Жанр: Триллер
Лилипут
... того малыша. Застрелись, Чарли! Ты проиграл, Чарли!
Застрелись, ты проиграл! Застрелись, ты проиграл!"
- Ну нет! - прохрипел Лоулесс и посмотрел через плечо.
Жук вытаскивал жвалами труп Митча из "плимута". Вновь послышались хруст и
чавканье, и то, что некогда было мистером Лозано, с невероятной скоростью начало
исчезать, растворяясь в жвалах чудовища. Через десять секунд на тротуаре осталось
только две ноги, обернутые в остатки великолепных дорогих брюк мистера Лозано. От
них в разные стороны потекли ручейки крови. Монстр, казалось, вообще забыл о
существовании двух людей, пытавшихся скрыться от него, пока он был занят трупом
Митча. Когда жук окончил свою чудовищную трапезу, Чарли, несмотря на свое
паническое состояние, заметил, что монстр стал еще крупнее. Он ВЫРОС! Каждый
убитый (и съеденный) им человек добавлял ему объема. И шериф вдруг сообразил, что и
чудовище, встреченное на Фелл-стрит, также становилось ВСЕ БОЛЬШЕ, поедая Кунца.
Жуки росли, поглощая пищу, росли очень быстро, заметить это было несложно. До каких
размеров они увеличиваются? Этого, естественно, никто не мог сказать, но, как заметил
Чарли, позади жука не оставалось ничего, что можно было назвать отбросами
переработанной пищи. В противном случае Лоулесс обнаружил бы кал чудовища еще в
окружном морге, где жук сожрал Бена Ламбино и затем Олафа Клинга, оставив от него
одну голову. Ведь это произошло, пока монстр находился в здании. Жуки вбирали в себя
все, но не отдавали НИЧЕГО!
Теперь, когда чудовище расправилось с трупом Лозано, оно вновь обратило взор
своих красных глаз, похожих на претерпевшие мутацию помидоры, положенные на
громадный кусок янтаря, на растянувшихся посреди лужайки людей.
- Чарли, уходи быстрее! - произнес стальным голосом Монро. Казалось
невероятным, что всего несколько секунд назад он был почти без сознания. - Беги!
Пожалуйста, сделай это ради меня.
- Нет, Джеки! - твердо сказал Лоулесс, вскакивая с земли. - Именно ради тебя
я... - То, что он вдруг увидел, заставило его оборвать речь на полуслове.
Монро не понял, почему замолчал шериф, и продолжал в отчаянии требовать:
- Оставь меня! Мне все равно не выжить... я это чувствую. Беги, Чарли, ты еще
успеешь... Чарли!
Монро обернулся... и все понял. Боль вновь начала заволакивать мир туманом,
рассеявшимся на минуту после того, как Чарли уронил его. Джек хотел жить, но ему было
тяжело и страшно сознавать, что, пока он жив, Чарли не бросит его и тем самым погубит
себя. Ему ни за что не убежать с такой ношей на руках. Будь у Джека сейчас его кольт, он
застрелился бы. Всего один выстрел, прижав дуло к виску, но Джек выронил оружие при
падении, когда ударил жука ногой. Джек жалел об этом, как не жалел ни о чем за всю
свою жизнь.
Когда мать после окончания средней школы Оруэлла не пустила его в далекое
путешествие на западное побережье страны, в Лос-Анджелес, Джеку показалось, что все
- наступил конец света. Джек уже много лет мечтал о том, как он вырастет и отправится
в Голливуд. Упрямства ему не занимать, в этом мало кто в Новой Англии может
сравниться с ним, так что он уж как-нибудь, да пробьется для начала на какую-нибудь
незначительную роль в фильме категории А. Джеки не знал, что и как будет делать, даже
примерно, но был полон оптимизма. Очень обнадеживал его один эпизод из ранней
юности. Учитель истории мистер Брэдсон как-то заметил Джеки:
- Парень, ты должен стать актером. У тебя такая мимика, что даже не понадобится
брать уроки актерского мастерства, чтобы перещеголять самого Кларка Гейбла. И я буду
не я, Джеки, если ты не рожден для того, чтобы стать актером. - Брэдсон говорил
серьезно, но глаза его улыбались.
Именно тогда юный Монро задумался о своем будущем по-настоящему. Однако
судьба, эта странная невидимая дама, цепко держащая человека в своих жестких объятиях
и направляющая его по своему усмотрению, абсолютно не считаясь с его желаниями,
распорядилась по-своему. Мать со слезами на глазах потребовала от него не уезжать
дальше Манчестера, и Джеки не смог поступить по-другому. Мать была тяжело больна, ее
муж, отец Джека, умер три года назад, и она не хотела отпускать сына. Джеки проплакал
несколько ночей в подушку, но бросить больную мать не посмел. Время залечило рану,
хотя в первые дни казалось, что земной шар сдвинулся со своей оси. В конце концов
мечта покорить Голливуд осталась голубой мечтой, и Джеки если и вспоминал об этом, то
не иначе как со снисходительной улыбкой. Да, он сильно переживал, но тогда он был, по
сути, еще ребенком. Теперь же он жалел о том, что не может застрелиться и тем самым
избавить от себя шерифа, и чувство отчаяния было сильнее даже, чем в тот день, когда
разбилась его заветная мечта.
Шансов спастись у них практически не осталось, потому что из-за угла дома
появился еще один монстр. Он был не таким громадным, как тот, что, опрокинув
"плимут", как пустой ящик из-под пива, не спеша приближался к подъездной дорожке. И
все-таки он тоже представлял собой серьезную преграду. Раненый Монро (Джек
чувствовал, что укус - нечто большее, чем просто укус) и шериф с тремя патронами вряд
ли могли преодолеть это препятствие. Но Чарли не собирался сдаваться. Он подхватил
под мышки своего заместителя (похолодевшее тело содрогалось, словно от ударов током),
не обращая внимания на его слабые возражения, и поспешил в противоположную
сторону. Шериф запыхался, и Джек казался ему теперь тяжелее в три раза. Чарли волочил
его по земле; раненая нога дергалась, оставляя за собой кровавый след, а надежда таяла,
как вода, уходящая в песок. Поравнявшись с крыльцом, Чарли окончательно понял, что
им не уйти. Сминая живую изгородь на своем пути, появилось еще одно чудовище, а за
ним еще одно, поменьше. Так что и это направление было перекрыто. Теперь они были
окружены жуками со всех сторон. Чарли почувствовал, что его охватывает отчаяние. Он
прислонил Джека к ступенькам крыльца и выхватил кольт. Но это уже ничем не могло
помочь, и Чарли знал это. Джек больше не требовал оставить его, потому что уходить
шерифу было уже некуда. В глазах Джека застыл нечеловеческий ужас: жуки
приближались. Лоулесс тяжело дышал, широко раскрыв рот, лоб прочертили
горизонтальные морщины, смотревшиеся нелепо на его лице старшеклассника обычной
американской школы. На редких юношеских усиках, пробивавшихся над верхней губой,
блестели капельки пота.
- Сволочи! - крикнул, не выдержав, Чарли Лоулесс - Засранцы! Педрилы, мать
вашу... - Он вытянул правую руку, целясь в ближайшее чудовище, которое подходило
слева. - Тебе это понравится, - прошептал шериф, легко нажав на спуск.
Наверное, именно полнейшая безнадежность позволила ему прицелиться так точно.
Правый глаз монстра взорвался пурпурным фонтанчиком. Чудовище остановилось. Но
остальные жуки увеличили скорость. Чарли вынужден был повернуться лицом к самом
крупному из них, приближавшемуся посередине. Теперь Лоулесс торопился, и второй
выстрел пришелся в основание ноги, выбив кусок кашеобразной плоти. Чудовище
подняло ногу, но не остановилось. Расстояние по-прежнему сокращалось. Третья пуля
попала в глаз чудовища, сквозь отверстие потекло его содержимое. Все! Кольт пуст, как
брюхо выпотрошенной рыбины, а вонь от насекомых бьет в нос все сильнее и сильнее,
проникая в самые отдаленные участки мозга. "Мы мертвы", - сказал про себя Чарли и в
последнем отчаянном порыве швырнул в чудовище кольт, который, попав ему в голову,
расплескал янтарную жижу. Но кольцо продолжало сжиматься. Именно в этот момент
Чарли вспомнил о доме Лозано, подняв Джека и прижимая его к своей груди, как
младенца. Сейчас, когда уже не оставалось сомнений, какую смерть несут с собой
чудовища, Чарли оказался в положении человека, который вынужден выбирать - сгореть
ли ему заживо или утонуть.
"Какая смерть вас устраивает больше, мистер Лоулесс?" Чарли вспомнил Саманту
Тревор, Энн Шилдс, и его передернуло. Не стоило надеяться на то, что в доме Лозано с
ними такого не произойдет. Нет, к этому времени все дома Оруэлла заражены Лилипутом.
Не зря Митч Лозано был один. Его семья погибла, их трупы лежат где-то в доме. Такой
парень, как Митч, не мог позволить своей жене и детям опередить себя. Чарли заметил,
что дверь закрыта неплотно. Вид неповрежденного тела, залитого собственной кровью,
был так реален, что Чарли почти согласился ожидать участи, уготованной ему жуками.
Ближайший уже тянул к ним свои жвала.
- Нет! Нет!.. - хрипло прошептал Монро, и это заставило Чарли принять решение.
"Ладно! Мы умрем так, как умерло большинство жителей Оруэлла!" - безжалостно
произнес внутренний голос Чарли. Жуки приближались полукругом, вонь стала
совершенно нестерпимой. Черные шарообразные зрачки суматошно болтались в
пурпурной глазной жидкости. Чарли почувствовал ликование монстров и последний раз
посмотрел на солнце, показавшееся ему глазом одного из этих чудовищных созданий.
Затем, выкрикнув: "Вы ошиблись, ребята!" - он открыл дверь и скользнул в холл. Изо
всех сил прижимая к себе Джека, чтобы умереть вместе, он ногой захлопнул дверь.
Послышался щелчок замка. Прошла минута, но Чарли не чувствовал, чтобы у него пошла
кровь или тело начало замерзать, превращаясь в обледенелую глыбу мяса. Прошло еще
пять минут, очень долгих минут. Лоулесс и Монро были живы. А мир ЗА дверью как
будто перестал существовать.
Глава двадцать восьмая
Уже погружаясь в сон, Дэнни вдруг понял, что, несмотря на кровавую стычку,
устроенную в аптеке мистером Лабстрэмом, он думает не об израненном Маркусе или
Джарвисе Дорсе, не об оставшихся в аптеке людях, на угрюмых, застывших лицах
которых лежит печать ужасающей безысходности, а о преподобном отце Каспере. Дэнни
хорошо разглядел его лицо, когда отец Каспер подошел близко, чтобы забрать вещи
Бекки. Вначале мальчик не придал значения увиденному, быть может, потому, что еще
находился под тяжелым впечатлением устроенной Лабстрэмом драки, в результате
которой пострадали люди, а ведь это могло случиться и с ним или с тетей Бертой и
Джонни. К счастью, им повезло, хотя они и находились ближе всех к месту стычки.
Однако минуты, как многочисленные братья-близнецы, выполняя друг за дружкой
одинаковую работу, постепенно ослабляли давление пресса на впечатлительную душу
ребенка, и его мысли переключились на отца Каспера.
Мальчик почти забыл, о чем договорился с Фредди и Патриком Уолсом. На
протяжении целого часа мысли Дэнни крутились вокруг священника. И лишь когда сон
уже опутывал его мозг своей паутиной, Дэнни понял: что-то во внешности отца Каспера
было не так. Мальчик не знал, сколько священнику лет, но ему казалось, что никак не
меньше шестидесяти. Но это было раньше. До того, как Каспер пришел в аптеку во второй
раз. Этого не могло быть, поэтому Дэнни так долго не хотелось признаться себе, что тем
не менее это правда. Сначала его поддерживала надежда, что это был просто обман
зрения, вызванный полумраком и игрой слабенького огонька свечи. Но эта надежда таяла
и вскоре исчезла вовсе. Ведь отец Каспер стоял так близко, его было так хорошо видно,
что надежда эта не могла устоять перед действительностью. Да, это правда - отец Каспер
ПОМОЛОДЕЛ лет на десять, а может, и больше. Но никто, кроме Дэнни, не заметил
этого: ни потерявших свою белизну седых волос, ни разгладившейся кожи лица, ни
других явных признаков внезапно наступившего омоложения. Теперь отец Каспер
выглядел ровесником шерифа, каким Дэнни запомнил его по приезде в Оруэлл. И мальчик
отнюдь не был рад за священника, потому что подсознательно чувствовал, что отец
Каспер благодаря этому проживет не дольше, а как раз наоборот. Ведь "молодость" будет
ПРОГРЕССИРОВАТЬ, и это убьет его быстрее рака легких. Но Дэнни спал. Он спал,
поэтому сообщить кому-нибудь об этом можно будет только завтра. Завтра, не раньше.
Мальчик спал. Он не мог знать, что изредка кошмары, приснившиеся ночью, помогают
очень надежно забыть планы, о которых человек думал перед сном.
Саманта Тревор открыла глаза, проснувшись от холода. Ага, Алекс, этот
ублюдочный муженек, стянул с нее одеяло. Левая рука и колени прямо закоченели
Женщина подтянула одеяло, пряча под него замерзшие части тела, и принялась растирать
левую руку. Теперь она уже не заснет. Было, наверное, около пяти, а Саманта, стоило ей
проснуться в такое время (не важно, по какой причине), потом битых два часа не могла
снова заснуть. Когда рука отошла, Саманта немного успокоилась. Но тут ей вспомнился
вчерашний вечер, и лицо ее вспыхнуло от гнева. Да, теперь-то она уж точно не сможет
заснуть! Женщина попыталась лежать просто так, расслабившись и ни о чем не думая, но
клокотавшая внутри злость не давала покоя. Саманта вытянула из-под одеяла ноги и села,
касаясь ими пола. Потом, повернув голову, посмотрела через плечо на спящего мужа.
Алекс лежал с открытым ртом и негромко похрапывал. Лицо женщины исказила гримаса
отвращения; зеленые глаза зло сверкнули. Храп вдруг прекратился, Алекс застонал, потом
громко зачмокал, словно собака, пытающаяся выплюнуть попавшие в пасть волосы.
- Паршивый ублюдок, - прошипела женщина, но ее муж, конечно, не слышал этих
слов, обращенных к нему. Снова раздался храп. - Ублюдок, - повторила Саманта, зло
сощурившись и кривя рот.
Саманта и Алекс уже долгое время практически не разговаривали, старательно делая
вид, что не замечают друг друга. Но Алекс относился к этой "войне нервов" гораздо
хладнокровнее. Он не позволял себе срываться, кричать и заниматься выяснением, "кто
есть кто в этом доме"; казалось, его вообще не интересует повседневная жизнь жены и
детей. Алекс всегда был замкнутым человеком, и эта замкнутость усиливалась год от года,
подобно тому как с каждой минутой темнеет небо после захода солнца. Если он и
снисходил когда-нибудь до общения с кем-нибудь из членов своей семьи, то смотрел на
него при этом холодными глазами, в которых отсутствовал малейший интерес к его делам
и к нему самому. Это был снисходительно-вежливый взгляд человека, с которым на
станции метро какой-то странный незнакомец вдруг заговорил о погоде, вот-де какая она
плохая. Ему не интересен ни сам этот чудак, ни его жалобы, но из вежливости он делает
вид, будто слушает, хотя на самом деле думает о своем. Так и Алекс Тревор, кто бы из
членов семьи к нему ни обратился, смотрел как будто сквозь него. Но обращались к нему
крайне редко, когда видели, что он в относительно хорошем расположении духа, потому
что в противном случае для него никого вокруг не существовало, словно он был не дома, а
один в пустыне. Душа, внутренний мир этого человека были закрыты для его близких. Что
касается соседей, тех, кто работал с ним вместе, и просто знакомых, то они считали его
человеком скромным и обходительным, хотя и немногословным. Но человек не может
носить на лице маску круглые сутки - так и Алекс сбрасывал свою учтивость, ступая на
порог своего дома.
Алекс редко поднимал руку на детей, тем более на жену, было такое впечатление,
что он не делает этого только потому, что этот малоэффективный (и опасный) метод
потребовал бы от него слишком много энергии. Алекс предпочитал никого не замечать,
лишь изредка можно было услышать, как он, удаляясь из комнаты, что-то бубнит себе под
нос, явно кроя кого-то, не угодившего ему, одному ему слышными ругательствами. И
никто не мог знать, ЧТО думал мистер Тревор. Пожалуй, стань мысли видимыми
наподобие облака, окружающего человека, домочадцам пришлось бы изо всех сил
напрягать зрение, чтобы рассмотреть Алекса средь вьющихся, точно рой диких пчел,
клубов черного тумана, окутывающего его с ног до головы. Возможно, если бы Алекс
позволял себе хоть изредка выплескивать свое зачастую беспричинное недовольство в
виде шлепков, подзатыльников или угроз вслух, его скрытность не внушала бы такого
страха. Но Тревор предпочитал проклинать всех и вся про себя, в своем мире, куда
чужакам вход был заказан. Это вошло в привычку, но однажды вечером эту плотину
прорвало.
Он уже забыл, когда в последний раз они с Самантой занимались любовью, хотя и
это тоже было для него в порядке вещей. Ни он, ни его жена на протяжении последних
шести (а может, и восьми) месяцев ни разу даже не заикались об этом. Они, попросту
говоря, шли по жизни параллельными путями едва ли не с самого рождения Анны, и
каждый ложился в общую постель с таким чувством, словно в спальне он один и больше
никого нет. Не было и намека на вопросы типа: что у тебя на работе, сделал ли Рори
уроки, спит ли Анна, не можешь ли ты, пожалуйста, подать вот это и так далее. Саманта
находилась одна в спальне, и рядом с ней не было мужчины. Алекс находился (в
параллельном мире) один в спальне, и рядом с ним не было женщины. И лишь изредка,
когда к ним приходили родственники или знакомые, два мира словно наслаивались один
на другой и муж с женой начинали замечать друг друга.
Справедливости ради нужно сказать, что Саманта вкладывала в создание иллюзии
счастливой семьи и крепкого супружества больше слов, жестов, поступков, нежели Алекс.
Мистер Тревор, оказавшись, так сказать, на людях, тоже разительно менялся, но при этом
оставался, как всегда, молчаливым. Одаривая собеседников открытой улыбкой, Алекс
ловил себя на мысли, что в эти минуты ему противно смотреть на жену, как никогда. В
отсутствие посторонних жена не мельтешила перед его глазами, как при гостях, когда ему
приходилось мириться с тем, что Саманта рядом, что она говорит без умолку, заливаясь то
и дело своим противным визгливым смехом, и время от времени обращается к нему с
раздражающей его приговоркой: "Правда, милый?" А мириться с этим мистеру Тревору
никак не хотелось. Конечно, можно было бы послать все условности к чертям, но они
жили в маленьком городке, и Алекс не мог позволить себе роскошь стать пугалом для
всего Оруэлла. От одной только мысли, что про него будут шептаться в каждом втором
доме этой деревни, тыкать вслед пальцем, сдерживать (неумело) при встрече с ним
саркастические ухмылки, у него начинала болеть голова. Не следовало сбрасывать со
счетов и то, что в этом случае хлопот добавит и семья, особенно Саманта. У нее
прибавится поводов для бесконечных придирок и скандалов. Тогда уж вообще не
продохнешь. "Странно, - думал Алекс, - но для знакомых мы чуть ли не образцовая
семья, и потеря этой репутации в чужих глазах, можно не сомневаться, превратит Саманту
из обычной дикой кошки в сущую ведьму". Глядя на ее улыбающееся лицо, вполуха
слушая непрекращающийся поток лжи, притворяясь прилежным мужем и заботливым
отцом, вежливо улыбаясь гостям, Алекс между тем прислушивался к своему внутреннему
голосу, который в такие моменты звучал неумолчно:
"А что, если бы ты никогда не встретил ее, Алекс? А?..
Если бы у вас не было этих бестолковых детишек, отнимающих здоровье и
нарушающих спокойствие? Двух вечно хныкающих девчонок и этого отбившегося от рук
болвана, сидящего целыми днями, замкнувшись в своей комнате и заполняя ее газами?
Что, если бы всего этого не было, Алекс? Разве тогда в твоей жизни было бы не
меньше дерьма? "... правда, милый?"
Ты только представь, Алекс! Ты заходишь в спальню и не замечаешь своей чокнутой
женушки не потому, что не хочешь замечать ее, а потому, что ее нет. Ее НЕТ рядом с
тобой в ТВОЕЙ спальне! Этой фригидной суки НЕТ! Ведь она и тебя превратила в
фригидного толстеющего борова! Уж извини... С кем поведешься..."
После такого жесткого разговора с самим собой, который неожиданно начинался
порой в самый неподходящий момент, Алекс едва сдерживал готовый сорваться с губ
крик: "Заткнись, СУКА! Уже чья бы корова мычала... Это ты мне испортила жизнь! ТЫ!
Это из-за тебя я становлюсь похож на идиота, барахтаюсь в дерьме и конца-краю не
видно!"
Но Алекс конечно же молчал. Это было бы просто непростительно - в его возрасте,
с его жизненным опытом вот так сорваться и заорать, срывая голос и убивая свои
собственные нервные клетки. Он лишь показал бы этим свою слабость. Но душа его не
собиралась успокаиваться: "Алекс, а представь, что она однажды не придет домой.
Представь, что она ВООБЩЕ не вернется. Представь, что на следующий день ее найдут
сгоревшей в перевернувшемся "фольксвагене". Каково? И не говори, что ТАК не будет
лучше! Неужели эта сука, строящая из себя знойную женщину, не заслуживает того,
чтобы однажды судьба заставила ее заткнуться раз и навсегда? Представь, что ты один, а
эта сука в могиле. А о детях не беспокойся; этих вскормленных твоим горбом хныкающих
ублюдков разберут родители твои и этой суки, ведь ты один не в силах будешь возиться с
ними. И все наконец устроится. Да, все НАКОНЕЦ устроится! Ты заслужил, чтобы тебя
наконец оставили в покое, Алекс! Поэтому представь себе, что..."
Мистер Тревор совершенно успокаивался, когда гости изъявляли желание
отправиться домой. Однажды, когда они с женой провожали гостей и Саманта вышла на
крыльцо, Алекс сам не заметил, как произнес вслух то, что обычно говорил про себя.
(Жена, наверное, услышала бы его, если бы как раз в тот момент не изъявляла "горячие"
пожелания всего хорошего людям, садившимся в автомобиль.)
- Ну, ты меня утомила, фригидная сука, довела просто до точки! Господи, хоть бы
ты сдохла, наконец! Это было бы лучше и для тебя, и для меня.
Когда дверцы захлопнулись и машина покатила по подъездной дорожке, Саманта
повернулась и равнодушно спросила:
- Ты что-то сказал? - Она была измучена, как киноактер после напряженного дня
съемок. Глаза впали, черты лица заострились, ноздри раздувались. "О Боже! - подумал
Тревор. - Неужели это та женщина, с которой я познакомился двадцать лет назад?"
Теперь это была настоящая уродина; так выглядят постаревшие проститутки, годами
гробившие свое здоровье. "И эта сука - моя жена?" Тревор ничего не ответил ей,
развернулся и направился в кухню, чтобы побаловать себя баночкой пива. Может, двумя;
он это заслужил - вечер оказался такой напряженный. Вслед ему понеслись непечатные
выражения, вырывавшиеся из нежной глотки его ненаглядной женушки, недовольной тем,
что он не потрудился ответить ей хотя бы кивком головы. Еще бы, было задето
драгоценное самолюбие этой суки, она совершила оплошность, задав ему вопрос. По
большей части Алекс игнорировал любые обращения к нему в этом доме, и Саманта знала
об этом, как никто другой. Но она была женщиной импульсивной, нервной и просто не
могла все время молчать и никогда не заговаривать с мужем, пусть даже ненавистным.
Тревор, естественно, не желал считаться с ее неукротимой энергией, выражая ей
молчаливое презрение всем своим поведением, и всякий раз в душе Саманты все
моментально вспыхивало, словно куча тряпья, облитая бензином, от брошенной спички.
Но для посторонних людей Треворы по-прежнему оставались благополучной парой, у
которой стабильные, нормальные отношения.
В тот вечер у Алекса ужасно болела голова. Он вышел во задний дворик, надеясь,
что на свежем воздухе ему станет легче. Но это не помогло. Алекс практически никогда не
пользовался лекарствами, как бы плохо себя ни чувствовал, но на этот раз он не выдержал
и решил, что без аспирина не обойтись. Войдя в дом, он почувствовал, как в висках
застучало еще сильнее, словно за дверью начиналась особая зона. Алекс болезненно
поморщился: какая у них в доме тяжелая атмосфера. Неужели никто из тех, кто к ним
приходит, не чувствует этого? Или они просто делают вид, что все о'кей?
Нет, вряд ли. Они не замечали, не чувствовали, потому что, чтобы это
почувствовать, человек, наверное, должен быть в таком состоянии, как он сейчас, когда
чувствительность становится тонкой, как лист бумаги, и каждый звук, каждое громко
сказанное слово отдается в голове катящейся по асфальту пустой железной бочкой; когда
каждая клетка становится как бы отдельным существом, позволяя впитывать в себя все
без исключения, наполняющее окружающий мир. Алекс никогда еще не чувствовал себя
так, как сегодня, когда даже шаги младшей дочери наверху отдавались в мозгу дробью
подкованных копыт лошади, бегущей по мощеной улице. Атмосфера давила, как пресс,
просто необходимо было принять пару таблеток аспирина. Тревор вошел в спальню и
открыл дверцу шкафа Саманты. Он выдвинул полку, где жена хранила огромное
количество всевозможных, баночек, целлофановых упаковок, коробочек и прочих вещей,
обязанных помочь человеку в тех или иных случаях. Сначала Алекс совершил беглый
осмотр глазами; его физиономия невольно приняла брезгливое выражение. Ему неприятно
было рассматривать это скопище микстур своей жены; казалось, это заставляло общаться
с ней помимо воли. Зрительный поиск ничего не дал.
- Сука, - пробормотал Алекс. - Надо бы заставить тебя сожрать половину этого
барахла. - Его волосатая рука начала с опаской шарить среди лекарств, как если бы он
искал аспирин в высокой траве, кишащей ядовитыми змеями. Капля пота скатилась со лба
на нос, зависнув на самом кончике, и, прежде чем Алекс успел ее смахнуть, сорвалась
вниз. ПЛАК! Капля разлетелась на коробке с надписью "Pursennid" миниатюрной
лужицей. Лошадь в голове еще сильнее застучала подкованными копытами, будто желая
расколоть череп Алекса и вырваться на волю. Широкая ладонь заработала быстрее; теперь
уже Тревор отбросил брезгливость и, нагнувшись так, что его нос чуть ли не доставал до
полки, стал осматривать все подряд. Но аспирина нигде не было. Как не было и
оранжевых таблеток детского аспирина.
- У, СУКА! - взревел мистер Тревор, подняв лицо к потолку. - Чтоб ты не
доехала до этого дома, фригидная шалава! Или нет, лучше... - Он внезапно замолчал,
словно озаренный какой-то идеей, поднявшей ему настроение. Злая усмешка тронула его
губы. - Вечно у нее ни черта не найти, - сказал Тревор, обращаясь к невидимому
собеседнику. - Вечный бардак; один-единственный раз что-то понадобилось, так
невозможно найти. А все из-за этой суки!
Он медленным движением выдвинул полку до конца и, отпустив руку, сделал шаг в
сторону. Прежде чем полка с грохотом упала на пол, раздался град падающих баночек и
коробок. Д
...Поділитися у соцмережах
