Жанр: Триллер
Противостояние
...осту, где взималась пошлина, никого не было. За шлагбаумом ведущая на запад
половина шоссе была абсолютно пуста, насколько они могли видеть, но полосы движения,
ведущие на восток, в тоннель, из которого они только что вышли, были забиты мертвыми
автомобилями. На разделительной линии возвышалась беспорядочная гора трупов, за которой
молчаливо наблюдала стайка чаек.
- О Господи, - сказала она ослабевшим голосом.
- Столько же людей пыталось попасть в Нью-Йорк, сколько и выбраться из него. Я
вообще не знаю, с чего это им вздумалось блокировать тоннель со стороны Джерси. Думаю,
они и сами не знали. Просто чья-то великолепная идея, чтобы создать видимость
деятельности...
Рита сидела на дороге и плакала.
- Не плачь, - сказал он, опускаясь рядом с ней на колени. Впечатление от тоннеля было
еще слишком свежим, чтобы вновь начать сердиться на нее. - Все в порядке, Рита.
- Что все? - всхлипнула она. - Скажи мне только одно: что все?
- Так или иначе мы выбрались. Это уже что-то. И здесь свежий воздух. Честно говоря, в
Нью-Джерси никогда раньше не было такого свежего воздуха.
Он заработал вымученную улыбку. Ларри посмотрел на царапины у нее на щеке и около
виска - следы осколков плитки.
- Нам надо найти аптеку и смочить твои раны пероксидом, - сказал он.
- Ты можешь идти?
- Да. - Она посмотрела на него с немой благодарностью, и он почувствовал себя
неловко. - И я раздобуду себе новые туфли. Что-нибудь вроде спортивных тапочек. Я сделаю
все, что ты мне скажешь, Ларри.
- Я накричал на тебя, потому что был не в себе, - сказал он спокойно. Он откинул назад
ее волосы и поцеловал одну из царапин над правым глазом.
- Я вовсе уж не такой плохой парень, - добавил он тихо.
- Просто не оставляй меня.
Он помог ей подняться на ноги и обнял за талию. Потом они пошли к заставе, оставив
позади себя Нью-Йорк.
34
В центре Оганквита был небольшой парк с пушкой времен Гражданской войны и
памятником погибшим. После того как умер Гус Динсмор, Фрэнни Голдсмит пошла в этот парк
и, сидя на берегу пруда с утками, лениво стала бросать в него камни, наблюдая за
расходившимися по воде кругами.
Позавчера она проводила Гуса в дом Хэнсона, стоявший на побережье, опасаясь того, что
ему придется "уйти из жизни" (именно таким гнусным эвфемизмом обозначали смерть ее
предки) в раскаленной крошечной будке на пляжной автомобильной стоянке.
Она думала, что Гус умрет тем же вечером. У него был очень сильный жар, и он бредил.
Дважды он падал с кровати и даже принимался расхаживать по спальне старого мистера
Хэнсона, сшибая вещи, падая на колени и снова вставая. Он кричал, обращаясь к людям,
которых не было в комнате, отвечал им и наблюдал за ними с чувствами, воплощавшими собой
всю гамму от радостного ликования до ужаса, до тех пор, пока Фрэнни не ощутила, что его
невидимые собеседники реальны, а она сама превратилась в призрак. Она умоляла Гуса снова
лечь в постель, но для Гуса она не существовала. Ей приходилось уступать ему дорогу, потому
что если бы она этого не сделала, то он бы просто сшиб ее на пол и прошелся бы по ней.
Наконец он рухнул на кровать и перешел от энергичного бреда к бессознательному
состоянию, которое показалось Фрэн предсмертной комой. Но на следующее утро она увидела,
что он сидит в постели и читает вестерн в бумажной обложке, найденный им на одной из полок.
Он поблагодарил ее за то, что она о нем позаботилась, и выразил надежду, что прошлой ночью
ему не довелось сказать или сделать что-нибудь неподобающее. Когда она стала утверждать,
что ничего подобного не было, Гус с сомнением оглядел окружающий хаос. Она приготовила
немного супа, и он съел его с аппетитом.
Фрэнни накрыла тело Гуса чистой простыней и оставила его на кровати старого Джека
Хэнсона, перед окном с видом на океан. Потом она пришла в парк и стала швырять камешки в
пруд, ни о чем не думая. Но подсознательно она поняла, что это уже не была та странная
апатия, которая охватила ее после смерти отца. С тех пор она постепенно все больше приходила
в себя. Она взяла розовый куст в цветочном магазине Натана и аккуратно посадила его на
могиле Питера. Она понадеялась, что куст хорошо приживется. Ее теперешнее бездумное
состояние было чем-то вроде отдыха после смерти Гуса. Оно ничем не напоминало то
преддверие безумия, в котором она находилась раньше.
Но вскоре ей надо будет подумать о том, что делать дальше, и, по-видимому, в этих
мыслях будет присутствовать Гарольд Лаудер. Но не только потому, что она и Гарольд были
единственными оставшимися в живых людьми в этом районе, но и потому, что она просто не
могла себе представить, что случится с Гарольдом, если некому будет за ним присмотреть. Он
ей по-прежнему не слишком-то нравился, но, во всяком случае, он попытался быть тактичным,
и оказалось, что у него есть хоть какие-то представления о приличиях.
Гарольд оставил ее в покое с момента их встречи, состоявшейся четыре дня назад,
возможно, проявив уважение к ее желанию остаться один на один со своим горем. Но время от
времени она замечала "Кадиллак" Роя Брэннигана, бесцельно круживший по городским
улицам. И дважды, при соответствующем направлении ветра, до окна ее спальни донеслось
постукивание пишущей машинки. Сам факт того, что она могла услышать этот звук, несмотря
на то, что дом Лаудеров находился почти в миле от нее, подчеркивал реальность случившегося.
Она немного удивилась, что, хотя Гарольд и позаимствовал чужой "Кадиллак", он не заменил
свою механическую пишущую машинку на одну из этих гудящих электрических торпед.
"Но теперь, когда электричество в городе погасло, - подумала она, вставая и оправляя
шорты, - ему уже не удастся это сделать".
Где-то д ол жн ы быть другие люди , что бы Гарольд не говорил. Если иерархия власти
распалась, им просто надо найти других людей и вновь сформировать ее. Она не задумывалась
над тем, почему "власть" представлялась ей такой необходимой вещью, но еще меньше
беспокоил ее вопрос о том, почему она должна заботиться о Гарольде. Просто так было надо.
Она вышла из парка и медленно отправилась вниз по Главной улице в направлении дома
Лаудеров. Становилось уже довольно жарко, но морской ветерок освежал воздух. Ей
неожиданно захотелось пойти на пляж, найти бурую водоросль и съесть кусочек.
- Боже, как ты отвратительна, - сказала она вслух. Но, разумеется, она не была
отвратительна; просто она была беременна. Вот в чем было дело. А на следующей неделе ей
захочется луковых бермудских сэндвичей. С хреном.
Она остановилась на углу, в квартале от дома Лаудеров, удивляясь тому, как долго не
приходила ей в голову мысль о собственном "интересном положении". Может быть, она уже
просто привыкла к этому? В конце концов прошло уже почти три месяца.
В первый раз она подумала с некоторой тревогой о том, кто будет помогать ей при родах.
С задней лужайки дома Лаудеров раздавался стрекот ручной косилки. Когда Фрэн обошла
дом, только абсолютное удивление помешало ей громко расхохотаться.
Гарольд в одних плавках стриг лужайку. Его белая кожа лоснилась от пота, а длинные
волосы развевались (к чести Гарольда следует отметить, что они были вымыты в не слишком
отдаленном прошлом). Жировые складки на талии бешено тряслись. По лодыжку его ноги
позеленели от травы. Спина его покраснела - то ли от усилий, то ли от солнца.
Она слышала его тяжелое дыхание. Лезвия стрекотали. Трава летела зеленым водопадом
Гарольду под ноги. Он подстриг уже почти половину лужайки. Остался только все
уменьшающийся квадрат с летним домиком в центре, в котором когда-то Фрэнни и Эми
устраивали свои летние "чаепития". Он повернул у подножия холма и застрекотал в обратном
направлении, на мгновение скрывшись за летним домиком, а потом вновь вынырнув,
склонившись над своим механизмом, как гонщик Формулы-1. Потом он заметил ее, как раз в
тот самый момент, когда Фрэнни робко произнесла: "Гарольд?" Она заметила, что он был в
слезах.
- Ой! - сказал - почти взвизгнул - Гарольд. Она вырвала его из какого-то
индивидуального мира, и на мгновение ей показалось, что у него сейчас будет сердечный
приступ.
Потом он побежал к дому, прорываясь сквозь завалы срезанной травы, и она смутно
ощутила в воздухе ее сладкий запах.
Она пошла за ним.
- Гарольд, что случилось?
Он взбежал по ступенькам крыльца. Дверь открылась, Гарольд вбежал в дом и захлопнул
ее за собой. Фрэнни некоторое время помедлила, а потом подошла к двери и постучала. Ответа
не последовало, но она услышала, как Гарольд плачет где-то внутри.
- Гарольд?
Плач продолжался.
Она вошла в дом.
- Гарольд?
Она пересекла прихожую и вошла в кухню. Гарольд сидел за столом, вцепившись руками
в волосы.
- Гарольд, что случилось?
- Убирайся! - закричал он сквозь слезы. - Убирайся, я тебе не нравлюсь!
- Неправда, ты мне нравишься. Ты нормальный парень, Гарольд. Может быть, не самый
крутой, но вполне нормальный. - Она сделала паузу. - Собственно говоря, принимая во
внимание ситуацию, мне следовало бы сказать, что в целом мире ты мне нравишься больше
всех.
Гарольд заплакал еще сильнее.
- У тебя есть что-нибудь попить?
- Кул-Эйд, - сказал Гарольд, шмыгнув носом, и, все еще глядя в стол, добавил: - Он
теплый.
- Ну конечно, он теплый. Ты не принес себе воды из городской колонки?
- Как и во многих других маленьких городках, в Оганквите за ратушей была своя
колонка, правда, за последние сорок лет она была скорее предметом старины, а не источником
воды. Туристы иногда ее фотографировали. Вот колонка маленького городка на побережье, где
мы провели свой летний отпуск. Разве она выглядит не забавно?
- Принес.
Она налила по стакану себе и Гарольду и присела.
- Гарольд, что случилось?
Гарольд издал странный, истерический смешок и начал пить. Осушив стакан, он поставил
его на стол.
- Случилось? А что могло случиться?
- Я хочу сказать, случилось ли что-нибудь конкретное? - Она попробовала свой
Кул-Эйд и поборола гримасу. Он был не такой уж теплый. Должно быть, Гарольд ходил за
водой не так давно, но он забыл положить сахар. Он наконец-то поднял голову и посмотрел на
нее.
- Я хочу к маме, - сказал он просто.
- Ну, Гарольд...
- Когда это случилось, когда она умерла, я подумал, что это не так уж плохо. - Сжимая
в руке свой стакан, он смотрел на нее напряженным, измученным взглядом, и это слегка пугало
ее. - Я знаю, что для тебя это звучит ужасно. Но я никогда не знал, к ак я восприму их уход. У
меня очень чувствительная душа. Вот почему меня так ненавидели эти кретины из дома ужасов,
который отцы города считали нужным именовать средней школой. Я думал, что это может
свести меня с ума от горя или, по меньшей мере, ввергнуть меня в прострацию на год... мое
внутреннее солнце, так сказать... так сказать... а когда это случилось, моя мама... Эми... мой
папа... я сказал себе, что это не так уж плохо. Я... они... - Он стукнул кулаком по столу,
заставив ее содрогнуться. - Почему я не могу найти нужных слов? - закричал он. - Я
ВСЕГДА мог выразить то, что хотел сказать! Это ведь дело писателя - уметь пользоваться
языком, ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ Я НЕ МОГУ ВЫРАЗИТЬ СВОИ ЧУВСТВА?
- Не пытайся, Гарольд. Я знаю, что ты чувствовал.
Он удивленно уставился на нее.
- Ты знаешь?.. - Он покачал головой. - Нет. Ты не можешь этого знать.
- Помнишь, как ты пришел ко мне домой? И я копала могилу? Я была не в себе. Иногда я
даже не могла вспомнить, чем это я занимаюсь. Так что если ты чувствуешь себя лучше, когда
подстригаешь лужайку, что ж, прекрасно. Но если ты будешь заниматься этим в плавках, ты
можешь получить солнечный ожог. Да ты уже получил его, - добавила она, критически
оглядев его плечи. Чтобы не оказаться невежливой, она отхлебнула еще немного
омерзительного Кул-Эйда.
Он утер рот.
- Я никогда их особенно уж не любил, - сказал он, - но я думал, что все равно
почувствуешь горе. Ну, как если мочевой пузырь полон, то чувствуешь желание помочиться. А
если умирают близкие родственники, то надо испытывать скорбь.
Она кивнула.
- Моя мать всегда была занята Эми. Эми была ее другом, - повысил он голос, впадая в
бессознательную и почти жалкую детскость, - а я шокировал своего отца.
Фрэн вполне могла этому поверить. Бред Лаудер был огромным, мускулистым человеком.
Он работал десятником на ткацкой фабрике в Кеннебанке. Вряд ли он толком представлял себе,
что ему делать с жирным, странным сынком, которого произвели на свет его чресла.
- Однажды он отвел меня в сторону, - продолжил Гарольд, - и спросил, не педик ли я.
Прямо так и сказал. Я испугался и заплакал, а он ударил меня по щеке и сказал, что если я
всегда буду таким неженкой, то мне лучше убраться из города. А Эми... думаю, ей было на
меня наплевать. Для нее я был просто неудобством, когда она приводила домой подруг. Она
относилась ко мне так, словно я был неубранной комнатой.
С усилием Фрэн допила свой Кул-Эйд.
- Поэтому когда они умерли и я ничего не почувствовал, я подумал, что ошибался. Горе
- это не подергивание коленного сустава, когда по нему бьют молоточком, - сказал я себе.
Но я снова был одурачен. С каждым днем мне стало не хватать их все больше и больше. В
особенности мамы. Если бы я мог хотя бы взглянуть на нее... столько раз ее не оказывалось
рядом, когда я хотел ее видеть... когда я нуждался в ней... она была слишком занята Эми, но
никогда она не относилась ко мне плохо. Этим утром, когда я проснулся, я сказал себе: надо
подстричь лужайку, и тогда ты не будешь думать об этом. Но это не помогло. И тогда я стал
стричь все быстрее и быстрее... словно стремился обогнать мои мысли... наверное, тогда ты и
подошла. Я выглядел сумасшедшим, а? Фрэн?
Она наклонилась над столом и прикоснулась к его руке.
- С тобой все в порядке, Гарольд. Все это совершенно естественно.
- Ты в этом уверена? - Он вновь уставился на нее широко раскрытыми, совсем
детскими глазами.
- Да.
- Ты будешь со мной дружить?
- Да.
- Слава Богу, - сказал Гарольд. - Спасибо Ему за это. Не хочешь ли ты еще
Кул-Эйда? - спросил он робко.
Она постаралась улыбнуться как можно приветливее.
- Может быть, чуть-чуть позже, - сказала она.
В парке они устроили пикник: арахисовое масло и сэндвичи со студнем. Каждый выпил
по большой бутылке Кока-Колы, охлажденной в пруду с утками.
- Я думаю о том, что теперь делать, - сказал Гарольд. - Ты будешь доедать свой
сэндвич?
- Нет, я наелась.
За один присест Гарольд проглотил ее сэндвич. Его запоздалая скорбь не повлияла на
аппетит, - отметила про себя Фрэнни, но тут же решила, что думать так нехорошо.
- Что? - спросила она.
- Я думаю, что надо поехать в Вермонт, - сказал он неуверенно. - Ты не против
поехать со мной?
- Почему в Вермонт?
- Там, в городке под названием Стовингтон, есть государственный центр по изучению
чумы и других заразных заболеваний. Он, конечно, не такой большой, как в Атланте, но уж
наверняка поближе к нам. Я подумал, что если остались еще в живых люди, работающие над
этим гриппом, то многие из них должны оказаться там.
- Почему ты думаешь, что они могут остаться в живых?
- Конечно, может быть, они и мертвы, - сказал Гарольд довольно сухо.
- Но в местах вроде Стовингтона, где приходится иметь дело с заразными
заболеваниями, умеют принимать меры предосторожности. И если они еще работают, то, я
думаю, они ищут таких людей, как мы. У кого есть иммунитет.
- Как ты до всего этого додумался, Гарольд? - Она смотрела на него с открытым
восхищением, и он покраснел от удовольствия.
- Я много читал. Ни одно из этих мест не засекречено. Ну, так что ты думаешь, Фрэн?
Она думала, что это прекрасная идея. Эта идея отвечала ее потребности в порядке и
власти. Конечно, люди из Стовингтона не могли умереть. Они доберутся туда, их примут,
обследуют и установят ту разницу, то несоответствие, которое существует между ними и
другими людьми, которые заболели и умерли. Ей не пришло в голову подумать о том, кому
может понадобиться в настоящий момент вакцина.
- Я думаю, нам надо найти дорожный атлас и посмотреть, как мы можем туда
добраться, - сказала она.
Лицо его вспыхнуло от радости. На мгновение ей показалось, что сейчас он поцелует ее, и
в ту единственную ослепительную секунду она бы не стала возражать, но эта секунда прошла.
Задним числом она была рада, что этого не произошло.
По дорожному атласу, в котором расстояния измерялись в сантиметрах, все выглядело
достаточно просто.
- Сколько миль нам придется проехать? - спросила Фрэн.
Гарольд взял линейку, измерил расстояние и сверился с масштабной шкалой.
- Ты не поверишь, - сказал он угрюмо.
- Что такое? Сто миль?
- Больше трехсот.
- О Боже, - сказала Фрэнни. - Это разрушает мои представления о мире. Я где-то
читала, что большинство штатов Новой Англии можно обойти за один день.
- Это просто такой трюк, - сказал Гарольд ученым тоном. - Действительно, можно
побывать в четырех штатах - Коннектикуте, Род-Айленде, Массачусетсе и Вермонте - за
двадцать четыре часа, если идти правильным маршрутом, но нам это ни к чему.
- Откуда ты все это знаешь? - спросила она удивленно.
- Книга рекордов Гиннеса, - сказал он пренебрежительно. - Собственно говоря, я
подумывал о велосипедах. Или... не знаю... мотороллерах, что ли.
- Гарольд, - сказала она проникновенно, - ты гений.
Гарольд кашлянул и покраснел. Он снова выглядел польщенным.
- Завтра утром мы можем на велосипедах доехать до Уэллса. Там есть фирменный
магазин фирмы "Хонда"... ты умеешь водить "Хонду", Фрэн?
- Я смогу научиться, если какое-то время мы поедем помедленнее.
- О, я думаю, было бы очень неблагоразумно ехать быстро, - сказал Гарольд очень
серьезно. - Никогда не знаешь, в какой момент завернешь за поворот и наткнешься там на три
разбитых машины, перегородивших дорогу.
- Но мы и не будем спешить, так ведь? Но зачем нужно ждать до завтра? Почему бы не
поехать сегодня?
- Ну, сейчас уже пошел третий час, - сказал он. - Дальше Уэллса мы не доедем, а нам
ведь нужно еще экипироваться. Это будет легче сделать здесь, в Оганквите, так как тут мы
знаем, где что найти. Кроме того, нам понадобится оружие.
Странно. Как только он произнес это слово, она сразу же подумала о ребенке.
- Зачем нам оружие?
Он посмотрел на нее мгновение, а потом опустил глаза. Краска заливала его шею.
- Потому что больше нет полиции и судов, а ты - женщина, к тому же - хорошенькая,
и некоторые люди... некоторые мужчины... могут... повести себя не по-джентльменски. Вот
зачем.
Кожа его стала почти пурпурной.
Он говорит об изнасиловании, - подумала она. ИЗНАСИЛОВАНИЕ. Но каким образом
может кто-то захотеть изнасиловать меня. Ведь я беременна. Но ведь об этом никто не знает,
даже Гарольд. И даже если ты скажешь насильнику: "Пожалуйста, не делайте этого, потому что
я беременна", то стоит ли ожидать, что он ответит: "Господи, леди, извините меня, пойду
изнасилую кого-нибудь другого?"
- Хорошо, - сказала она. - Оружие. Но все равно мы можем добраться до Уэллса уже
сегодня.
- У меня здесь есть еще одно дело, - сказал Гарольд.
Под крышей амбара Мозеса Ричардсона было ужасно жарко. Струйки пота стекали по ее
телу, когда они добрались до сеновала, а когда они взобрались по шаткой лесенке на крышу,
струйки превратились в реку, от которой потемнела ее блузка.
- Ты думаешь, это необходимо, Гарольд?
- Я не знаю. - Он нес ведро белой краски и здоровую кисть. - Но амбар видно с шоссе
N1 , а по нему могут проехать люди.
- Но ты ведь можешь упасть и сломать себе шею. - От жары у нее разболелась голова, и
Кока-Кола тошнотворно плескалась у нее в животе.
- Я не упаду, - сказал Гарольд нервно. Он взглянул на нее. - Фрэн, ты выглядишь
больной.
- Это от жары, - пробормотала она.
- Ради Бога, спускайся вниз. Полежи под деревом. И посмотри на муху, которая бросит
вызов смерти на отвесном десятиградусном скате крыши амбара Мозеса Ричардсона.
- Не шути. Я по-прежнему думаю, что это глупая и опасная затея.
- Возможно, но я буду чувствовать себя спокойнее, если сделаю это.
"Он делает это для меня", - подумала она.
Она привстала на цыпочках и легко поцеловала его в губы.
- Будь осторожен, - сказала она и быстро сбежала вниз, так что Кока-Кола заплескалась
у нее в животе. Быстро, но не настолько, чтобы не успеть заметить, как в глазах у него
появилось удивленное, счастливое выражение. Еще быстрее она спустилась с сеновала, так как
чувствовала, что сейчас ее вырвет. Она-то знала, что дело в Кока-Коле, жаре и ребенке, но что
подумает Гарольд, если услышит? Поэтому-то она и торопилась выбраться поскорее из амбара,
чтобы он не услышал. И она успела. Как раз.
Гарольд спустился без четверти четыре. Теперь кожа его была ярко-красной, а руки
забрызгались белой краской. Пока он работал, Фрэн дремала под вязом во дворе Ричардсона, в
любой момент готовая проснуться, услышав треск дранок и отчаянный крик бедного толстого
Гарольда, падающего с высоты девяноста футов навстречу жесткой земле. Но он так и не
раздался
- слава Богу, и теперь Гарольд стоял гордо перед ней - зеленые ноги, белые руки и
красные плечи.
- Зачем ты принес назад краску? - спросила она с любопытством.
- Я не хотел оставлять ее там. Это могло бы привести к самовозгоранию, и наша надпись
пропала бы.
Вдвоем они посмотрели на крышу хлева. Свежая краска ярко сияла на фоне
тускло-зеленой дранки:
УЕХАЛИ В СТОВИНГТОН, В ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ ПО ШОССЕ N 1 ДО
УЭЛЛСА ПО МЕСТНОМУ ШОССЕ N 95 ДО ПОРТЛЕНДА ПО ШОССЕ N 302 ДО БАРРА ПО
МЕСТНОМУ ШОССЕ N 89 ДО СТОВИНГТОНА ВЫЕХАЛИ ИЗ ОГАНКВИТА 2 ИЮЛЯ 1990
ГОДА ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ
- Я не знал твоего второго имени, - сказал Гарольд извиняющимся тоном.
- Все в порядке, - сказала Фрэнни, по-прежнему глядя на надпись. Первая строчка была
написана прямо под чердачным оконцем, а последняя - ее имя - прямо над дождевым
желобом. - Как ты умудрился написать последнюю строчку? - спросила она.
- Это было нетрудно, - сказал он застенчиво. - Пришлось немного поболтать ногами,
вот и все.
- Ой, Гарольд. Ну почему ты не мог поставить только свою подпись?
- Потому что мы с тобой в одной упряжке, - сказал он и посмотрел на нее с некоторым
опасением. - Так ведь?
- Конечно, да... до тех пор, пока ты не свернешь себе шею. Голоден?
Он просиял.
- Голоден, как медведь.
- Тогда пошли поедим. И я помажу твою обгорелую кожу детским кремом. Тебе надо
надеть рубашку, Гарольд. Ты сегодня ночью не заснешь.
- Я буду спать крепко, - сказал он и улыбнулся ей. Фрэнни улыбнулась в ответ. На
ужин они ели консервы и пили Кул-Эйд (на этот раз его делала Фрэнни и не забыла добавить
сахар). Позже, когда начало темнеть, Гарольд пришел в дом Фрэнни, что-то таща под мышкой.
- Это принадлежало Эми, - сказал он. - Я нашел на чердаке. Думаю, мама и папа
подарили ей эту штуку, когда она закончила восьмой класс. Я даже не знаю, работает ли она, но
я захватил несколько батареек из магазина.
Это был переносной проигрыватель с пластмассовой крышкой, созданный специально для
того, чтобы девочки-подростки тринадцати или четырнадцати лет брали его с собой на пляж
или на пикник.
- Что ж, - сказала она. - Давай посмотрим, работает эта штука или нет.
Проигрыватель работал. Почти четыре часа сидели они на разных концах кушетки, а
переносной проигрыватель стоял между ними на кофейном столике. С зачарованной и тихой
грустью они слушали музыку мертвого мира, звучащую в летней ночи.
Поначалу звук не вызвал у Стью никакого недоумения. Обычная составляющая часть
яркого летнего утра. Он только что миновал город Саут Райгейт, штат Нью-Хемпшир, и теперь
дорога вела его по очаровательной местности, поросшей вязами, нависшими над дорогой и
испещрившими асфальт движущимися солнечными бликами. Снова раздался этот звук - лай
собаки, самая естественная вещь на свете.
Он прошел почти милю, когда ему пришло в голову, что в этой собаке есть что-то
необычное. Покинув Стовингтон, он видел много мертвых собак, но ни одной живой. Ну что
ж, - предположил он, - многие, но не все люди умерли от гриппа. Ясно, что также случилось
и с собаками. Возможно, теперь собака очень боится людей. Когда она учуяла его, она залезла в
кусты и начала лаять, и будет лаять до тех пор, пока он не покинет ее территорию.
Он поправил рюкзак и заново свернул подложенные под лямки носовые платки. На ногах
у него были Великаны Джорджии, и три дня ходьбы почти лишили их изначального лоска. На
голове у него была изящная красная фетровая шляпа с широкими полями, а на плече болтался
армейский карабин. Он не думал, что наткнется на мародеров, но что-то внутри подсказывало
ему, что неплохо иметь при себе ружье. Может быть, пригодится для охоты. Правда, вчера он
видел большую самку оленя, но не выстрелил в нее, приятно пораженный ее красотой.
Дорога шла вверх. Лай собаки становился все громче и громче. В конце концов, может
быть, я ее увижу, - подумал Стью.
Он шел по N302 на восток , предполагая, что рано или поздно шоссе выведет его к
океану. Он заключил с собой нечто вроде договора: "Когда я доберусь до океана, я решу, что
делать дальше". До тех пор я вообще не буду об этом думать. Он подумывал о том, чтобы
раздобыть гоночный велосипед или мотоцикл, на котором он смог бы объезжать время от
времени перегораживавшие дорогу разбитые машины, но потом решил идти пешком. Ходьба
была для него чем-то вроде процесса выздоровления. Пошел уже четвертый день его
путешествия. Он всегда любил ходить, и его тело жаждало активности. До побега из
Стовингтона он просидел взаперти почти две недели, и поначалу чувствовал себя не совсем в
форме. Он предполагал, что рано или поздно медлительность продвижения ему надоест, и он
раздобудет себе велосипед или мотоцикл, но пока ему нравилось идти пешком на восток, глядя
по сторонам и отдыхая, когда захочется. Мало-помалу безумные блуждания в поисках выхода
тускнели в его памяти. Первые две ночи ему снилась последняя встреча с Элдером, который
пришел привести в исполнение полученный приказ. В снах Стью всегда слишком долго медлил
со стулом в руках.
...Закладка в соц.сетях
