Жанр: Триллер
Противостояние
...ого мальчишку. Мусорный Бак отправился домой. Он сильно отстал в
школе и, похоже, не мог наверстать упущенное. В Терр От его лечили шоковой терапией, и
когда он вернулся в Поутенвилль, память у него почти совсем пропала.
Но во всяком случае в течение какого-то времени он больше не устраивал пожаров.
Казалось бы, все стало как раньше. Убийца-шериф приделывал фары к "Доджам" в Гэри. Мать
вернулась на работу в поутенвилльское кафе. Все было в порядке. За исключением нефтяной
компании "Чири". Он часто думал о том, как будут гореть ее резервуары. Три отдельных
взрыва, способных разодрать в клочья твои барабанные перепонки и изжарить глаза в
глазницах? Три столба огня (отец, сын и святой убийца-шериф), которые будут пылать день и
ночь в течение долгих месяцев? А может, они вообще не загорятся?
Он это выяснит. Легкий летний ветерок задул две первые спички. Справа в луже бензина
он увидел перебирающего лапками жука. Я как этот жук, - подумал он обиженно и удивился,
что же это за мир такой, где Бог не только запихивает тебя в липкую гадость, как жука в лужу
неочищенного бензина, но и оставляет тебя в живых, чтобы ты боролся за свою жизнь в течение
долгих часов, а возможно, дней... или, в его случае, лет. Это был мир, заслуживший, чтобы его
сожгли. Он стоял с опущенной головой и ждал, пока ветер утихнет, чтобы зажечь третью
спичку.
Когда ему исполнилось шестнадцать, он, с разрешения матери, бросил школу (А что вы от
них ждали? Они его искалечили там, в Терр От. Если б у меня были деньги, я бы подала на них
в суд. Они называют это шоковой терапией. Проклятый электрический стул - вот как называю
это я!) и стал работать на мойке машин "Скрубба-Дубба". И какое-то время все шло своим
чередом. Люди громкими криками подзывали его с углов улиц или из останавливавшихся
машин, интересуясь, что сказала миссис Симпл (уже четыре года, как в могиле), когда он сжег
ее пенсионный чек, и намочил ли он постель после того, как сжег тот дом в Седли. Голоса
постепенно стали призрачными, но камни, вылетавшие из темных аллей и из-за углов улиц,
оставались реальными. Однажды кто-то запустил в него полупустой банкой пива из
проезжавшей машины. Банка попала ему в лоб, и он упал на колени.
Такова была его жизнь: голоса, время от времени пролетавшие камни, "Скрубба-Дубба".
А во время обеденного перерыва он обычно сидел на том же самом месте, что и сегодня, ел
сэндвич и наблюдал за нефтяными резервуарами "Чири", размышляя, как же это все-таки
произойдет.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды он не оказался в вестибюле Методистской
церкви с пятигаллонной канистрой бензина, разливая его повсюду, а в особенности на груду
старых сборников церковных гимнов в углу
- и тогда он остановился и подумал: Это плохо, и, наверное, не просто плохо, а еще и
ГЛУПО, они поймут, кто это сделал, они поймут, кто это сделал, даже если это сделал бы
кто-нибудь другой. Так он думал, вдыхая запах бензина, и голоса трепыхались и кружились в
его голове, словно летучие мыши в башне с привидениями. Потом медленная улыбка появилась
на его лице, и он перевернул канистру и побежал с ней в центральный неф, повсюду разливая
бензин. Он пробежал весь путь от вестибюля к алтарю, словно жених, опоздавший на свою
собственную свадьбу и настолько нетерпеливый, что начал уже разбрызгивать горячую
жидкость, которую стоило бы сохранить для первой брачной ночи.
На следующий день его отправили в Исправительный центр для мальчиков в Северной
Индиане. Уезжая, он заметил черные тлеющие развалины Методистской церкви. И Карли
Йейтс проорал ему вслед свою эпитафию:
- Эй, Мусорный Бак, с чего ты решил сжечь церковь? Почему ты не спалил ШКОЛУ?
В семнадцать лет его отправили в тюрьму для несовершеннолетних, а в восемнадцать он
попал в тюрьму штата. Сколько он там пробыл? Кто знает? Во всяком случае, не Мусорный
Бак, это уж точно. Никому в тюрьме не было дела до спаленной им Методистской церкви. Там
были люди, совершившие куда более серьезные преступления. Убийство. Изнасилование.
Пролом черепа старой библиотекарши. Кое-кто из сокамерников хотел кое-что сделать с ним, а
кое-кто - чтобы он с ними кое-что сделал. Он не возражал. Один мужчина с лысой головой
сказал, что любит его. - Я люблю тебя, Дональд! - и это во всяком случае было лучше, чем
увертываться от камней. Иногда он думал, что хорошо бы остаться здесь навсегда. Но иногда
ночью ему снилась нефтяная компания "Чири", и во сне это всегда был один оглушительный
взрыв, за которым следовали два других.
Со временем ему стали доверять, и когда появилась странная болезнь, его послали
помогать в лазарете. Но через несколько дней больных там уже не осталось, потому что все, кто
был болен, умерли.
Ветерок погладил его по щеке и замер.
Он зажег спичку и уронил ее. Она упала в лужицу бензина. Появились языки голубого
пламени. Они образовали вокруг обгоревшей спички расширяющуюся корону. Мгновение
Мусорный Бак зачарованно наблюдал за ними, а потом, оглядываясь через плечо, побежал к
лестнице. Голубые языки, не более двух дюймов в высоту, устремились к насосной станции и
возвращающейся посреди нее трубе. Борьба жука подошла к концу. Теперь он превратился в
обыкновенную почерневшую головешку.
Это может произойти и со мной.
Но, похоже, ему этого не хотелось. У него появилась смутная мысль, что теперь в его
жизни может возникнуть новая цель, что-нибудь очень великое и возвышенное. Он испугался и
побежал вниз по лестнице.
Все дальше и дальше вниз, вокруг резервуара, с мыслями о том, когда же наконец
воспламенятся пары над трубой и как скоро температура станет достаточно высокой для того,
чтобы огонь ринулся вниз.
Земля становилась все ближе и ближе. Машины на стоянке приобрели свой нормальный
размер. Но ему все казалось, что он движется очень медленно, как во сне, что он будет бежать и
бежать, но никогда не добежит до конца. Он был рядом с бомбой, и запал был уже подожжен.
Наверху раздался внезапный треск, похожий на взрыв пятидюймового фейерверка
четвертого июля. Потом он услышал приглушенный лязг, и что-то просвистело мимо него. Это
был кусок трубы, абсолютно черный и переплавленный жаром в какую-то новую и
бессмысленную форму.
Когда до земли оставалось футов двадцать пять, он не выдержал и, перескочив через
перила, спрыгнул вниз. Он содрал с ладоней всю кожу, но едва ли почувствовал это. Он был до
краев наполнен стонущим, ухмыляющимся ужасом.
Он кое-как поднялся и посмотрел наверх. На среднем резервуаре появилась большая
шапка желтых волос, и росли они с удивительной скоростью. Взрыв мог произойти в любую
секунду.
Он побежал. Сломанная кисть правой руки безвольно болталась. Он пересек стоянку,
одолел посыпанную гравием широкую подъездную дорогу, пронесся сквозь открытые ворота и
выбежал на шоссе N130 . Он перебежал через шоссе и прыгнул в придорожную канаву,
приземлившись на мягкое ложе из мертвых листьев и влажного мха.
Раздался взрыв. Звук был таким сильным, что он почувствовал, как его перепонки
вдавились внутрь, а глаза вылезли из орбит. Раздался второй взрыв, а за ним и третий.
Мусорный Бак приподнял голову и увидел огромное огненное дерево. Над ним возвышался
удивительно высокий столб черного дыма. На шоссе и рядом с ним стали падать куски
обгорелого железа. Нахлынула волна нестерпимого жара.
Он с трудом поднялся на ноги и побежал по шоссе в направлении Гэри. Воздух
становился все горячее и горячее и приобрел металлический привкус. Он чувствовал себя как
жук, пытающийся сбежать из включенной микроволновой печи.
БА-БАААААХХХ!
Взорвался еще один резервуар, и сопротивление воздуха перед ним словно бы исчезло.
Огромная теплая рука подтолкнула его сзади и понесла вперед. Его ноги лишь слегка касались
асфальта.
Сопротивление воздуха постепенно вернулось, и Мусор рискнул бросить взгляд через
плечо. Возвышение, на котором стояли резервуары, было все объято огнем. Похоже, горела
даже дорога, а деревья пылали, как факелы.
Он пробежал еще четверть мили и, задыхаясь, перешел на шаг. Пройдя еще милю, он
остановился отдохнуть, и ноздри его втянули радостный запах огня. Без пожарных машин и
самих пожарных он будет распространяться по ветру. Возможно, он будет пылать несколько
месяцев. Сгорит Поутенвилль, и огонь пойдет дальше на юг, уничтожая дома, деревни, фермы,
поля, пастбища, леса. Может быть даже, огонь доберется и до Терр От и спалит тамошнюю
больницу. А может быть, и дальше!
Он посмотрел на север в направлении Гэри. Теперь он мог видеть город и
возвышающиеся над ним огромные трубы, спокойные и безмятежные, словно штрихи мела на
светло-голубой доске. А за всем этим был Чикаго. Сколько там нефтяных резервуаров?
Заправочных станций? Остановившихся поездов с цистернами сжиженного газа и горючими
удобрениями? Сколько еще городов за Гэри и Чикаго?
Перед ним простиралась вся страна, созревшая для огня.
Ухмыляясь, Мусорный Бак встал на ноги и отправился в путь. Кожа его уже покраснела,
как у омара. Он не чувствовал боли, хотя из-за этого и не спал всю ночь, никак не в силах
успокоиться. Впереди его ждали еще более обширные и величественные пожары. Взгляд его
глаз был нежным, радостным и абсолютно сумасшедшим. Это были глаза человека, нашедшего
наконец-то смысл своей жизни, с которым он уже не расстанется никогда.
33
- Я хочу выбраться из города, - сказала Рита, не оборачиваясь. Она стояла на балконе
небольшой квартирки, и утренний ветерок теребил ее прозрачную ночную рубашку.
- Хорошо, - сказал Ларри. Он сидел на столе и ел сэндвич с яичницей.
Она повернулась к нему, и лицо ее было осунувшимся. Если в парке в день их встречи она
тянула на элегантные сорок, то теперь она выглядела, как женщина, балансирующая на опасной
грани, которая отделяет начало шестого десятка от полной старости. Между пальцами она
держала сигарету, и кончик ее дрожал. Она вдохнула дым, не затягиваясь.
- Я серьезно говорю.
- Я знаю, - сказал он. - И могу тебя понять. Нам действительно надо уйти.
Мускулы ее лица облегченно расслабились, и с почти (но все же не совсем)
бессознательным отвращением Ларри подумал, что так она выглядит даже старше.
- Когда?
- Почему бы не сегодня? - спросил он.
- Ты хороший мальчик, - сказала она. - Хочешь еще немного кофе?
- Я и сам могу налить.
- Глупости. Сиди, где сидишь. Я всегда наливала мужу вторую чашку кофе, он настаивал
на этом. Впрочем, от него за завтраком я видела только пробор. Остальное было скрыто за
"Уолл Стрит Джорнел" или какой-нибудь чертовски солидной книжкой. Не просто что-нибудь
значительное или глубокое, но обязательно чреватое значением. Белль, Камю, Мильтон, Боже
ты мой. Ты - неплохая замена. - Она обернулась с игривым выражением лица. - Тебе
должно быть стыдно, если ты будешь прятать свое лицо за газетой.
Он вяло улыбнулся. Ее шутки сегодня утром, как впрочем, и весь вчерашний день,
казались слегка натянутыми. Он вспомнил их встречу в парке и как ее речь показалась ему
небрежной россыпью бриллиантов на бильярдном сукне. Со вчерашнего дня бриллианты стали
больше похожи на фальшивки.
- Ну вот. - Она подошла, держа чашку во все еще дрожавшей руке, и когда она стала
ставить ее на стол, кофе выплеснулся ему на руку. Он отдернул руку, зашипев от боли, как
кошка.
- Ой, извини... - На ее лице отразился не только испуг, но и нечто, очень похожее на
ужас.
- Все в порядке...
- Нет, я просто... не надо... сиди на месте... безрукая идиотка...
Она разразилась такими оглушительными рыданиями, словно ей только что довелось
присутствовать при смерти лучшего друга.
Он встал и обнял ее, не очень-то обрадовавшись ее конвульсивным ответным объятиям.
Это были даже не объятия, а скорее захват. Космический захват, новый альбом Ларри
Андервуда, - подумал он тоскливо. О, черт. Никакой ты не симпатичный парень. Приехали,
опять начинается.
- Прости меня. Не знаю, что это со мной стряслось. Никогда такого не было. Прости
меня...
- Все в порядке, это ерунда. - Он продолжал автоматически утешать ее, гладя ее по
седеющим волосам, которые станут выглядеть гораздо лучше (да и вся она, собственно говоря,
станет выглядеть гораздо лучше) после того, как она проведет долгое время в ванной.
Разумеется, он понимал, что с ней стряслось. То, что произошло, имело одновременно и
личный, и безличный характер. Это повлияло и на него, но не так резко и глубоко. В ней же
словно разбился какой-то внутренний кристалл.
Безличным фактором был, очевидно, запах. Сквозь балконную дверь его приносил
прохладный утренний ветерок, который вскоре превратится в неподвижную, влажную жару,
если, конечно, это день будет таким же, как и предыдущие три или четыре. Что-то вроде
гнилых апельсинов, или тухлой рыбы, или запаха, который иногда бывает в подземке, когда в
поезде открыты окна. Это был запах разлагающихся трупов.
В Манхэттене по-прежнему было электричество, но вряд ли это будет продолжаться
долго. Почти во всех других районах свет уже погас. Прошлой ночью, когда Рита уснула, он
стоял на балконе и мог видеть, что в большей части Бруклина и Куинз царит полная темнота.
Черный карман шел от Сто Десятой до самого Манхэттена. Если посмотреть в другом
направлении, то можно было заметить россыпь ярких огней над Юнион Сити и, возможно,
Байонной, но в остальном Нью-Йорк был погружен в черноту.
Чернота же эта означала не только отсутствие света. Она означала также и отключение
воздушных кондиционеров, этого современного удобства, благодаря которому можно было
спокойно существовать в городе с наступлением середины июня. Это означало, что люди,
спокойно умершие в своих квартирах, теперь тухли в раскаленных печах. Когда он об этом
думал, то его ум постоянно возвращался к той картине, которую он застал в зале ожидания. Он
вспоминал об этом, и черное, сладкое видение вставало перед ним и манило его.
Что касается личного фактора, то, по-видимому, она была встревожена тем, что они
обнаружили вчера по пути в парк. Когда они выходили, она смеялась, болтала и веселилась.
После возвращения она начала стареть.
Человек, предвещавший появление чудовищ, лежал на тропинке парка в огромной луже
собственной крови. Рядом с его застывшей вытянутой левой рукой лежали разбитые очки. Одно
из чудовищ, очевидно, все же появилось. Его несколько раз ударили ножом. Ларри показалось,
что он стал похож на огромную подушечку для иголок.
Она кричала и не могла остановиться. Когда истерика, наконец, прошла, она стала
настаивать на том, чтобы похоронить его. Так они и сделали. И на обратном пути она стала той
женщиной, которой она была сегодня.
- Все в порядке, - сказал он. - Совсем небольшой ожог. Кожа почти не покраснела.
- Я принесу мазь. Там есть в аптечке.
Она сделала шаг по направлению к двери, но он крепко взял ее за плечи и усадил на стул.
Она посмотрела на него своими запавшими глазами, окруженными черными кольцами.
- Что тебе надо сделать, так это поесть, - сказал он. - Яичница, жаренный хлеб, кофе.
Потом мы пойдем за какими-нибудь картами и посмотрим, как нам лучше всего выбраться из
Манхэттена. Нам ведь придется идти пешком.
Он подошел к холодильнику и достал оттуда два последних яйца. Он разбил их над
миской и стал сбивать.
- Куда ты хочешь уйти?
- Что? Я не...
- В каком направлении? - сказал он с легким нетерпением. Он долил молока и поставил
сковородку на плиту. - На север? Там Новая Англия. На юг? Смысла нет. Мы можем
отправиться...
Приглушенное рыдание. Он обернулся и увидел, что она смотрит на него, пытаясь
овладеть собой, но ей не слишком это удается.
- В чем дело? - спросил он, подходя к ней. - Что такое?
- Боюсь, я не смогу есть, - вздохнула она. - Я знаю, что ты хочешь накормить меня...
Я попытаюсь, конечно... Но запах...
Он подошел к балконной двери и плотно закрыл ее.
- Ну вот, - сказал он, надеясь, что его раздражение осталось ею незамеченным. - Так
лучше?
- Да, - сказала она горячо. - Так гораздо лучше. Теперь я могу есть.
Он подошел к плите и потыкал яичницу, которая уже начинала пузыриться. Он слышал,
как она двигалась у него за спиной. Раздались звуки Дебюсси, слишком легкие и слащавые на
вкус Ларри. Он не терпел легкой классической музыки. Если уж нужна настоящая классическая
музыка, то надо послушать Бетховена или Вагнера. Зачем заниматься ерундой?
Она спросила его, как он зарабатывал себе на жизнь. С некоторым негодованием Ларри
подумал, что та легкость, с которой она задала этот вопрос, выдает человека, никогда не
нуждавшегося в деньгах. Я был рок-н-ролльным певцом, - ответил он ей, удивляясь,
насколько легко он привык к прошедшему времени.
Он положил яичницу на тарелку и поставил рядом чашку растворимого кофе с большим
количеством сливок и сахара, как ей это нравилось (сам Ларри был солидарен с мнением
водителей грузовиков: "Если тебе нужна чашка сливок с сахаром, то на хрен тебе кофе?"). Она
сидела на пуфике перед проигрывателем. Дебюсси тек из колонок, как растаявшее масло.
- Кушать подано, - позвал он.
Она подошла к столу с вымученной улыбкой и начала есть.
- Вкусно, - сказала она. - Ты был прав. Спасибо.
- На здоровье, - ответил он. - А теперь слушай. Я хочу предложить тебе следующее.
По Пятой мы дойдем до Тридцать Девятой и повернем на запад. Доберемся до Нью-Джерси по
туннелю Линкольна. Потом мы можем отправиться по N495 на северо-запад до Пассаика и ...
яичница нормальная? Яйца не тухлые случайно?
Она улыбнулась.
- Прекрасная яичница. - Она подцепила на вилку еще один кусок и отправила его себе в
рот, запив глотком кофе. - Как раз то, что мне было необходимо. Продолжай, я слушаю.
- От Пассаика мы просто пойдем пешком на запад, пока на дорогах не будет поменьше
машин и мы не сможем ехать. Потом, по-моему, можно повернуть на северо-восток и
направиться в Новую Англию. Сделаем такой крюк, понимаешь? Так кажется длиннее, но,
по-моему, это избавит нас от многих проблем. Найдем дом где-нибудь на побережье в Мэне.
Киттери, Йорк, Уэллс, Оганквит, а может быть, Скарборо или Бутбей Харбор. Как тебе такой
план?
Пока он говорил, он смотрел в окно. Когда он обернулся и посмотрел на нее, ее вид на
мгновение вогнал его в ужас. Она словно сошла с ума. На лице у нее по-прежнему была улыбка,
но теперь она застыла в маску боли и страха. На лице у нее выступили крупные капли пота.
- Рита? Господи, Рита, что...
- ...извини... - Она вскочила, перевернув стул на пол, и побежала к двери. По дороге
она споткнулась о пуфик, на котором она слушала Дебюсси, и чуть не упала.
- Рита?
Пока она была в ванной, он мог слышать мощные звуки ее рвоты. Он раздраженно
хлопнул рукой по столу и пошел за ней. Боже, как он ненавидел, когда людей рвет. Всегда
возникает ощущение, что рвет тебя самого. От запаха, стоявшего в ванной, его чуть не
вывернуло наизнанку. Рита стояла на коленях, держа голову над унитазом.
Она вытерла рот обрывком туалетной бумаги и с мольбой посмотрела на него. Лицо ее
было белей бумаги.
- Извини меня, Ларри. Я просто не могу ничего есть. Действительно. Извини меня.
- Господи, но если ты знала, что тебя вырвет, то зачем же ты пыталась?
- Потому что ты этого хотел. А мне не хотелось, чтобы ты на меня сердился. Но ты ведь
рассердился, правда? Ты сердишься на меня.
Он мысленно вспомнил прошлую ночь. Она занималась с ним любовью с такой неистовой
энергией, что он впервые подумал о ее возрасте и почувствовал легкое отвращение. Он кончил
быстро, чуть ли не в порядке самозащиты, и лишь значительно позже она оставила его в покое,
тяжело дыша и так и не кончив. Потом, когда он уже почти погрузился в сон, она
пододвинулась к нему поближе, и снова он ощутил запах ее пудры - несколько более
дорогостоящую версию того запаха, который исходил от его матери, когда они вместе ходили в
кино. Она прошептала ему на ухо слова, которые выдернули его из сна на два последующих
часа: Ты ведь не оставишь меня, правда? Ты не оставишь меня одну?
До этого она была очень хороша в постели, настолько хороша, что он даже удивился. Она
привела его сюда после ленча в тот день, когда они встретились, и то, что случилось, случилось
совершенно естественно. Он помнил мгновенный приступ отвращения, когда он увидел, как
обвисли ее груди и как выпирают ее голубые вены (это заставило его вспомнить о варикозных
венах его матери), но он совсем забыл об этом, когда она обхватила его ногами с удивительной
силой.
Когда он уже почти взобрался на вершину, она оттолкнула его и взяла пачку сигарет.
Какого черта? - спросил он удивленно, в то время как его вождь краснокожих
негодующе раскачивался в воздухе.
Она улыбнулась:
- У тебя ведь одна рука не занята, а? У меня тоже.
Они гладили друг друга и курили, и она весело болтала обо всякой всячине.
А теперь, - сказала она, вынимая сигарету у него изо рта. Давай-ка посмотрим, сможешь
ли ты закончить то, что начал. И если не сможешь, то очень может быть, что я разорву тебя на
части.
Он закончил к их обоюдному удовлетворению, и они уснули. Он проснулся после
четырех, думая о том, что произошло. Он много трахался за последние десять лет, но то, что
случилось сегодня, не было траханьем. Это было гораздо лучше, хотя и имело несколько
декадентский оттенок.
Ну, конечно, у нее было много любовников.
Эта мысль снова возбудила его и он заставил ее проснуться.
Так все и продолжалось до тех пор, пока они не нашли труп в парке. Но и раньше его
кое-что обеспокоило. Две ночи назад он проснулся после двух и услышал, как она наливает в
ванной стакан воды. Он подумал, что, наверное, она принимает еще одну снотворную таблетку.
Скорее всего, она начала принимать их задолго до эпидемии супергриппа.
А потом эта манера ходить за ним по пятам по квартире. Даже когда он принимал душ или
облегчался, она стояла за дверью и что-то говорила ему.
И вот теперь...
Что ж ему - нести ее на своем горбу? Господи, ну уж нет. А ведь раньше она казалась
ему вполне выносливой. Так вот почему она так прицепилась к нему в парке. Нет правды в
рекламе, - подумал он горько. Как теперь он будет заботиться о ней, если и с собой он не
может управиться?
- Нет, - сказал он ей. - Я не сержусь. Просто... понимаешь, я ведь не твой начальник.
Не хочешь есть, так и скажи.
- Так я ведь и сказала.
- Хрена лысого ты сказала! - отрезал он гневно.
Она опустила голову и стала смотреть себе на руки, и он понял, что она старается не
разрыдаться, потому что ему это не понравится. На мгновение это разозлило его больше, чем
все остальное, и он чуть не в полный голос заорал: Я тебе не отец родной и не муженек! Я не
собираюсь о тебе заботиться! Господи Боже мой, ты ведь на тридцать лет меня старше! Потом
он почувствовал знакомую волну презрения к себе и удивился этому.
- Прости меня, - сказал он. - Я бесчувственный ублюдок.
- Нет, это не так, - сказала она и шмыгнула носом. - Просто... все это как-то
одновременно свалилось на меня. Это... этот человек вчера в парке... я подумала: ведь никто
уже не поймает тех людей, которые так поступили с ним, и не посадят их в тюрьму. А они
просто будут ходить по свету и делать это снова и снова. Как звери в джунглях. Ты понимаешь,
Ларри?
- Да, - ответил он, все еще чувствуя раздражение, смешанное с совсем небольшой
толикой презрения. Такова была ситуация, а иначе и быть не могло. Они ведь были посреди
всего этого и видели все своими глазами. Умерла его мать, и он присутствовал при этом. Что
она, хочет сказать, что у нее более чувствительная натура, чем у него? Все это притворство.
Сплошное притворство.
- Попытайся не сердиться на меня, - сказала она. - Я исправлюсь.
Надеюсь на это. Очень надеюсь.
- Все в порядке, - сказал он и помог ей подняться на ноги. - Пошли, прямо сейчас. Что
скажешь? Нам надо многое сделать. Ты готова к этому?
- Да, - сказала она, но выражение на лице у нее было такое же, как в тот момент, когда
он предложил ей яичницу.
- Когда мы выберемся из города, тебе станет лучше.
- Ты думаешь?
- Конечно, - сказал Ларри искренне.
Спортивный магазин был заперт, но Ларри нашел железный прут и разбил витрину.
Завывание сирены бессмысленно огласило улицу. Он выбрал большой рюкзак для себя и
несколько меньший - для Риты. Она упаковала туда по две смены одежды на каждого -
больше он не позволил. Нет смысла, - объяснил Ларри, - особенно нагружаться. Все можно
найти и на другом берегу реки. Она покорно согласилась, и ее равнодушие вновь разозлило его.
После недолгих внутренних колебаний он также взял с собой двустволку тридцатого
калибра. Пушка была очень красивой, а на ярлыке, который он сорвал с предохранителя и
равнодушно бросил на пол, была проставлена цена в четыреста пятьдесят долларов.
- Ты уверен, что нам это нужно? - спросила она опасливо. Ее револьвер по-прежнему
лежал у нее в сумочке.
- Не помешает, - сказал он и ничего не добавил к этому, хотя и подумал про себя о
жалкой смерти человека из парка.
- Ах, - сказала она тихо, и по ее глазам он угадал, что она подумала о том же.
- Рюкзак не слишком тяжел?
- Нет, нет. Действительно.
- Да, но у них есть обыкновение становиться тяжелее, когда ты идешь. Когда устанешь,
скажи мне, и я понесу.
- Со мной все будет в порядке, - сказала она и улыбнулась. Когда они вновь вышли на
улицу, она огляделась по сторонам и сказала: - Мы покидаем Нью-Йорк.
- Да.
Она повернулась к нему.
- Я рада. Я чувствую себя, как будто... я снова маленькая. И мой отец говорит мне, что
сегодня мы снова пойдем в поход. Помнишь такие моменты?
Ларри слегка улыбнулся в ответ, вспоминая вечера, когда его мама говорила:
- Тот вестерн, который ты хотел посмотреть, идет сейчас в "Кресте", Ларри. С Клинтом
Иствудом. Что ты скажешь?
- Помню, наверное, - сказал он.
Она поправила рюкзак на плечах.
- Путешествие начинается, - сказала она. - Нас ждут приключения.
- Чем меньше приключений, тем лучше, - ответил Ларри.
- Я была на Бермудах и в Англии, на Ямайке и в Монреале, в Сайгоне и в Москве. Но я
никогда не ходила пешком, с тех пор как была маленькой девочкой, и папа водил меня и мою
сестру
...Закладка в соц.сетях
