Жанр: Триллер
Полицейский из библиотеки
...тавление о
маленьких белых цветках, которые распускаются только перед заходом солнца. И
я был сражен. В то же мгновение и на том же месте.
Она была совсем рядом со мной — настолько близко, что я почти ощущал
прикосновение ее тела. На ней было такое старомодное черное платье, как на
пожилой даме, и шляпка с маленькой сетчатой вуалью. В руке, перед собой, она
держала сумочку. Вся такая чопорная, а вот в глазах ее не было строгости.
Нет-нет, сэр. Не прилично. Ни за что.
— Надеюсь вы не собираетесь сделать из моего дома рекламу побелки и
жевательного табака?
— Нет, мадам, — отвечаю я. — Я думал, что хорошо бы положить два
слоя белой краски. Домами я не занимаюсь. Это не мой кусок хлеба, но раз вы
в этом городе новый человек, я подумал, что было бы по-соседски.
— Да, конечно, — говорит она и прикасается к моему плечу.
Дейв виновато посмотрел на Нейоми. — Мне кажется, я должен дать тебе
шанс уйти, если ты хочешь. А то я скоро начну рассказывать всякую
непристойную чушь, Сара. Мне стыдно, но я хочу полностью рассчитаться с ней.
Она понимающе похлопала его по старой обветренной руке. — Продолжай,
— сказала она ему спокойно. — Говори все.
Он сделал глубокий вдох и снова заговорил.
— Когда она прикоснулась ко мне, я понял, что либо она будет моей,
либо я умру. За всю свою жизнь я не помню такого прикосновения женщины, от
которого бы меня так закружило, как от ее одного легкого прикосновения. Она
это тоже поняла. Это было видно по ее глазам. В них было лукавство. Но в них
было еще что-то недоброе. И что-то в этом выражении взволновало меня больше
всего.
— Это было бы очень по-соседски, Дейв, — сказала она, — а я хочу
быть очень хорошей соседкой.
Вот я и проводил ее домой. А все остальные молодые парни остались
стоять у входа в церковь, можно сказать, кипя от злости и, конечно, ругая
меня на чем свет стоит. Они и не знали как им повезло. Ни один из них.
Мой "форд" был в мастерской, а у нее машины вообще не было, поэтому мы
отправились на своих двоих. Мне-то было все равно. Ей, кажется, тоже. Мы
вышли на Трумэн Роуд, которая в те времена была очень грязной, хотя раз в
две — три недели туда направляли городской грузовик, который покрывал
мостовую слоем битума и прибивал пыль.
Мы прошли половину пути к ее дому, и она остановилась. Мы были с ней
один на один, стоя на Трумэн Роуд в тот летний полдень. С одной стороны от
нас простирались сотни акров земли, на которой выращивал кукурузу Сэм Ордэй,
а с другой стороны два миллиона акров Билла Хемпа, — и тут и там выше
нашего роста — и колоски таинственно шуршали, как это обычно бывает, даже
если совершенно нет ветра. Мой дедушка обычно говорил, что так растет
кукуруза. Не знаю, правда это или нет, но это какой-то призрачный звук, это
точно.
— Посмотри! — она говорит и показывает куда-то вправо.
— Видишь? — Я посмотрел, но ничего не заметил — кукуруза — и больше
ничего. Я так и сказал ей. Она говорит: — Я тебе покажу! — и бежит прямо в
поле. В выходном платье и туфлях на высоких каблуках. Она даже не сняла той
шляпки с вуалью.
Несколько секунд я стоял прибалдевший. А потом я услышал, как она
смеется. Стоит там, в кукурузном поле, и смеется. Вот я и побежал к ней. В
некоторой степени, чтобы посмотреть, что она там увидела, но в основном
из-за того, что она смеялась. Меня так сильно влекло к ней. Непонятно
почему.
Вот она стоит на борозде совсем недалеко от меня. Я вижу ее. И тут же
она со смехом перепрыгивает на другую, и я почти теряю ее из вида. Я тоже
засмеялся и пошел напролом, не обращая внимания на то, что топчу посевы Сэма
Ордея. Он никогда не терял ни одного початка, на всем этом поле. Но когда я
пробрался к тому месту, за мной, свисая с рук, тащились шелковистые колоски,
а к галстуку прицепился зеленый лист, как будто бы какойто необыкновенный
зажим, и я как-то сразу перестал смеяться, потому что ее там не было. И
тогда я услышал ее за спиной. И как только она там оказалась, не попавшись
мне на глаза, не представляю. Я стал пробираться назад, к ней, ло перед
самым моим носом она перебежала на следующую борозду.
И вот так мы играли в прятки с полчаса, но я так и не мог догнать ее.
Вместо этого я все больше распалялся, и во мне все больше и больше закипало
желание. Только я подумаю, что вот она, передо мной, через борозду от моей,
я подбегал туда и слышал ее голос не где-нибудь, а через пару бороздок и
позади меня. Иногда передо мной промелькнет ступня или нога, и, конечно, в
мягкой земле от ее ног оставались следы, но что в них было толку, если было
похоже, что они все разбегаются в разные стороны одновременно.
И потом, как раз, когда я чуть не обезумел, моя красивая рубашка
насквозь пропотела, галстук развязался, а в ботинки набилось полно земли --
и вот я пробираюсь к борозде и вижу ее шляпку, которая висит на стебле
кукурузы, а вуаль развевается на легком ветерке, который туда проникал.
"Иди-ка ко мне, Дейв!" — зовет она. Я схватил ее шляпку и бросился к
следующей борозде наперерез. Но там ее уже не было, и я увидел только
шевелящиеся стебли там, где она только что прошла, но где остались лежать ее
туфли. На соседней борозде я обнаружил ее один шелковый чулок, который
украшал кукурузный початок. И я все еще слышал ее смех.
В это же мгновение она подкралась ко мне сзади. И вот она уже за моей
спиной, но бог ее знает, как эта маленькая сучка оказалась там. Да мне уже
было все равно. Я сорвал с себя галстук и рванул за ней, и так я метался, не
видя ее, как глупый пес, который никак не сообразит, что в жаркий день лучше
спокойно спать.
И вот что я еще скажу — я помял кукурузу везде, где прошел. Оставил за
собой длинную полоску растоптанных или поломанных початков. А она не
испортила ни одного. Они лишь чуть-чуть шелохнутся, когда она пройдет, как
будто она — это не она, а легкий летний ветерок. Я нашел ее платье,
комбинацию и ее пояс для чулок. Потом я нашел ее лифчик и трусики. Но смеха
больше не было слышно. Было слышно только кукурузу. И я стою посреди
борозды, пыхтя как котел, давший утечку, и прижимаю к себе комочек ее белья.
Оно пахло ее духами, а этот залах сводил меня с ума.
"Где ты?" — кричал я в полный голос, но ответа не было. Ну и в
конце-концов я совсем потерял рассудок, и, конечно, ей только это и было
нужно. "Куда ты, твою мать, подевалась?"- закричал я, и прямо рядом со мной
появилась ее длинная белая рука и одним пальчиком она погладила мою шею. Мне
сразу стало легче.
"Я все это время жду тебя. Почему ты так долго? Разве ты не хочешь
взглянуть сюда? — Она схватила меня и потянула к себе туда, где она стояла,
ноги по щиколотку в земле, абсолютно голая, а глаза такие серебристые, как
дождь в туманный день."
2
Дейв отпил большой глоток воды, закрыл глаза и продолжил рассказ.
"И там, в поле, мы не занимались любовью. Мы делали что-то непонятное.
Я обладал Аделией почти всеми теми способами, какими мужчина может обладать
женщиной, и еще некоторыми, наверное, вы бы даже не поверили, что такое
возможно. Я не помню их все, но я помню ее тело, какое оно было белое, какие
у нее были ноги, как сгибались пальцы ног, лаская маленькие ростки,
поднимавшиеся из земли. Я помню как ноготки ее пальцев скользили от моего
затылка к шее.
И этому не было конца. Не знаю, сколько раз это повторялось, но помню,
что во мне не было ни капли усталости. Когда мы начинали, я чувствовал такой
бешеный прилив сил, что был готов трахнуть статую Свободы, но когда наступал
конец, я чувствовал то же самое. Я не мог насытиться ею. Я был, наверное,
как пьяница. Я никак и никогда не мог бы насытиться ею. И она это тоже
поняла.
Но в конце концов мы все-таки остановились. Она положила руки за голову
и подернула белыми плечами, как бы стряхивая с себя черную землю, на которой
мы лежали, и взглянула на меня своими серебристыми глазами, сказав: "Ну что,
Дейв? Мы с тобой все еще соседи?"
Я сказал ей, что снова хочу ее. Но она сказала, что не надо гнать
лошадей. Я все равно попробовал лечь на нее, но она оттолкнула меня так же
просто, как мать отталкивает ребенка от груди, когда не хочет больше кормить
его. Я попытался еще раз, но она вцепилась мне в лицо ногтями и в двух
местах разодрала кожу. И вот это затушило мой огонь. Она была стремительная,
как кошка, и в два раза сильнее. Когда она увидела, что мне стало ясно --
игра закончилась, она оделась и вывела меня с поля. Я шел за ней, кроткий
как агнец.
Мы шли пешком до самого ее дома. По дороге мы никого не встретили и
это, вероятно, к лучшему. Моя одежда вся была в земле и шелковистых волосках
от кукурузы, моя сорочка выбилась, галстук комком торчал в заднем кармане,
его конец болтался сзади, как хвост, и я болезненно ощущал любое
прикосновение одежды. А вот она — она выглядела спокойной и свежей, как
фруктовая вода с мороженым в стакане где-нибудь в аптеке-закусочной. Волосок
к волоску. На туфлях — ни пылинки, на юбке — ни одного волоска от
кукурузы.
Мы подошли к дому, и пока я осматривал его, стараясь решить, сколько
краски пойдет на него, она принесла мне чего-то выпить в высоком стакане. В
нем была соломинка и веточка мяты. Я думал, что это чай со льдом, пока не
отхлебнул. Это было неразбавленное шотландское виски.
— О, боже мой! — сказал я, с трудом переводя дух. — Тебе что, не
нравится это? — спрашивает она меня, а сама улыбается с этой ее издевочкой.
— Может быть, ты бы предпочел кофе со льдом?
Тогда я говорю: "Да, я хочу кофе". Но я не просто хотел его. Он мне был
необходим. Я пытался не пить в середине дня в те времена, потому что так
делают алкоголики. Но на этом пришлось поставить точку. С того времени, как
я узнал ее, я пил почти в любое время дня и каждый день. Для меня последние
два с половиной года, пока Айк был Президентом, были долгой пьянкой.
Пока я красил ее дом — я делал все, что она мне давала, когда у меня
была возможность, — она привыкала к работе в библиотеке. Мистер Лэвин
принял ее на работу как только у нее начались нелады и поставил ее
руководить Детской библиотекой. Я обычно ходил туда при первой возможности,
а их было много, так как я нигде не состоял на работе, и ни от кого не
зависел. Когда мистер Лэвин стал говорить, что я провожу там много времени,
я пообещал бесплатно сделать внутреннюю покраску библиотеки. Тогда он
разрешил мне приходить и уходить сколько угодно. Аделия говорила мне, что
так оно и будет, и она была права — как всегда.
— У меня нет четких воспоминаний о том времени, которое я провел,
совершенно плененный ею, именно так, ослепленный мужчина, живущий в плену у
женщины, которая по настоящему-то и не была женщиной. И это не какие-нибудь
провалы, которые иногда бывают у пьющих. Это было желание забыть то, что уже
случилось. Поэтому то, что у меня осталось, так это разрозненные
воспоминания, но которые выстроились в какую-то цепочку, как те острова в
Тихом океане. Архипелаги, или как они там называются.
— Я помню, как примерно за месяц до смерти мистера Лэвина, она
повесила на двери детской комнаты большой плакат с "Красной Шапочкой", и
помню как она взяла одного мальчугана за руку и повела его к ней. "Видишь
эту маленькую девочку?" — спросила она. "Да", — говорит он. "Ты знаешь,
почему этот Злодей сейчас съест ее?" — спрашивает Аделия. "Нет", --
отвечает малыш, и при этом его квадратные глаза посерьезнели и наполнились
слезами. "Потому что он позабыл вовремя вернуть в библиотеку книгу", --
говорит она. "Ведь ты никогда так не поступишь, Вилли?" — "Нет, никогда",
— отвечает малыш, а Аделия говорит: "Лучше не надо". И потом она повела его
в Детскую на "Час сказки", все еще держа его за руку.
Тот ребенок — это был Вилли Клеммарт, которого убили во Вьетнаме,
оглянулся назад, туда, где я стоял на лесах с кистью в руке, и я прочитал
его взгляд, как газетный заголовок: "Спасите меня от нее", — говорили его
глаза. "Ну, пожалуйста, мистер Дункан". Но разве я мог? Я сам не мог
спастись.
Дейв вынул откуда-то из глубины заднего кармана чистый, но очень мятый
пестрый носовой платок и сильно высморкался.
— Мистер Лэвин сначала думал, что Аделия — человек добродушный, но
скоро он был о ней другого мнения. Примерно за неделю до его смерти у них
началась кошмарная ссора из-за этого плаката с "Красной Шапочкой". Она ему с
самого начала не понравилась. Может быть, он не очень хорошо представлял,
что происходит во время "Часа сказки" — об этом впереди — но он не был
полным слепцом. Он видел, как дети смотрели на эту картинку. В конце концов
он попросил ее снять это. Вот тогда и началась ссора.
Я слышал не все, потому что был на лесах, намного выше их, и акустика
там плохая, но кое-что я расслышал. Он сказал что-то о запугивании детей
или, может быть, травмировании — слова очень похожи, а она ответила чтото
вроде того, что это ей очень помогало "подавлять в себе зверя", как она
выразилась. Она называла это инструментом воспитания, наподобие палки из
пекана.
Но он настоял на своем, ив конце концов ей пришлось ее снять. И в ту
ночь, у себя дома она напоминала тигра в зоопарке после того, как ребенок
весь день тыкал ему в бока палкой. Она ходила длинными шагами взад и вперед
по комнате, совершенно раздетая, разметав волосы по спине.
Я был в кровати, пьяный в стельку. Но я помню, она повернулась и я
увидел, что глаза ее превратились из серебристых в ярко-красные, как будто
мозги у нее вое-' пламенились, и рот казался каким-то чудным, как будто он
пытается соскользнуть с ее лица, или что-то вроде этого. Это так перепугало
меня, что весь хмель почти прошел. Я ничего такого раньше не видел и видеть
не хотел.
— Он у меня притихнет. Я присмирю этого старого жирного кобеля. Вот
увидишь.
Я велел ей не делать никаких глупостей, не поддаваться настроению и
много всего другого, чего не стоило делать. Она немного послушала меня, и
потом вдруг помчалась через всю комнату так быстро, что в общем, не знаю что
и сказать. Только что она стояла в противоположном конце комиаты, у двери;
не прошло и секунды, как она вскочила на меня, глаза светятся каким-то
красным светом, рот как-то жутко вытянулся вперед, отделяясь от лица, как
будто она хотела так сильно поцеловать меня, что для этого ей приходилось
как-то растягивать кожу, и у меня возникла мысль, что если обычно она просто
щекотала меня своими ноготочками, сегодня она вонзит ногти мне в горло и
доберется до самого позвоночника.
Но этого она не стала делать. Она низко нагнулась надо мной и
посмотрела на меня. Я не знаю, что она увидела — наверное, как я
перепугался — но от этого ей стало очень хорошо, потому что она так
откинула назад голову, что ее волосы рассыпались, накрыв меня до самых
бедер, и она рассмеялась. "Кончай разговаривать, ты, несчастный алкаш", --
сказала она. — Давай-ка мне его сюда. На что ты еще годишься?"
Так я и сделал. Потому что спать с ней и пить — вот и все, на что я
тогда был способен. И, конечно, я уже больше не писал реклам. Я лишился
лицензии после того, как меня сократили в 1958 или в начале 1959.
Я получал плохие отзывы на некоторые свои работы. Мне уже было все
равно, как я их делал, знаете, мне нужна была только она. Стали
распространяться слухи о том, что Дейву Дункану больше нельзя доверять
работу. А причина этого, как они говорили, всегда была в пьянке. Но никаких
особых разговоров о наших отношениях не было. Она за этим чертовски
внимательно следила. На моей репутации не осталось ни одного светлого
пятнышка, а вот она отделывалась лишь отдельными пятнышками грязи на подоле
юбки.
Мне кажется, мистер Лэвин что-то подозревал. Сначала он думал, что я
просто увлекся ей, а она совсем и не догадывалась, что я робко бросаю в ее
сторону взгляды оттуда, со своих лесов. Но мне кажется, что в конце он
что-то заподозрил. Но потом мистер Лэвин умер. Говорили, что у него был
сердечный приступ, но мне-то лучше известно. Мы были в гамаке на веранде,
выходившей во двор, в тот вечер после того, как это произошло, и в ту ночь
ей все было мало. Она не отпускала меня до тех пор, пока я не завыл о
пощаде. Тогда она легла рядом со мной и посмотрела такая удовлетворенная и
довольная, как кошка, которая досыта напилась сливок, а в глазах ее снова
был тот самый ярко-красный отблеск. И это не просто мое воображение. Я видел
отражение этого красного отблеска на коже моей руки. Я чувствовал его. Как
будто я сидел рядом с печкой, которую сначала растопили, а потом затушили.
"Я говорила тебе, я его присмирю, Дейви", — говорит она вдруг неожиданно
своим противным, поддразнивающим голосом.
Ну, а я был пьяный и чуть живой, протрахавшись с ней, и что она сказала
сначала, не дошло до меня. У меня было ощущение, как будто я проваливаюсь в
забытьи в зыбучий песок. "Что ты сделала с ним?", — спросил я, полусонный.
"Я крепко обняла его", — сказала она. "Я по-особому крепко обнимаю,
Дэйви — ты не знаешь, что такое мои особо крепкие объятия, и, если тебе
повезет, никогда не узнаешь. Я застала его среди стеллажей книг, крепко
обняла его и показала ему себя, всю как есть. Тогда он начал плакать. Вот
как он перепугался. И он начал плакать какими-то особыми слезами, и я
осушала их поцелуями, и когда я сделала свое дело, он был мертв."
"Его особые слезы". Вот как она назвала их. А потом ее лицо... оно так
изменилось. Оно будто покрылось рябью, как это бывает под водой. И я увидел
что-то..."
Дейв как-то весь ушел в себя, взгляд его блуждал по ровно
расстилавшимся полям, остановился на зерноэлеваторе, но ничего не видел.
Руки его крепко сжимали перила крыльца. Они сжимались, разжимались, потом
снова сжимались.
"Я не помню", — наконец сказал он. Или, может быть, я не хочу помнить.
Кроме двух вещей: на этом лице были красные глаза, но без век, а вокруг рта
свисало очень много каких-то складок, но это была не кожа. Это выглядело...
угрожающе. Потом эти складки вокруг рта как-то начали двигаться и, мне
кажется, я закричал. А затем все пропало. Все как не бывало. Опять была
только Аделия. Она заглядывала мне в глаза и улыбалась, как хорошенькая
любопытная кошечка."
"Не беспокойся", — говорит она. "Тебе и не обязательно все видеть,
Дейви. То есть пока ты будешь делать то, что я тебе говорю. Пока ты будешь
хороший мальчик. Пока ты будешь хорошо вести себя. Сегодня я очень
счастлива, потому что теперь, наконец, нет этого старого дурака. Городской
Совет назначит на его место меня, и я буду руководить так, как захочу".
"Да помоги нам всем, господь, тогда", — подумал я, но ничего не
сказал. Но и вы бы тоже не сказали, если бы посмотрели и увидели это
существо, с пристально глядящими на вас красными глазами, которое лежит,
изогнувшись рядом с тобой, в гамаке далеко от города, так далеко, что никто
бы не услышал твоего крика, даже если бы ты кричал во все горло.
Немного позже она ушла в дом и вернулась с. теми двумя высокими
стаканами, наполненными шотландским виски, и довольно скоро я снова
провалился в море на глубину двадцать тысяч лье, где ничто уже не имело
значения.
В течение недели она не открывала библиотеку... "с знак уважения к
мистеру Лэвину", так она выразилась, и когда она опять открыла ее, "Красная
Шапочка" снова висела на двери Детской комнаты. Через неделю или две после
этого она сказала, что хочет, чтобы я нарисовал несколько новых плакатов для
Детской комнаты.
Он помолчал, а потом продолжал, но уже тише и медленнее.
— Какая-то часть меня даже сейчас хочет все приукрасить, сделать мою
роль во всем этом чуть-чуть лучше, чем она была. Я бы хотел сказать вам, что
я бился с ней, спорил, говорил, что не хочу быть замешанным в запугивании
кучки детишек, ... но это не было бы правдой. Я делал все, что она мне
велела. Да помоги мне, господь, но это было так. Отчасти потому, что к тому
времени я и сам был напуган ею. Но большей частью потому, что она одурманила
меня. И было что-то еще. И была ьо мне какая-то дурная, отвратительная часть
меня — мне кажется, она бывает не у всех, — но, наверное, очень у многих,
— которой нравилось все, что она замышляла. Нравилось и все.
Теперь вы, наверное, хотите узнать, что же я все-таки стал делать, но я
правда, не могу рассказать вам все. Л на самом деле не помню. Те времена и
события, все перемешались, как сломанные игрушки, которые посылаешь в Армию
Спасения просто, чтобы убрать это барахло с чердака.
Я никого не убивал. Это единственное, в чем я уверен. Она хотела, чтобы
я... и я почти... но под конец я вышел из игры. Это единственная причина,
почему я был в состоянии жить в ладу с собой, потому что под конец я смог
выбраться из этого. Но часть моей души она унесла с собой, — лучшую часть,
может быть — но она никогда не владела ей всей.
Он посмотрел на Нейоми и Сэма задумчивым взглядом. Теперь он казался
спокойнее, более уравновешенным, возможно даже умиротворенным, — подумал
Сэм.
Я помню, как я зашел туда однажды осенью 1959 года — мне кажется это
был 1959 — и как она рассказала, что хочет, чтоб я сделал один плакат для
Детской комнаты. Она точно рассказала, что ей нужно, и я довольно охотно
согласился. Я ничего такого плохого в этом не видел. В общем-то, мне
показалось это как-то смешно. А нужна ей была, видите ли картинка, на
которой нужно было изобразить как посередине улицы паровой каток в лепешку
раздавил малыша. Под ней должна была быть надпись: "Поспешишь — людей
насмешишь! Возвращайте книги, не спеша!".
Мне это показалось шуткой, наподобие того, когда волк гонится по дороге
за Бегуном и какой-нибудь товарный поезд или что-то в этом роде делает из
него лепешку. Поэтому я сказал: конечно. Она до чертиков обрадовалась. Я
пошел в ее кабинет и нарисовал плакатик. На это ушло совсем немного времени,
потому что получилась просто карикатура.
Я думал, она ей понравится, но она была недовольна. Ее брови
нахмурились, а рот почти исчез. На карикатуре я изобразил мальчика с
крестиками вместо глаз, и в качестве шутки изо рта парня, что вел паровой
каток, в виде воздушного шарика выходила цепочка слов: "Если бы у тебя была
марка, ты мог бы приклеить ее на него и послать как почтовую открытку".
Но она даже не улыбнулась. "Нет, Дэйви", — говорит она. "Ты не
понимаешь. Этим не заставишь детей возвращать книги вовремя. Этим их можно
только рассмешить, а они и так слишком много этим занимаются".
Тогда я говорю: "Что ж. Видно я не понял, что тебе нужно".
Мы стояли за столом выдачи книг, так что нас никто не видел, я имею в
виде ниже пояса. И она протянула руку, взяла меня за бубенчики и посмотрела
на меня своими огромными серебристыми глазами и сказала: "Я хочу, чтобы ты
сделал это реалистично".
Через пару секунд я понял, что она на самом деле имеет в виду. И когда
я понял, я не мог этому поверить. Я говорю: "Аделия, ты не понимаешь, что
говоришь. Если бы ребенок действительно попал под паровой каток,.."
Она сжала мои бубенчики так, что стало больно — как бы напоминая, как
она завладела мной — и сказала: "Я-то понимаю. А теперь ты пойми меня. Мне
не надо, чтобы они смеялись, Дейви; мне надо, чтобы они плакали. Так почему
бы тебе не пойти обратно туда и не сделать все как надо на этот раз?"
Я вернулся в ее кабинет. Я даже не знаю, что я собирался сделать, но
решение очень быстро пришло само. На столе был большой чистый лист для новой
картинки, и высокий стакан шотландского виски с соломинкой и с веточкой
мяты, а еще записка от Аделии, в которой было написано: "Д. — на этот раз
используй побольше красного".
Он серьезно посмотрел на Сэма и Нейоми.
Но ведь она там не успела побывать. Не была там ни минуты.
Нейоми принесла Дейву стакан свежей воды, и когда он вернулся, Сэм
заметил, что ее лицо очень побледнело, а уголки глаз покраснели. Но она
спокойно уселась и сделала знак, чтобы Дейв продолжал.
"И я сделал то, с чем алкоголики справляются лучше всего", — сказал
он.
— Я выпил это и сделал, что мне велели. Какое-то неистовство, что ли,
нашло на меня. Я провел за ее столом два часа, работая с набором акварельных
красок за пятьдесят, расплескав воду и размазав краски по всему столу и мне
было наплевать, куда что попадало. А что у меня получилось, я даже не хотел
бы вспоминать... но я так помню это! На ней был изображен малыш,
распластанный по всей Рэмпл стрит, его туфли валялись в стороне, а мозги
растеклись, как масло, которое растаяло на солнце. Виден был только силуэт
водителя парового катка, но он оглянулся, и на лице его была видна ухмылка.
И этот тип потом много раз появлялся на плакатных картинках, которые я делал
для нее. Он сидит за рулем машины на том плакате, о котором ты, Сэм,
говорил, предупреждающем, что нельзя садиться в машины к незнакомым людям.
Мой отец ушел от мамы через год после моего рождения, просто ушел из
дома, и у меня возникла мысль, что именно его я и пытаюсь изобразить на всех
этих плакатах. Я обычно называл его "темный", наверное, это и был мой отец.
Мне кажется, это Аделия каким-то образом привела меня к этому. И вот когда я
принес ей свой второй вари
...Закладка в соц.сетях
