Жанр: Триллер
Соня блу 4. дюжина черных роз
...тановился все отчаяннее от страха, пока не перешел во
всхлипывания.
- Я принесу тебе вассальную присягу и с радостью восприму твою кровь как
свою! Я стану подставкой под твоими ногами и никогда не подниму против тебя руку,
пока не высохнут океаны! Я тебе обещаю все это, Эшер, - только не дай мне сгореть!
Кожа у Синьджона кололась и чесалась, будто по нему бегали муравьи. Потом она
загорелась. Зашипев от ярости и боли, он попытался прикрыть глаза локтем -
бесполезно. Он ударил кулаком по массивному черному стеклу "кадиллака", но оно не
рассыпалось. Тогда он, шатаясь, двинулся к телу Вира, но, не сделав и пяти шагов,
свалился.
Никогда за все века своей не-жизни он не знал такой муки. Лежа на земле, он
тяжело дышал, глаза заливали слезы и кровь, а жидкости внутри начинали закипать.
Инстинкты кричали ему найти укрытие, куда-нибудь в темноту и сырость от этих
жгучих лучей, но было поздно - бежать некуда. Несколько секунд Синьджон
отчаянно скреб землю под животом, будто хотел зарыться в нее, но ногти его
встречали только неподатливый булыжник.
Кожа пузырилась, как бекон на сковородке. Он сам слышал запах своего горящего
тела. Лопаясь волдырями, стала стекать воском кожа с лица. Глаза тускло побелели,
закипая в орбитах. Несмотря на страшные раны и боль, Синьджон продолжал ползти
вперед, слепо шаря руками со слезшей кожей. Осязания у него больше не было, но он
знал, что уже близко. Он хотел сказать Виру, как ему жаль, что так вышло, но язык
превратился в почерневший кожаный ремень. Он хотел поцеловать мальчика в
последний раз, но у него не было губ.
Так много он еще хотел сделать. Хотел бы иметь возможность сделать. Должен
был сделать. И теперь, после пяти веков, произошло то, что нельзя было себе
представить.
У него.
Больше.
Не было.
Времени.
Эшер глядел, как растворяется Синьджон под лучами солнца, и улыбка змеилась на
его губах. Утренний ветерок развеял пепел Синьджона, и можно было уже не
сдерживаться. Эшер захохотал. И еще хохоча, дал водителю знак ехать.
- Пора домой, - сумел он выдавить между двумя пароксизмами хохота. - Здесь
больше не на что смотреть.
Неизвестная смотрела вслед "бэтмобилю", подпрыгивающему на искореженных
обгорелых телах. Его передние колеса перемололи в пыль облезлый череп Синьджона.
"Звездники" брели за машиной своего хозяина, с виду такие же мертвые, как их
противники. Они слишком вымотались, чтобы ликовать из-за своей победы, многие
хромали. По оценке неизвестной, Эшер потерял больше половины своих людских
служителей в уличных беспорядках и в битве с Синьджоном.
И это напомнило ей, что она тоже не в ах каком виде. Прилив адреналина,
вызванный картиной джихада между повелителями вампиров, схлынул, и неизвестная
вдруг почувствовала, насколько она иссушена. Подойдя к окну, она рухнула на колени,
упираясь головой в холодный камень подоконника.
- Вам нужно лечь, - тихо сказал отец Эймон и наклонился ей помочь.
- Теперь только один остался, - пробормотала она, когда с помощью
священника добралась до своей постели.
- Синьджон был чудовищем, но Эшер - это сам дьявол, ставший плотью! -
проговорил, кривясь, отец Эймон. - Теперь по сточным канавам Города Мертвых
побежит кровь невинных жертв.
- Не стоит за это ручаться, - сказала она с трудом. - Я еще не вышла из игры. У
вас есть бумага и карандаш, отец Эймон?
- Бумага и карандаш?
- Мне очень нужно, чтобы вы отнесли записку одному моему другу.
Отец Эймон пожал плечами и вышел. Через пару минут он вернулся с огрызком
карандаша без резинки на конце и мятым бумажным пакетом.
- Это все, что я смог найти.
Она быстро нацарапала на пакете адрес и телефон.
- Отнесите это Клауди. Это старик, который живет в подвале сквоттеров в паре
кварталов отсюда...
- Вы про этого хиппи?
- Вы один во всем Городе Мертвых не называете его "старый хиппи", - сказала
она с сухим смешком, который вдруг прервался судорожным кашлем со сгустками
крови.
- Я вас не могу бросить в таком виде! - возразил отец Эймон.
- Сделайте как я прошу! - сказала она, судорожно хватая ртом воздух и суя
бумагу ему в руку. - Сделайте, иначе я так и так умру. Я чувствую, что у меня внутри
сломалось. Святой отец, у меня обломок ребра в сердце, а правое легкое спалось
полностью! Будь я человеком, я бы уже много часов назад концы отдала! Только одна
вещь может мне помочь выздороветь, и эта вещь - кровь. Здесь адрес человека,
который таким, как я, толкает плазму с черного рынка. Клауди должен с ним связаться
и купить. Мне нужна кровь, очень нужна.
Отец Эймон хмуро уставился на мятую коричневую бумагу.
- Если я это сделаю, буду я при этом орудием Сатаны или служителем Бога?
- Вот уж чего не могу вам сказать, святой отец.
- Да. Чего вы хотите? - буркнул Клауди, подозрительно щурясь на неопрятного
старика по ту сторону двери. Явно какой-то опустившийся тип, судя по немытому лицу
и щетине на подбородке. Потом он заметил ворот священника.
- Мне... мне велели прийти к вам и дать вам вот это, - произнес отец Эймон,
протягивая клочок бумаги. - Она сказала, что вы знаете, кто она такая.
Из глаз Клауди исчезло подозрение, но не тревога.
- Она вас послала? Она жива? - Он сдернул с двери цепочку и распахнул ее,
затаскивая священника внутрь. - Извините, что не узнал вас, святой отец! Я просто не
привык, чтобы ко мне ходили. Особенно после таких ночей! Почти всю ночь я этих
чертовых мудаков - извините за выражение - гонял, чтобы дом не подожгли.
Отец Эймон стоял посреди прихожей, разглядывая окружающие его штабеля книг.
- Я смотрю, вы книжный человек, - сказал он не без удивления. - Никогда даже
не думал найти столько книг в Городе Мертвых.
- Они помогают скоротать ночные часы, - ответил Клауди, пожимая плечами. -
Так что там с ней? Как она? Ранена? В последний раз, когда я ее видел, эта сука
Децима тащила ее через плечо, как мешок с мукой. Потом началась эта чертовщина, и у
меня всю ночь были руки заняты.
- Она жива, но серьезно ранена. Я ее нашел почти мертвую на ступенях СентЭверхильда.
Она попросила убежища, и я внес ее внутрь. Перевязал ей раны и
попытался устроить поудобнее. Она утверждает, что сбежала из крепости Эшера, убив
женщину по имени Децима.
Клауди мотнул головой от удивления:
- И ей, говорите, нужна моя помощь?
- Она... она сказала, что ей нужна кровь. - С очень большим трудом ему удалось
это произнести. - Она говорит, что без нее погибнет. И дала мне этот адрес и телефон,
чтобы я передал вам. Это ее контакт на черном рынке.
Клауди взял клочок бумаги и прочитал нацарапанное, сдвинув брови.
- Скажите ей, пусть не беспокоится, падре. Я этим займусь.
- Могу я... могу я вас спросить об одной вещи?
- Как нечего делать. Кстати, меня зовут Клауди.
- Эта женщина... она от дьявола?
Клауди моргнул, пораженный смятением и болью в голосе священника.
- Честно говоря, я сам не знаю, что она такое. Я вроде как думал, что это больше
по вашей части, святой отец.
- Сатана - коварный враг. Его дьяволы одеваются в разные кожи. Иногда даже в
кожи священников.
- Насчет этого ничего не могу сказать, святой отец. Могу только сказать то, что
знаю сам. Признаюсь, что она меня пугает до судорог. Она дважды спасла мне жизнь
- и оба раза не была обязана это делать. Она помогла этому малышу, Райану, вернуть
его мамашу и проводила их, чтобы ничего с ними не случилось. И это она тоже не
была обязана делать. Однако сделала. Я не знаю, ни кто она такая, ни что привело ее в
Город Мертвых, но одно мне ясно: она не той породы, что Синьджон или Эшер - или
кто-нибудь другой, кого я в нашей округе видал. Она не человек - но я не знаю, чем
это плохо. А насчет того, нет ли в ней чего от дьявола, - так кто из нас Богу не
грешен?
Отец Эймон пробирался по улицам Города Мертвых, разглядывая оставленные
бунтом обломки. Кошмар, ставший плотью. Трупы усыпали тротуар, вонь от крови и
дыма заполняла воздух. Почти все трупы были человеческими, и поразительно много
было "звездников" и "черных ложек". Судя по останкам, их просто рвали на части.
Мертвецы висели на уличных фонарях, а на одном перекрестке на телефонном столбе
висела пара кроссовок - с ногами прежнего владельца внутри. Время от времени
попадались голые скелеты с увеличенными клыками, подтверждая, что смерть
приходит к отродьям дьявола, как и к сынам Адама.
Пожары, случайные или результат поджогов, уничтожили многие из древних
домов, и в некоторых еще что-то дымилось посреди выгоревших коробок.
Вспомнилась кинохроника битвы за Британию и падения Берлина, которую он видел в
детстве. Улица-Без-Названия была лучшим символом катастрофы из всех возможных.
"Дане макабр" казался почти нетронутым, а от бильярдной "Стикс" осталась лишь
обгорелая выпотрошенная коробка. С екнувшим сердцем отец Эймон заметил, что
винная лавка разграблена и сожжена, а с нею еще и несколько бодегас, где продавался
крэк.
Куда ни глянь, всюду были одни только развалины. Он знал, что его долг
священника - пройти среди мертвых, исполняя последний обряд, но эта работа
просто пугала. Время от времени он замечал, как что-то движется среди обломков, но в
основном всюду была только смерть. Впервые за все время от своего темного зачатия
Город Мертвых оправдал свое имя, с мрачной иронией подумал отец Эймон.
Продолжая озирать разрушения, он перенесся мыслями к тому созданию, что
лежало сейчас в подземелье Сент-Эверхильда. Каким-то образом эта женщина вызвала
разрушение Города Мертвых. И хотя опустошение, окружавшее его, внушало ужас -
исходило ли оно от зла? Хотел бы он знать. Эта женщина - слуга Сатаны или Ангел
Разрушения? Сама она, кажется, не знает или не хочет говорить. То, что рассказал
Клауди, еще больше сбивало с толку. Может ли быть душа у монстра или у ангела,
приносящего страдания невинным? И что значит, что именно к нему, к самому
жалкому и падшему из грешников, приползла она к порогу?
Вернувшись в Сент-Эверхильд, он нашел ее так же, как и оставил, - она лежала,
свернувшись клубочком. Кожа ее была холодной и сухой на ощупь, как у змеи, и она,
кажется, не дышала. Сперва он испугался, что она мертва, но, когда он до нее
дотронулся, она чуть пошевелилась, и веко у нее затрепетало, приоткрылось, показав
налитый кровью белок. Увидев, что ничего больше не может для нее сделать, отец
Эймон направился наверх.
Преклонив колени у алтаря, он заметил, что руки у него дрожат. Закрыв глаза и еще
ниже склонив голову, он молился о прощении и укреплении. Впервые за много лет он с
утра ничего не выпил. Винной лавки больше не было - ее скудный запас дешевого
пива, вина и крепкого разграблен и сожжен. Отец Эймон проклинал себя за слабость,
за страх, за пьянство в попытке спрятаться от себя, если не от своего Бога. Тело его
тряслось, язык пересох и стал как наждак. Святые глядели на него из ниш,
штукатурные лица выражали немой укор.
- Что мне делать? - вопрошал он Деву Марию. - Чего хочет от меня Господь? Я
был свидетелем Его суда - но я в смятении. Должен я помочь этому созданию или
уничтожить его? Как мне узнать волю Его? Святая Мария, Матерь Божия, Невеста
Небесная - дай мне знак! Утри слезы, потеки кровью - сделай что-нибудь! Что
угодно!
Фреска безмятежно улыбалась ему, как было каждый день двенадцать лет подряд,
и ничего не говорила, как и в каждый из этих долгих дней.
- Отец Эймон?
Он обернулся на голос незнакомки, и сведенные мышцы взвыли от резкого
движения. Очнувшись, он выглянул в цветной витраж окна - уже наступали сумерки.
Он повернулся к гостье, пытаясь не кривиться от боли. Мышцы шеи и плеч закаменели
так, что буквально было слышно, как они скрипят.
Неизвестная стояла у ближайшей не перевернутой скамьи, тяжело опершись на нее.
Хотя женщина изначально была бледна, что-то ему сказало, что она даже для нежити
выглядит нездоровой.
- Вам нехорошо, святой отец?
- Нет, ничего. Простите. Я забылся в молитве. Но вам не следует ходить!
- Трудно было бы с вами не согласиться, - хмыкнула она, отодвигаясь от скамьи.
- Но терпеть не могу находиться в клетке. Чувствую себя от этого беспомощной.
Отец Эймон поднялся на ноги, скривившись от боли, когда стало
восстанавливаться кровообращение в ногах. Будто на его конечности напала армия
бесенят с булавками.
- Я видел вашего друга. Он велел вам не тревожиться - он все сделает.
- Клауди - отличный мужик. Надеюсь только, он не напорется на горилл Эшера.
Этот гад уже знает, что в Черной Ложе меня не было. Иначе Синьджон вышвырнул бы
меня после первой же гранаты. А Эшер не забывает и не прощает. Я убила его юницу и
похитила его невесту. Он моей крови хочет даже больше, чем крови Синьджона.
- Откуда вы все это знаете?
- Назовем это внутренним голосом, - сухо засмеялась она, стукнув себя кулаком
в грудь. - Ко мне взывает его кровь, и не откликнуться на зов, не пойти в его
твердыню - это забирает те немногие силы, что у меня остались.
- Вам необходимо лечь - вы выглядите как разогретый труп.
Она засмеялась и поправила пальцем очки на переносице. На удивление
человеческим жестом.
- Вы умеете сказать девушке комплимент, святой отец. Нет, я лучше побуду с
вами - если вы не возражаете. - Она оглянулась, замечая треснувшие витражи,
перевернутые скамьи, слои пыли. - Уютно у вас тут. Давно вы здесь?
- Двенадцать лет.
Она кивнула про себя, будто отвечая на собственный вопрос.
- Гм... вы только не поймите меня неправильно, святой отец, - но вы настоящий
священник?
Эймон сам удивился собственному смеху.
- Нет, я не обижаюсь - я понимаю, почему вы спрашиваете. Но я действительно
священник. Окончил семинарию в 1959 году. - Он поднял глаза на распятие, потом
посмотрел на гостью. - Простите, если вопрос слишком личный, но вы были
религиозны, когда... ну, до того, как...
- До того, как стала тем, что я есть? - Она задумалась на долгую секунду, потом
покачала головой. - Кажется, нет. В том смысле, что ее семья была религиозна, как
любой средний американец - то есть не слишком сильно.
- Ее? Это была не ваша семья?
- Это сложная история, святой отец. Видите ли, в 1969 году вампир по имени
Морган заманил и изнасиловал семнадцатилетнюю девушку. Сделав свое дело, он
выбросил ее из машины на полном ходу голую на улицы Лондона. Ее нашли и
доставили в больницу, где она не умерла, а впала в кому. Очнувшись через девять
месяцев, она заметила, что переменилась. Она уже не была человеком, но, поскольку ей
так и не пришлось умереть, нежитью она тоже не стала. Она оказалась единственной в
своем роде: могла ходить при свете дня, могла питаться отрицательными эмоциями
окружающих и управлять, ими. Однако эти чудесные способности не дали ей счастья:
ей, понимаете ли, не нравилось быть чудовищем. Она изо всех сил старалась не
поддаваться поселившейся в ней жестокости и кровожадности. Даже пыталась создать
себе семью - своего рода. Только время от времени она срывалась. И потому она
посвятила свое существование охоте на того вампира, который лишил ее человеческой
сущности, чтобы заставить его заплатить за это.
- И... и она его нашла?
- Нашла, нашла. - Смех ее прозвучал шорохом сухой листвы. - И открыла для
себя, что ее любимая пища - кровь вампиров.
- И чем это кончилось?
Незнакомка пожала плечами и криво улыбнулась:
- Пока еще не кончилось, я надеюсь. Ладно, хватит обо мне. Кто такой этот
святой Эверхильд?
- Не уверен, что таковой еще существует. Его вычеркнули из святцев где-то в
период Второй мировой. Был он ранним английским мучеником, которого викинги
разрубили на куски и скормили стаду диких кабанов. Считается, что эти кабаны en
masse побросались с обрыва в Северное море. Кажется, он был покровителем
свинопасов. Может быть, его выбрали за сходство его мученичества с рассказом о том,
как Иисус изгнал беса по имени Легион.
- А что за история у этой церкви? Зачем ее построили на территории Своих?
- Этого я не знаю. История прихода скрыта завесой тайны. Документов о
строительстве и освящении церкви нигде нет, но слухи и мифы о ней ходят уже
больше ста лет. Говорят среди прочего, что ее воздвигли как вызов силам зла. У этого
прихода та репутация, что назначенные сюда священники и монахини постоянно
исчезали. Иногда предполагается, что Святой Надзор нарочно посылал сюда самых
неудобных, еретически настроенных клириков. Единственное, что я точно знаю, -
церковь была оставлена где-то в годы Великой Депрессии.
- Так что же здесь делаете вы?
Отец Эймон моргнул и нервным движением вытер губы. Ему уже всерьез хотелось
выпить. Он глянул на статую Девы, потом снова на неизвестную. Глубоко, со стоном
вздохнув, он опустился на скамью рядом с ней.
- Это долгая история.
- Время у нас есть.
Глядя в зеркальные очки неизвестной, он видел двойное отражение того, чем он
сегодня стал. Наверное, пришло время, после всех этих лет, рассказать все как было.
- Родителей своих я не знал. Моя мать умерла очень молодой от ревматизма. Мне
тогда было три месяца. Отец погиб в уличной аварии, когда мне было четыре года.
Тетка и дядя мои были хорошие люди, я полагаю, но были стары и бездетны. Они не
знали, ни как ко мне отнестись, ни что со мной делать - кроме как пристроить к
работе у себя на ферме.
Они меня не били, не обижали - во всяком случае, не больше, чем в те годы
считалось нормальным. Но они не были людьми эмоций - даже со мной, даже друг с
другом. Как я уже говорил, они хорошо со мной обращались, но я так и оставался
дальним родственником. Подросши, я оказался хорошим учеником - способным и
усердным. Но мне было трудно с кем-нибудь сойтись. Мои тетя и дядя не танцевали,
не слушали музыку, никак не развлекались. Но они ходили к мессе. И там я встретил
отца Раймонда.
Отец Раймонд посмотрел на меня и увидел одинокого мальчика, у которого нет
отца, а потому взял меня под свое крыло. В конце концов, это и есть роль приходского
священника - быть отцом для всех детей. Это он развивал мои схоластические
способности, это он устроил меня на курсы в университет Лойолы. И это он проследил,
чтобы меня приняли в семинарию. Я не видел от него ничего, кроме доброты и
поддержки, и решил про себя, что именно таким священником я хочу стать.
Я уже говорил, что окончил семинарию в 1959 году. Мне было двадцать четыре
года, меня переполняли идеализм и энергия наивности. Через год Америка избрала
своего первого президента-католика, и я не сомневался, что грядут великие события. Я
хотел помогать сиротам обрести себя, как помог мне отец Раймонд. Первые несколько
лет своего священства я провел, учительствуя в разных приходских школах бедных
приходов. Потом, в 1969 году, меня послали в приют Сент-Иво для мальчиков.
Приют Сент-Иво не принадлежал к хорошо финансируемым учреждениям, и в
обязанности его настоятеля входил прежде всего поиск средств, так что священники и
братья, пекущиеся непосредственно о детях, не находились под постоянным
пристальным надзором. Я не слишком об этом задумывался, пока не обратил внимание
на одного из воспитателей - брата Мартина. Поначалу это были мелочи - например,
как у него руки замедляют движения, когда он касается кого-нибудь из младших
мальчиков. Что-то было просто болезненное в том внимании, которое он уделял белью
всех мальчиков, проверяя, чтобы на нем не было следов "самоосквернения". У меня
возникли подозрения, но не уверенность. Заговорить об этом с настоятелем я не
решался, боясь скандала, который повредит и без того шаткому экономическому
положению приюта.
Потом одного из любимцев брата Мартина, шестилетнего мальчика с лицом
херувима, навестил давно забытый дальний родственник. Очевидно, мальчик что-то
рассказал, потому что родственники сообщили в полицию. Настоятель обратился к
епископу, который сумел уладить дело и с опекунами мальчика, и с полицией. Брат
Мартин был удален из приюта и, как я полагал, лишен сана. Было это в 1971 году.
Я оставался в приюте Сент-Иво еще два года, потом меня перевели в приют СентЛевана.
Можете себе представить мое потрясение и возмущение, когда я обнаружил
там брата Мартина! Я был в ужасе от подобной мерзости. Но, когда я обратился к
настоятелю и сообщил ему о наклонностях брата Мартина, он не стал меня слушать и
назвал склочником. Мне пришлось работать с братом Мартином больше года.
Конечно, я старался изо всех сил присматривать за детьми, чтобы с ними ничего не
случилось, но в конце концов потерпел неудачу. Это был мальчик не старше четырех
лет, и звали его Кристофер.
Отец Эймон замолчал, вздохнул глубоко и прерывисто и поднял лицо к своду.
Глаза его быстро моргали, пока он пытался снова овладеть собственным голосом.
- Он был очень красивым ребенком. Безупречно красивым. Огромные матовые
глаза - как у лани. На него смотреть - просто сердце щемило. Я бы посвятил свою
жизнь служению такому ребенку. Я...
Голос отца Эймона задрожал и начал садиться. Слишком сильно накатили
воспоминания. Хоть столько лет прошло, боль не притупилась, рана не зажила. Он
закрыл глаза, но не мог отогнать образ, только теперь не было виски, чтобы притупить
остроту и залить ожог. Трясущейся рукой Эймон вытер слезы.
- Я его нашел в платяном шкафу. Трусы были заткнуты ему в глотку так глубоко,
что он задохнулся. Я знал, чья это работа, и обезумел от гнева. Я бросился искать
Мартина и нашел его в подвале - он собирался сжечь в печи собственное белье. А на
нем была кровь и еще другие следы. Я его обвинил в изнасиловании и убийстве
бедняжки Кристофера. Этот мерзавец налетел на меня с угольной лопатой. Для
маленьких детей он был ужасом, но взрослому мужчине не противник. Я вырвал у него
лопату...
Глаза отца Эймона сощурились, лицо сжалось, как у человека, превозмогающего
боль при операции без анестезии.
- Какой-то миг я просто стоял, зная, что и это тоже замажут и скроют, как было в
приюте Сент-Иво. Я знал, что брат Мартин ни за что не окажется в тюрьме. В лучшем
случае его лишат сана, в худшем - переведут в новый приход, начать заново. В любом
случае дети будут в опасности. Такие дети, как Кристофер - бедный невинный
Кристофер.
Я ему проломил голову той же лопатой.
Полиция назвала это самообороной. Архиепископ очистил меня от подозрений в
преступлении. В конце концов, церкви нужен был "священник-герой" в противовес
убийце-педофилу. Я сам себе говорил, что совершил справедливость, что послужил
орудием гнева Господня. Но это была ложь. Когда я стоял над Мартином и слушал его
лепет о пощаде, ничего другого я не чувствовал, кроме ненависти! Священник должен
ненавидеть грех, но любить грешника, а я ненавидел именно его. Ненавидел за то, что
он сделал с несчастным ребенком! Ненавидел себя - за то, что не оказался на месте,
когда был нужен Кристоферу! Ничего не было во мне от Бога, когда я опустил
угольную лопату ему на череп, и я это знал. Вскоре после этого я начал пить. В 1982
году перенес нервный срыв. Архиепископ послал меня в санаторий, через полгода я
оттуда сбежал. Предъявил права на небольшое наследство, которое осталось от моих
тети и дяди, и на это с тех пор и живу.
Еще студентом в семинарии я слышал рассказы о "приходе проклятых". Год мне
пришлось странствовать в его поисках - но я нашел наконец Город Мертвых.
Забавно, как людям открывается сюда путь, когда прочие улицы жизни для них
закрываются. Здесь я живу уже двенадцать лет, напиваюсь до забвения каждую ночь и
прошу от Господа знака, что я прощен. Но молюсь я напрасно - потому что нет во
мне истинного раскаяния в моем грехе. Не могу я ощутить сожаления за сделанное.
Моя душа запятнана чужой кровью - но не кровью брата Мартина.
- Вы не можете себе простить гибель мальчика.
- Я не спас его. Я пообещал, что ничего с ним не случится, - и солгал. Уже
двенадцать лет не проходит ни одной ночи, чтобы я, закрыв глаза, не увидел его,
холодного и мертвого. Иногда я просыпаюсь, задыхаясь, как задыхался он в эти
последние страшные мгновения.
- Святой отец, это не ваша вина. Вы терзаете себя ни за что.
- Так и врачи говорили в санатории. Но они ошибались, и вы тоже ошибаетесь. В
этот день умерло все, что делало меня священником. Я стал одним из проклятых, вот
почему я искал Город Мертвых. Мне место здесь. - Он с усилием встал со скамьи,
пытаясь сдержать дрожь в руках. - Мне... мне надо подышать воздухом. Прошу
извинить меня. Если я вам буду нужен, я на колокольне.
Клауди оглядел переулок, переложив кулер из правой руки в левую. Улицы были
необычно пусты даже для Города Мертвых. И все же пешая прогулка не была самым
безопасным предприятием в эти ночные часы. Но у Клауди не было выбора. Поиск
торговца кровью с черного рынка занял почти весь день. Когда покупка была сделана и
Клауди возвращался в Город Мертвых, солнце уже садилось. Он обещал доставить
покупку и собирался свое слово сдержать. Судя по словам священника, ей не
выдержать ночь без вливания. Сейчас надо только добраться до Сент-Эверхильда, не
попавшись громилам Эшера...
Он шагнул из переулка - и тут же перед ним из темноты вырос здоровенный
"звездник", заступив дорогу.
- Эй, парни, смотри-ка, что я нашел!
Второй такой же массивный "звездник" появился из темноты за спиной Клауди.
- Так-так, похоже, нарушитель комендантского часа. Ты чего, старик, не знаешь,
что у нас чрезвычайное положение?
Клауди сжался, стараясь держать в поле зрения обоих.
- Чрезвычайное положение? А кто его ввел?
- Ты чё, совсем офонарел? Лично Король Ада - лорд Эшер, царь всего этого
блядского Города Мертвых! - осклабился первый и ткнул толстым пальцем в кулер в
руках у Клауди. - А чего у тебя тут, мудило? Нам положено обыскивать и
допрашивать всех, кто выйдет на улицу после заката.
- Да ничего для вас интересного. Давайте вы меня отпустите, ладно?
Второй "звездник" наклонился поближе, зловеще хмурясь.
- Слышь, батя, он тебя спросил, что у тебя в кулере. Давай-ка посмотрим.
Клауди полоснул первого ножом, чуть не отхватив ему большой палец. Бандит
схватился за свою руку, пораженный скорее удивлением, чем болью.
- Ах ты блядь!
Кл
...Закладка в соц.сетях
