Жанр: Триллер
Полицейский из библиотеки
...ончить с собой, мне придется им воспользоваться. С
ней что-то происходило. Ее волосы теряли блеск, а кожа, которая всегда была
у нее просто изумительной, начала портиться. И было что-то еще — я видел у
нее вот это самое, то, во что превращался ее рот — постоянно, прямо где-то
под кожей. Но все это приобретало вид подгрудка, в складках и покрытого
прожилками, как будто паутиной. Однажды, когда мы лежали в постели, она
увидела, что я смотрю на ее волосы и сказала: "Ты замечаешь, что я
изменилась, да, Дейви?^ И похлопала меня по щеке.--"Это нормально; это
совершенно естественно. Это всегда так бывает, когда я готовлюсь опять
уснуть. Мне скоро придется сделать это, и, если ты собираешься быть там
вместе со мной, тебе скоро придется взять одного из детей. Или двух. Или
трех. Чем больше людей, тем веселее!'! И она засмеялась своим безумным
смехом, а когда взглянула на меня, ее глаза уже опять были красными.--"Так
или иначе, я не собираюсь оставлять тебя здесь. Кроме того, это было бы
небезопасно. Ведь ты знаешь это?"
Я сказал, что знаю.
"Так если ты не хочешь умирать, Дэйви, это надо сделать скоро. Очень
скоро. А если ты решил не делать этого, ты должен мне сказать об этом прямо
сейчас. Мы вместе можем покончить со всем приятно и безболезненно, сегодня
вечером".
Она склонилась надо мной, и я почувствовал ее дыхание. Оно отдавало
испорченной едой для собак, и мне не верилось, что я когда-то целовал эти
губы, из которых сейчас исходил этот запах, будучи трезвым или пьяным. Но во
мне оставалась какая-то часть — частица меня — которая, должно быть, все
еще хотела жить, потому что я сказал ей, что я, конечно, хочу быть там с
ней, но мне нужно еще немного времени, чтобы подготовиться, настроиться на
это.
"Ты имеешь в виду напиться, — сказала она.--Ты должен падать передо
мной на колени и благодарить свои несчастные, невезучие звезды за то, что
есть я, Дейв Дункан. Если б не я, через год или два ты бы сдох в канаве. А
со мной ты можешь жить почти вечно."
И на какую-то секунду ее рот вытянулся, вытянулся настолько, что
коснулся моей щеки. Но я как-то сдержался и не закричал.
Дейв посмотрел на них. В его взгляде отражались тревожные воспоминания.
Потом он улыбнулся. Сэму Пиблзу навсегда запомнилась таинственная сила той
улыбки; с тех пор она всегда преследовала его.
"Все нормально", — сказал он. — "Но с тех пор что-то глубоко во мне
пронзительно кричит."
7
Мне хотелось бы сказать, что в конце я избавился от ее влияния, но это
было бы неправдой. Это было чистой случайностью — или что люди называют
властью свыше. Вы должны понять, что к I960 я был полностью отрезан от всех
остальных в городе. Помните, я говорил вам, что одно время был членом Ротари
Клаб, Сэм? Ну, так в феврале, 1960, те ребята уже не желали нанимать меня
чистить унитазы в их сортире. А что касается Джанкшн сити, то здесь я просто
был еще одним Плохим Ребенком, который жил жизнью пьяницы и бездельника.
Люди, которых я знал всю жизнь, обычно переходили на другую сторону улицы,
чтобы не встретиться со мной, если они видели, что я иду. В те дни я был
крепкий как орел, но пьянство все равно подтачивало меня, а то, чего не
лишало меня пьянство, забирала Аделия Лортц.
Я не раз задавал себе вопрос, не хочет ли она получить то, что ей нужно
от меня, но нет, этого не было. Возможно, для этого я ей не очень
подходил,...но я думаю, дело было не в этом. Я не думаю, что она любила меня
— я не думаю, что Аделия могла любить кого-либо — но я уверен, что она
была одинока. Я думаю, она прожила очень долгую жизнь, если это можно
назвать жизнью, и что она...
Но Дейв не стал продолжать. Его искривленные пальцы нервно забарабанили
по коленям, его взгляд опять устремилея куда-то вдаль в поисках
зерноэлеватора, как бы ища успокоения и поддержки.
Партнеры — вот, кажется, наиболее подходящее слово. Думаю, что за ее
долгую жизнь у нее было несколько партнеров, но мне кажется, что после
приезда в Джанкшн Сити у нее не было ни одного. Не спрашивайте, что она
такое говорила мне, если я почувствовал это, потому что я просто не помню.
Все это ушло в прошлое, как и многое другое. Но я почти уверен, что это так.
Для этого она и держала меня при себе.
И я почти уверен, что ушел бы вместе с ней, если бы ее не вывели на
чистую воду.
— А кто вывел ее на чистую воду, Дейв? — спросила Нейоми,
наклонившись вперед.
— Кто?
— Помощник шерифа Джон Пауэр. В те дни шерифом округа Хоумстед был
Норман Бимэн, и сильным аргументом Норма, как мне известно, было то, что он
был против того, чтобы шерифов назначали, а не избирали. Избиратели выбрали
его на эту должность, когда он вернулся в Джанкшн Сити в 1945 с полным
чемоданом наград, которые он получил, когда армия Паттона входила в
Германию. Вояка он был что надо, но вот как шериф округа он гроша ломаного
не стоил. А вот что у него было, так это белозубая улыбка во весь рот и
полно дерьма, которого хватило бы на двоих. И, конечно, он был
республиканцем. А в округе Хоумстед это всегда было самым главным. Мне
кажется, Норма и сейчас выбирали бы, если бы его не прикончил удар в
парикмахерской Хьюи летом 1963. Вот это я помню отчетливо; прошло некоторое
время с тех пор, как Аделии не было со мной, и я стал немного приходить в
себя.
Было два ключа к успеху Норма — я имею в виду помимо его широкой
улыбки и дерьма в кишках. Во-первых, он был честным. Насколько я знаю, он и
гроша чужого не брал. Во-вторых, обязательно хоть у одного из помощников
шерифа, которые пдчинялись ему, хорошо работала голова, но при этом он не
стремился занять его высокую должность. С такими ребятами он всегда был квит
— каждый получал очень солидную рекомендацию, если хотел уйти и
продвинуться по службе. Норм сам относился очень бережно к своей репутации.
Мне кажется, если посмотреть, то можно было найти шесть-восемь шефов
городской полиции и полковников из Государственной службы полиции в разных
концах Среднезападной части, которые проведи здесь, в Джанкшн Сити, два-три
года, вкалывая на Норма Бимэна. Всех, кроме Джона Пауэра. Его нет в живых.
Если бы вы посмотрели на некролог, вы бы увидели, что он умер от сердечного
приступа, хотя ему не было и тридцати, и он не имел никаких вредных
привычек, от которых некоторые загибаются довольно рано. Я- то знаю правду
— никакой не сердечный приступ свалил Норма, у него был такой же "сердечный
приступ", что и у Лэвина. Это она убила его.
— А откуда ты знаешь, Дэйв? — спросил Сэм.
— Я знаю, потому что в тот последний день в библиотеке предполагалось
убить трех детей.
Голос Дейва был, по-прежнему, спокойным, но Сэму в нем послышался тот
ужасный страх, в котором этот человек так долго жил, как бы находясь чуть
ниже поверхности, как низковольтный электрический заряд. Если даже
предположить, что лишь половина из рассказанного Дейвом сегодня днем --
правда, то все эти последние тридцать лет он должен был жить под гнетом
такого страха, который Сэму невозможно было даже вообразить. Неудивительно,
что он пристрастился к бутылке, чтобы не давать выход самому страшному.
"Двое все-таки умерли — Патси Харриган и Том Гибсон. Смертью третьего
я должен был бы расплатиться за то, что буду допущен в тот цирк, в котором
Аделия Лортц была инспектором манежа. Ей нужен был третий, потому что эта
третья направила свет прожектора на Аделию как раз тогда, когда та больше
всего хотела действовать в темноте. Эта третья и должна была стать моей, так
как ей больше не разрешалось посещать библиотеку, и Аделия сомневалась, что
сможет оказаться поблизости от нее. Тем третьим "Плохим беби" была Тэнси
Пауэр, дочь помощника шерифа.
— Ты говоришь не о Тэнси Райэн! — спросила Нэйоми, и в ее голосе
почти слышалась мольба.
— Да, о ней. Тэнси Райэн из почты. Та Тэнси Райэн, которая приходит на
наши встречи. Тэнси Райэн, которая раньше была Тэнси Пауэр. Очень многие из
тех, что в детстве посещали "Час сказки", сейчас так или иначе связаны с АА.
Сара — думай об этом что хочешь. Летом 1960 года я был близок к
убийству Тэнси Пауэр... и это не самое ужасное. Но пусть лучше б уж было.
Нейоми, извинившись, вышла. Прошло несколько долгих минут, когда Сэм
поднялся, чтобы пойти за ней.
— Пусть побудет одна, — сказал Дейв. — Она чудесная женщина, Сэм, но
ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя. И тебе бы нужно было, если бы
ты неожиданно узнал, что один из членов определяющей для твоей жизни
организации однажды был близок к убийству твоего лучшего друга. Пусть она
побудет там. Она вернется — Сара сильная.
Через несколько минут она действительно вернулась. Она умылась --
волосы у висков еще не высохли — и несла поднос с тремя стаканами чая со
льдом.
— Что ж, дорогая, наконец-то переходим к более существенным вещам? --
сказал Дейв.
Нэйоми изо всех сил попыталась ответить улыбкой на улыбку .--"Это
точно, я просто больше не могла терпеть".
Сэм счел то, что она сделала, не просто хорошим, но благородным
поступком. И все равно, лед говорил со стеклом стаканов взволнованным языком
коротких, отрывистых фраз. Сэм снлва встал и взял поднос из ее дрожащих рук.
Она посмотрела на него с благодарностью.
— Ну, а теперь, — сказала она, усаживаясь, — заканчивай, Дэйв.
Расскажи все до конца.
"Очень многое из того, что осталось рассказать, говорила мне она сама",
— продолжал Дейв, — "потому что к тому времени у меня не было возможности
видеть своими глазами то, что происходило. Где-то в конце 1959 года Аделия
сказала, что мне больше нельзя ходить в Публичную библиотеку. Она сказала,
что если увидит меня там, то выставит оттуда, а если я буду торчать
поблизости, натравит на меня полицейских. Она сказала, что я становлюсь
слишком жалким и потрепанным на вид, и люди начнут болтать, если увидят, что
я захаживаю туда.
"Болтать о тебе и обо мне?" — спросил я. — "Аделия, кто поверит в
это?"
"Никто", — сказала она. "Меня беспокоят не разговоры обо мне и о тебе,
идиот".
"А что же тогда, что?"
"Разговоры о тебе и детях", — сказала она. Тогда я, наверное, впервые
понял, как низко я пал. Ты видела, в какой яме я был все те годы с тех пор,
как мы с тобой стали ходить на встречи АА, Сара, но ты никогда не видела
меня падшим настолько низко. И я рад этому.
Тогда остался только ее дом. Это было единственное место, в котором мне
было разрешено видеться с ней, а единственное время — после наступления
темноты. Она велела мне добираться к ней если по дороге, то не ближе, чем до
Ордей фарм. Оттуда мне надо было идти напрямик через поле. Она говорила, что
узнает, если я буду пытаться обманывать ее в этом, и я верил ей — когда эти
ее серебристые глаза становились красными, Аделия видела все. Я, как
правило, появлялся между одиннадцатью и часом дня — это зависело от того,
сколько у меня было выпить, я обычно промерзал до костей. Не могу многое
рассказать о тех месяцах, но могу сказать, что в 1959 и 1960 в штате Айова
была чертовски холодная зима. Было много ночей, когда, я полагаю, и трезвый
человек замерз бы там, в этих кукурузных полях.
Такой проблемы не было в ту ночь, о которой я хочу рассказать дальше,
хотя к тому времени уже наступил июль 1960 года и стояла адская жара. Помню,
как выглядела в ту ночь луна, огромная и красная, она повисла над полями.
Казалось, что все собаки округа Хоумстед кидались на луну.
Идти в дом к Аделии в ту ночь было все равно, что залезть под юбку к
бешеной вьюге. Ту неделю — да, пожалуй, целый месяц — она была вялой и
сонливой, но только не в ту ночь. В ту ночь сна у нее не было ни в одном
глазу, и она кипела от ярости. В таком виде я ее не видел с вечера того дня,
когда мистер Лэвин велел ей снять картинку с Красной Шапочкой, потому что
она вызывала у детей страх. Сначала она даже не заметила меня. Там, внизу,
она расхаживала взад и вперед голая, в чем мать родила, если она вообще
когда-либо родилась, опустив голову и сжав руки в кулаки. Она совсем
обезумела от злости. Обычно она укладывала волосы в старомодный пучок, когда
была дома, но они были распущенными, когда я вошел в дом через кухонную
дверь, и от ее быстрой ходьбы они развевались сзади. Слышно было, как они
издавали слегка потрескивающий звук, как будто были наэлектризованы. Ее
кроваво-красные глаза светились, как огни на железной дороге. (В старые
времена их размещали вдоль путей, когда в каком-нибудь месте было нарушено
движение.) Так вот ее глаза были как эти огни. Ее тело лоснилось от пота, и
хотя сам я был "хорош", я чувствовал запах, который исходил от нее, от нее
несло, как от рыси во время течки. Помню, что видел, как большие маслянистые
капли скатились с ее груди и живота. А бедра просто блестели от пота. Это
была одна из тех тихих, удушливых ночей, которые бывают иногда в наших
местах летом, когда стоит такой насыщенный запах зелени, что распирает грудь
и кажется, будто с каждым глотком воздуха проглатываешь шелковистые волоски
кукурузы. В такие ночи хочется, чтобы грянул гром, засверкала молния и пошел
ливень, но их нет. По крайней мере, хотелось бы сильного ветра, и не потому
что он бы немного охладил вас, а просто легче было бы перенести шелест
кукурузы, звук, с которым она выбивается из-под земли со всех сторон от
тебя, куда ни посмотри. Это как звук, с которым немощный старец утром
пытается встать с постели, не потревожив жену.
И тогда я заметил, что на этот раз ее глаза выдают не только безумие,
но и страх — кто-то посеял в ней чувство страха Суда Господня. И эта
перемена в ней становилась все заметнее. С ней произошло что-то такое, что
привело ее в раж. Не то, чтобы она стала выглядеть старше; просто она была
уже не та. Волосы поредели и стали как у ребенка. Под ними проглядывала кожа
головы. А над кожей лица как бы образовался новый слой кожи — тонкая,
призрачная паутинка — у щек, около ноздрей, в уголках глаз, а еще между
пальцами. Лучше всего это было заметно в том месте, где была складка. И
когда Аделия ходила, эта паутинка слегка колыхалась. Вы хотите услышать
чтонибудь совершенно невероятное? Когда теперь у нас в городе устраивают
окружную ярмарку, я страшно не люблю оказываться рядом с прилавками, где
продают волокнистые конфеты. Вы знаете на каком аппарате они их делают?
Шарик, наподобие пончика, много раз вращается по кругу, рабочий
вставляет в него бумажный рожок и накручивает на него розовое сахарное
волокно. Вот такой начинала выглядеть у Аделии кожа — из-за тонких нитей
волокнистого сахара. Мне кажется, я знаю, что это было. Она делала то же
самое, что гусеницы перед тем, как уснуть. Она закутывала себя в кокон.
Я немного постоял в дверях, глядя, как она ходит по комнате взад и
вперед. И она не замечала меня довольно долго. Пыталась обойти те
препятствия, на которые наткнулась. Два раза грохнула кулаком об стену, да
так сильно, что пробила ее насквозь — обои, штукатурку и обшивку. Звук был
такой, будто кости ломаются, но, видимо, ей было совсем не больно, и не было
нисколько крови. И каждый раз она пронзительно кричала, но не от боли. То,
что я слышал, был вопль обозленной и обессиленной кошки... но, как я сказал,
помимо злости, в нем был еще и страх. И что же вы думаете она выкрикивала?
Имя того помощника шерифа.
Она выкрикивала: "Джон Пауэр!" — и бах! — по стене. И кулаком
насквозь пробивала стену. "Провались ты пропадом, Джон Пауэр! Я отучу тебя
совать нос в мои дела! Хочешь посмотреть на меня? Чудесно! Так я научу тебя,
как это делать! Я научу тебя, мой малыш!" И снова начинала ходить, почти
бегом, при этом так грохотала по полу босыми ногами , что весь дом ходил
ходуном. Ходила и что-то бормотала про себя. Потом рот искривлялся, глаза
начинали излучать красный свет, ярче обычного, и снова — бах! по стене
кулаком, так, что пробивала в ней дыру, и оттуда с легким шуршанием сыпалась
раздробленная штукатурка. "Джон Пауэр, только попробуй!" — злобно рычала
она. "Только попробуй перейти мне дорогу!"
Пропутешествовав таким образом по дому раза четыре или пять, она
оказалась у двери на кухню и неожиданно увидела меня. Она впилась в меня
своим взглядом, рот стал вытягиваться и принимать форму конуса — только на
этот раз он весь был покрыт дымчатой паутинкой, — и я подумал, что мне
пришел конец. Если она не могла добраться до Джона Пауэра, значит на его
месте окажусь я.
Она направилась ко мне, но в этот момент я на чем-то поскользнулся и
упал прямо рядом с дверью. Она увидела это и остановилась. Красный свет в ее
глазах потух. Она изменилась в мгновение ока и уже говорила со мной так,
будто она закатила костюмированный вечер с коктейлями и я пришел на-него, а
не посреди ночи к ней домой, где она расхаживает голой и время от времени
прошибает дыры в собственных стенах.
Она говорит: "Дейви! Как я рада. что ты пришел! Выпей-ка стаканчик. А
может быть два?"
Она готова была убить меня — видно было по глазам — но я ей был нужен
не как партнер, теперь уже нет. Я ей был нужен, чтобы убить Тэнси Пауэр. Она
знала, что сможет разделаться с полицейским, но ей хотелось, чтобы еще до
того, как она прикончит его, он узнал о смерти своей дочери. И для этого ей
был нужен я.
"Времени мало", — сказала она. — "Ты знаком с этим помощником
Пауэром?"
Я сказал, что вероятно да. Несколько раз он арестовывал меня, когда
заставал пьяным в общественных местах.
"Ну и что он из себя представляет?" — спросила она.
"Неотесанный, но очень хороший человек," — отвечаю я.
"Ну и катитесь вы с ним вместе!"
На это я ничего не ответил. Решил, что умнее будет промолчать.
"Этот болван пришел сегодня днем в библиотеку и сказал, что хочет
посмотреть мои рекомендательные письма. И без конца задавал мне вопросы.
Хотел узнать, где я была до того, как приехала в Данкшн Сити, где ходила в
школу, где выросла. Ты бы только видел, как он смотрел на меня, Дейви — я
научу его, как нужно правильно смотреть на женщину. Вот увидишь."
"Смотри, не промахнись с помощником Пауэром," — сказал я. — "Мне
кажется он ничего не боится."
"Ошибаешься. Он боится меня. Просто он еще не знает этого," — сказала
она, но в ее глазах снова вспыхнул страх. Он выбрал самое неудачное время
для таких вопросов, ведь она готовилась к периоду сна и перемен, а это
некоторым образом ослабляло ее.
— Аделия рассказывала тебе, как он раскусил ее? — спросила Нейоми.
— Элементарно, — сказал Сэм. — Наверное, рассказала дочь.
— Нет, — сказал Дейв. — Я не спрашивал — разве можно было, когда
она в таком состоянии — но не думаю, что ему рассказала об этом Тэнси. Да
она бы и не смогла, по крайней мере, настолько подробно. Когда они уходили
из Детской комнаты, они уже ничего не помнили из того, что она им
рассказывала... и что с ними делала. И дело не в том, что они ничего не
помнили — она закладывала в их память" воспоминания" о том, чего на самом
деле не было, поэтому они' уходили домой веселые и счастливые. Большинство
родителей так и считали Аделию чуть ли не самым замечательным явлением за
время существования городской библиотеки.
— Я думаю, она что-то взяла от Тэнси, и именно это насторожило ее
отца. Наверное, перед тем, как пойти к Аделии в библиотеку, помощник Пауэр
провел неплохое расследование. Не знаю, какие изменения он мог заметить в
Тэнси, ведь не все дети были бледными и вялыми, как те, у кого высасывают
кровь в фильмах о вампирах. И на шеях у ребят не было никаких следов. Но все
равно, что-то она забирала у них, и Джон Пауэр понял или почувствовал это.
— Даже если он и заметил что-то, почему он заподозрил Аделию? --
спросил Сэм.
— Я уже говорил, что у него было острое чутье. Наверное, он задавал
Тэнси какие-то вопросы — не прямые вопросы, а так, вскользь, если вы
понимаете, что я имею в виду — а вот ответы, вероятно, подсказали нужное
направление. Когда он пришел в библиотеку, он еще ничего не знал, но кое-что
подозревал. Достаточно много, чтобы устроить Аделии испытание. Помню, что
бесило ее больше всего — и пугало больше всего-то, как он смотрел на нее.
"Я научу тебя как надо смотреть на меня", — говорила она. Повторяла это
много раз. Я и сейчас думаю, что впервые около нее оказался человек, который
смотрел на нее с нескрываемым подозрением и который был готов сорвать с нее
маску. И уж точно это крепко напугало ее. И уж точно она начала
задумываться, не теряет ли окончательно свою способность воздействовать.
— Может быть он поговорил и с другими детьми, — нерешительно
проговорила Нейоми. — Рассказы детей и их ответы, наверное, не совсем
совпадали. Может быть, они и ее воспринимали по-разному. Так же как вы с
Сэмом по-разному воспринимали ее.
— Могло быть и так — все могло быть. Что бы там ни было, он так
перепугал ее, что это ускорило осуществление ее планов.
"Завтра я пробуду в библиотеке весь день", — сказала она мне. — "Я
буду весь день на глазах у людей. Ну а ты, Дейви, нанесешь визит помощнику
Пауэру у него дома. Будешь выжидать момент, когда рядом с ребенком никого не
будет — уверена, что на это понадобится немного времени — и тогда ты
схватишь ее и убежишь с ней в лес. Делай с ней что хочешь, но только не
забудь, что в конце ты должен перерезать ей глотку. Перережешь ей глотку и
оставишь там, где ее нетрудно будет найти. Хочу, чтобы этот ублюдок узнал до
того, как я увижу его."
— Что я мог сказать? Вероятно, было лучше, что я лишился дара речи,
потому что, что бы я ни сказал, она восприняла бы это не правильно, и тоща
бы моей голове не сдобровать. Я просто сидел за кухонным столом, держал свой
стакан и смотрел на нее, а она приняла мое молчание как знак согласия. А
потом мы отправились в спальню. В последний раз. Я помню, как думал, что у
меня с ней ничего не получится; что если мужчина испытывает страх, у него
ничего не получится. Но все было прекрасно, слава богу. Аделия была просто
обворожительна. Мы повторяли это много-много раз, пока, в какой-то момент я
или заснул, или отключился. И следующее, что я помню, было то, как она,
пиная меня босыми ногами, стаскивала с кровати прямо на то место, куда
падали ранние лучи солнца. Было половина седьмого, в желудке было противно
как после наркотиков, а голова болела как от нарыва.
"Тебе пора идти по своим делам", — сказала она. "И смотри, Дейви, не
попадайся никому на глаза, когда будешь возвращаться в город. Помни, что я
говорила тебе. Возьми ее сегодня же утром. Уведи в лес и прикончи. До
темноты не показывайся. Если попадешься раньше, я ничем не смогу помочь. Но
если придешь сюда, будешь в безопасности. Сегодня я должна проверить, чтобы
завтра в библиотеке была пара ребятишек, хотя она закрыта. Мне их уже
отобрали, двух отпрысков, самых гадких в городе. Мы вместе пойдем в
библиотеку... они придут..., а когда все это дурачье найдет нас, они решат,
что мы умерли. Но мы с тобой не умрем, Дейви; мы станем свободными. Вот
можно будет посмеяться над ними, правда?"
И она рассмеялась. Она сидела голая на кровати, а я лежал, поверженный,
у нее в ногах, как крыса, проглотившая отравленную приманку, и слышал, как
она смеется и не может остановиться. Но вот ее лицо снова стало как у
насекомого. Вылез хоботок, почти такой же как рог у викинга, а глаза ушли
куда-то в сторону. И тут я почувствовал, что вот-вот меня вывернет и я едва
успел добежать до ее плюща, а вслед мне она смеялась и никак не могла
остановиться.
Я стоял около дома и одевался, когда услышал ее голос из окна. Я не
видел ее, но хорошо слышал. "Не подведи меня, Дейви," — сказала она. --
"Смотри, не подведи, иначе я убью тебя. А умирать тебе придется медленной
смертью."
"Я не подведу тебя, Аделия," — сказал я, но даже головы не повернул в
ту сторону, где она выглядывала из окна спальни. Я видеть ее больше не мог.
Моему терпению пришел конец. И все же... подсознательно, я хотел уйти вместе
с ней даже если бы прежде надо было лишиться рассудка, и в целом я был
склонен уйти с ней. Если только в ее планы не входило подставить меня,
свалить на меня всю ответственность. Я бы не оставил ее в беде. Я бы ничем
ее не обременил.
И вот я пошел через кукурузное поле в направлении Джанкшн Сити. Обычно
эти прогулки меня немного отрезвляли, бывало пропотеешь — и похмелье не так
страшно. Но в этот раз все было не так. Дважды пришлось остановиться, потому
что меня выворачивало наизнанку, причем во второй раз так, что я думал этому
не будет конца. Но конец наступил, однако то место в кукурузе, где я
остановился, оказалось залито кровью, так что когда я вернулся в город,
голова раскалывалась и двоилось в глазах. Мне казалось, что я умираю, но в
голову без конца приходили слова, которые она сказала: "Делай с ней что
хочешь, но только не забудь, что в конце ты должен перерезать-ей глотку."
Я не хотел причинять Тэнси Пауэр никакой боли, но знал, что все равно
этого не избежать. Не смог бы воспротивиться тому, что нужно было Аделии...
и тогда буду навеки проклят. А хуже всего будет, думал я, если Аделия
говорит правду, и я буду пр
...Закладка в соц.сетях
