Кариани. Успокойтесь, успокойтесь, мои красавицы.
- Святой отец, уверяю, вам надо их выпустить. Они не улетят далеко, поверьте мне.
Знаете, что рассказывали в Неаполе два месяца назад? Птицы, согнанные со своих насиженных
мест бомбардировками, прятались в церковных исповедальнях!
Отец Мауро слабо улыбнулся:
- Мои синицы в исповедальнях Неаполя? Да, там они такое услышат... Что правда, то
правда, жизненного опыта им не хватает... Я не очень много грешил и теперь спрашиваю себя,
не стоит ли мне пожалеть об этом.
- Может быть, вы грешили нетерпением по отношению к этому послушнику?
- Это да, вынужден с вами согласиться...
Ларри колебался.
- Кстати, о Коррадо, - осторожно начал он. - Несмотря на плохие отношения с
птицами, не говорил ли он вам когда-нибудь... перед тем, как убежать из монастыря, о гусях...
серых гусях?
Отец Мауро непонимающе воззрился на него:
- Вы хотите сказать, о летящих гусях?
Ларри пожал плечами:
- Может быть...
- В конце зимы мы здесь каждый год видим вереницы стремящихся на север гусей и
журавлей, но мне никогда не приходило в голову показывать на них ему, настолько мало этот
молодой человек интересовался природой... Послушайте, я не помню, чтобы он говорил со
мной об этом, но вы задали странный вопрос. По правде сказать, единственная история,
связанная с птицами, которую я помню, произошла здесь совсем недавно, и я был очень этим
смущен, но не уверен, был ли тогда здесь Коррадо.
- Все же расскажите, святой отец.
- Это случилось, когда я показывал библиотеку известному вам немецкому полковнику.
Я рассказывал ему о драгоценных старинных рукописях Тацита и святого Григория, а он
говорил о кубометрах и грузовиках, так что мы никак не могли договориться. Он, пытаясь меня
умаслить, восхищался установленным в библиотеке порядком, как вдруг, изучая полки с
трудами отцов Церкви, он с торжеством вытащил том in quarto, затесавшийся между святым
Амвросием и Василием Великим, озаглавленный "О природе райских птиц и туканов". С какой
иронией он мне его продемонстрировал! Никогда в жизни я не испытывал такого унижения!
Как вы можете догадаться, я виню в этой непростительной ошибке Коррадо Кариани, который
имел привычку делать что угодно, только бы облегчить себе жизнь! Кроме этого мимолетного
эпизода, не было ничего, что имело хоть какое-то отношение к птицам...
Ларри кивнул и снова прислушался. С другого конца галереи раздавались литургические
песнопения, произносимые нараспев, словно заклинания.
- Слушайте, братья поют девятичасовые утренние молитвы в келье отца аббата... Это
третья уставная молитва, - уточнил отец Мауро.
- Вам, наверное, следует присоединиться к ним, отец мой. Тревоги легче переносить
вместе, хотя...
- Лично я ничего не боюсь и вручаю себя в руки Господа и его служанки, - ответил
отец Мауро дрожащим, но спокойным голосом. - Но мне не хочется, чтобы отец Грегорио
волновался обо мне, и поэтому пойду спущусь к нему в келью. Я хотел бы, чтобы вы пошли со
мной, мой мальчик, - добавил он, словно повинуясь внезапному вдохновению. - Я так давно
ни с кем не разговаривал, а слово становится отдушиной, если случается встретить
кого-нибудь, кому можешь доверять... Поверьте, это не так часто случается.
Ларри был тронут признанием старика и последовал за ним по лабиринту коридоров и
лестниц. Когда они вошли, все взгляды тотчас устремились на них. Ларри показалось, что в
этой маленькой комнате собралась большая часть капитула, а также несколько мирян,
жавшихся у дальней стены.
- А вот и вы, отец Мауро, - произнес маленький человечек в черной сутане и в очках,
которого Ларри незадолго до того видел во главе процессии. - Мы не смогли уйти далеко, и
нам остается только молить Господа и святого Бенедикта...
- И святую Схоластику, отец Грегорио - с упреком прибавил отец Мауро.
Аббат опустил голову, а отец Мауро встал на колени; лицо его было спокойно. Ларри
присоединился к мирянам, стоявшим в глубине комнаты. Снова зазвучали литании и антифоны.
Ларри показалось, что он тонет в григорианском хорале, как бывало когда-то на воскресных
концертах духовной музыки, которые певчие давали в университетской часовне. То было
ужасное время после смерти Элис и ухода Одри, и он помнил, как хорошо действовали на него
псалмы и песнопения, как их монотонные мелодии усыпляли на время его боль. Он снова
погрузился в это очарование и забыл на время - не о страхе перед бомбардировками, нет, но о
глубоком разочаровании, в которое повергла его опустевшая библиотека. Мысленным взором
он осматривал просторный пустой зал, словно зияющую рану. При одном взгляде на пустые
полки и сундуки, в которых должно было находиться то, что он так отчаянно искал, у него
начинала кружиться голова. Письмо Мэри Шелли, которое Домитилла вытащила из кармана
своего отца, должно быть, помещалось в одном из архивов, свезенных в монастырь. "Там
наверняка были и другие документы, которые он собирался продать, - добавила девушка. -
Показав тебе один из них, тот, который, как ему было известно, мог тебя заинтересовать, он
собирался использовать его как приманку".
"Который мог тебя заинтересовать..." Это была истинная правда. Ему не надо было даже
доставать из кармана письмо Мэри Шелли, настолько точно он запомнил то, что там еще можно
было прочесть: "A sad fate. The unfortunate baby died one year lat... in Napl... and poor unlucky
E".
Он произнес эти слова значительно, почти с состраданием. Мэри Шелли писала о смерти
девочки несколько отстранение, но ведь маленькая Елена не была ее дочерью, а о связи своего
мужа с ее матерью она ничего не знала... А Шелли... Он, должно быть, чувствовал то же
отчаяние, что и сам Ларри после трагедии на болоте в Уоллингфорде, где при одном только
взгляде на черную поверхность воды, усеянную зеленоватыми пятнышками ряски, ему
показалось, что он сходит с ума. "Наше общее несчастье объясняет, наверное, почему я так им
увлечен", - в который уже раз подумал Ларри. Он горько сожалел о том, что не смог
ознакомиться с документами, которые здесь хранились. "Это, может быть, позволило бы мне
написать еще одну драгоценную главу... Но главное, найдя свидетельства его скорби, узнав,
как он пережил такое же горе, как мое, я смог бы развязать тот узел, который я чувствую в себе
со дня гибели дочки. Этот узел душит меня..."
"Pro nobis Christum exora" , - пели монахи, и все, кроме Ларри, пели вместе с ними,
настолько он погрузился в размышления, в мечты, больше похожие на галлюцинации. Вдруг
ужасающий взрыв бросил их друг к другу.
Ларри упал, но без труда поднялся. Он увидел, как рядом встает отец приор и машинально
отряхивает с сутаны пыль, заполнившую всю комнату и мешавшую разглядеть, где находится
отец Мауро. Он чувствовал себя странно, словно его ударили по голове, а он об этом не
помнил. "Ложись!" - крикнул кто-то. Почти сразу же последовала новая серия взрывов, еще
более сильных, чем первый. Стены тряслись так, что грозили обрушиться на них, как во время
взрыва у почты. Но здесь не было Домитиллы и некому было изображать ангела развалин и
спасти его от безумия, растерянности и ужаса. Монахи сгрудились в углу комнаты вокруг
аббата, словно пытаясь его защитить, и мелкая пыль покрывала их черные одеяния. Отец
Грегорио, бледный как смерть, поднял очки, упавшие на пол, и воздел было руку, чтобы
отпустить грехи всем присутствующим, но еще более близкий взрыв остановил его. Ларри
почувствовал, как воздушная волна отбросила его на несколько метров назад, и он оказался
сидящим на скамеечке для молитвы и смотрел сквозь клубившуюся в воздухе пыль, как группы
беженцев спешат укрыться в подвалах. "Отец Мауро!" - позвал он. Один из монахов
повернулся к Ларри.
- Я видел, как он выходил из комнаты, должно быть, пошел посмотреть, какой ущерб
нанесли бомбы библиотеке, - сказал он встревоженно. - Или же вернулся к своей любимой
статуе. Хорошо бы он присоединился к нам в подвале под башней, но если я ему велю, он не
пойдет...
- Я схожу за ним, - решительно произнес Ларри. Ему вдруг показалось, что отец Мауро
может еще что-то ему сообщить. Почти ничего не видя вокруг, он пробежал по заполненной
дымом галерее, уверенно ориентируясь в этом лабиринте. Серии взрывов следовали один за
другим, как ему показалось, в ритме "Оды западному ветру": "Творец и разрушитель, слушай,
слушай!" После каждого удара в стенах появлялись новые трещины, на пол падали куски
штукатурки, пронзительные крики сливались во тьме с грохотом взрывов. У основания
лестницы Благодетелей он заметил нескольких монахов, пытавшихся указать своим
обезумевшим от страха подопечным, где находится вход в подвал. Когда он выбрался на свет,
то увидел удалявшиеся "летающие крепости" и погрозил кулаком затянутому черным дымом
небу. Неподалеку от него оказалась обезглавленная статуя святой Схоластики. Голова валялась
около лестницы, а позолоченные медные голубки, сидевшие раньше на книге, которую она
держала в руках, были отброшены туда, где еще недавно находились аркады Браманте, от
которых осталось всего несколько колонн, торчащих из груды развалин. Отца Мауро нигде не
было видно. Только какая-то женщина неопределенного возраста сидела в полной прострации
на краю воронки, образовавшейся посреди дворика, и стучала зубами. Он тронул ее за плечо,
она вздрогнула и подняла к нему умоляющее лицо. Это была не та женщина, с которой он
разговаривал ночью.
- Простите, - сказал он. - Не видели ли вы около статуи святой старого монаха?
Она, казалось, не понимала, о чем он ее спрашивает.
- Вам нельзя здесь оставаться, синьора. Идите по этой лестнице и спускайтесь в подвал.
Все там.
Он помог ей встать и подтолкнул к галерее.
- Лестница на другом конце, - крикнул он, уходя.
Он подошел к клетке с птицами. С этой стороны аркады уцелели лучше, но отца Мауро не
было и здесь. Встревоженные синицы летали по клетке и громко пищали. Ларри готов был уже
открыть дверцу и выпустить их, но заколебался. А что, если самолеты больше не вернутся?
Отец Мауро никогда ему не простит. Он прошел на середину дворика к колодцу. Окружавшие
его коринфские колонны, которыми он любовался вчера, когда ходил
...Поділитися у соцмережах
