Жанр: Триллер
Полицейский из библиотеки
...ант, она была довольна. Она рассмеялась. "Это
просто чудесно, Дейви!" — сказала она. "Ужас быстренько научит эту мелюзгу,
как правильно себя вести! Я сразу повешу его!" И она повесила его прямо
перед столом регистрации в Детской комнате. И когда она сделала это, я
заметил что-то, от чего в жилах застыла кровь. Я узнал малыша, которого
нарисовал. Это был Вилли Клеммарт. Я нарисовал его, сам того не понимая, а
выражение его лица или того, что осталось от его лица, я видел в тот день,
когда она взяла меня за руку и повела в Детскую комнату.
Я был там, когда малыши пришли на "Час сказки" и первый раз увидели тот
плакат. Они перепугались. Глаза у них расширились, а одна девочка заплакала.
А мне понравилось, что они испугались. Я подумал: "Это живенько заставит их
понять, как себя надо вести. Это научит их тому, что с ними случится, если
они будут противоречить ей, делать не то, что она говорит им. Но где-то
глубоко во мне мелькнула мысль: "Ты начинаешь думать как она, Дэйв. Довольно
скоро ты станешь как она, и тогда тебе конец. Конец навсегда."
— Но я продолжал в таком же духе. У меня было ощущение, как будто у
меня билет только в один конец и мне не сойти с поезда, пока я не проеду
весь путь до конца маршрута.
Аделия наняла на работу нескольких ребят из колледжа, но всегда
направляла их в абонементную комнату, в справочный зал и за стол
администратора. А она полностью занималась детьми... ведь, знаете, их
запугать легче всего. Вот они-то, самые пугливые, и были ее самой хорошей
пищей. Потому что этим она и жила, ее пища — это их страх. А я все делал и
делал плакаты. Я не все из них помню, но помню Библиотечного полицейского.
Он появлялся на многих картинках. На одной — она называлась "Полицейские
тоже отдыхают" — он стоял на берегу речушки и удил рыбу. Вот только на
крючок у него был насажен маленький мальчик, которого ребята называли
"Простофиля Саймон". На другой картинке Простофиля Саймон был у него
привязан к носу ракеты, а сам он нажимал на кнопку зажигания, чтобы
отправить малыша в космос. На ней было написано:"Вы можете больше узнать о
науке и технике в нашей библиотеке, но обязательно возвращайте книги
вовремя".
— Мы превратили Детскую комнату в камеру ужаса для детей, которые
приходили туда, — сказал Дейв. Он говорил медленно, и в голосе его были
слезы. — Она и я. Устроили это детям. Но знаете что? Они все равно
приходили. Они всегда приходили опять, чтобы увидеть еще чего-нибудь. И они
никогда никому ничего не рассказывали. Она следила за этим.
— Ну а родители? — неожиданно воскликнула Нэйоми, и так резко, что
Сэм подпрыгнул. — Ведь когда родители увидели...
— Нет! — сказал ей Дейв. — Их родители никогда ничего такого не
видели. Единственное, что они из всех этих пугающих картинок видели, это
Красную Шапочку и волка. Аделия оставила ее висеть постоянно, а вот другие
висели только во время "Часа сказки" — после школы, вечером по четвергам и
утром — по субботам. В ней не было ничего человеческого, Сара. Ты должна
это понять как есть. Она и не была человеком. Она как-то узнавала, когда
идут взрослые, и она всегда брала плакаты, которые я снял со стен и другие,
обычные плакаты, в которых говорилось примерно следующее:
ЧИТАЙТЕ КНИГИ ПРОСТО РАДИ УДОВОЛЬСТВИЯ — она их развешивала прямо
перед их приходом.
— Я помню те времена, когда я бывал там во время "Часа сказки" — в те
дни я не отходил от нее, если только это было возможно, а у меня было полно
времени быть рядом с ней, потому что я уже бросил писать картины, все свои
постоянные места я потерял и жил на те скудные сбережения, которые успел
сделать. Но очень скоро этих денег тоже не стало и я начал распродавать вещи
— телевизор, мою гитару, машину и, наконец, дом. Да это ладно! Важно то,
что я бывал там и видел, что там происходило. Малышей усаживали на стулья в
кружок и в центре его сидела Аделия. Я обычно был в дальнем углу комнаты,
расположившись на одном из детских стульчиков, чаще всего одетый в свою
выпачканную краской спецовку, пьяный как самый последний подонок, небритый,
пропахший виски. А она обычно читала одну из своих эдаких специфических
сказочек, а потом неожиданно остановится, склонит голову набок, как бы
прислушиваясь. Ребятишки начинали ерзать и беспокоиться. Похоже, что их
мысли были ще-то в другом месте — как будто они пробуждались ото сна, в
который она их погрузила.
"А теперь мы все будем играть", — говорила она с улыбкой. "Здорово,
да, дети? Кто изъявит желание быть Послушным Ребенком, чтобы помочь мне
подготовиться к нашей игре во взрослых?" Они все обычно поднимали руки,
когда она говорила это, потому что все хотели быть послушными детьми. А из
плакатов, которые я делал, было ясно, что случалось с плохими детьми, когда
они поступали неправильно. Бывало, даже я поднимал руку, пьяный, в дальнем
углу комнаты, в свой мерзкой старой спецовке, самый старый во всем мире и
самый уставший на свете ребенок. А потом они вставали, одни снимали мои
плакаты, другие — вынимали из ящика ее стола обычно висевшие картинки. Их
просто меняли местами. Потом они усаживались, и она переключала их внимание
от той ужасной истории, которую им только что рассказывала, на сказку типа
"Принцесса на горошине'', и уж точно через несколько минут чья-нибудь мама
заглянет в комнату и увидит, как все милые послушные дети слушают, как
чудесная мисс Лортц читает им сказку, и мамаша улыбнется своему малышу, а
малыш — ей, и все шло дальше.
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь "ужасной истории, которую она
только что рассказывала?"- спросил Сэм. Голос у него был какой-то хриплый, а
во рту пересохло. Все это время он слушал Дейва с усиливающимся ужасом и
отвращением.
— Сказки, — сказал Дейв. — Но она обычно превращала их в истории
ужасов. Вы бы удивились, если бы узнали, как мало ей приходилось
переделывать, чтобы изменить их.
— Только не я, — мрачно ответила Нейоми. — Я помню эти сказки.
— Наверняка помнишь, — сказал он, — но вот как их рассказывала
Аделия! Такого ты никогда не слышала. И детям они нравились — некоторые
мамаши любили эти сказки и любили ее, потому что она манила их к себе и
ослепляла, точно так же, как она притягивала к себе меня. Вернее, не совсем
так же, потому что там не было секса — по крайней мере, мне кажется так --
но те темные силы в ней порождали в них такую же темноту. Вы понимаете меня?
И Сэм, который помнил чувство ужаса и, вместе с тем, восторга,
испытанное от сказки о Синей Бороде и танцующих швабрах в ФАНТАЗИИ, подумал,
что уж кто-кто, а он их понимал. Дети ненавидели темноту и боялись ее... но
ведь она притягивала их? Она как бы манила их
/иди со мной, детка/
разве нет? Она напевала им,
/я полицейский/
разве нет? Ну разве нет?
— Я знаю, что ты имеешь в виду, Дейв, — сказал он. Он кивнул. "А ты
еще не понял, Сэм, кто был твой Полицейский в библиотеке?"
— Этого я все-таки не понимаю, — сказал Сэм, но ему казалось, что
какая-то часть его понимала это. Было такое ощущение, что его сознание
гце-то глубоко-темная масса воды, а на самом дне ее была затонувшая лодка --
но не просто какая-то лодка. Нет — то была пиратская шхуна, полная добычи и
мертвецов, и вот оно зашевелилось во всей этой нечисти, которая так долго
сковывала его. И он опасался, что скоро эта призрачная, хищная развалина
снова поднимется на поверхность, с разбитых мачт будут свисать морские
водоросли, а у сгнивших останков штурвала, протянув к нему руки, будет
находиться скелет и его злорадная улыбка (ухмылка в миллион долларов).
— А мне кажется, ты, возможно, понимаешь, — сказал Дейв, — или
начинаешь понимать. И все так или иначе станет ясно, Сэм, поверь моему
слову.
— С этими сказками я что-то ничего не понимаю, — сказала Нэйоми.
— Одна из ее любимых, Сара — а она была любимой и у детей; тебе нужно
понять это, поверь мне — была "Золотовласка и три медведя". Ты знаешь эту
сказку, но не знаешь, как некоторые в этом городе люди, которые стали
взрослыми, банкиры, адвокаты, крупные фермеры, имеющие теперь целые парки
лучших тракторов (тракторов фирмы Джона Диера), как они воспринимают эту
сказку. Где-то глубоко в душе они сохранили ее в том варианте, в каком ее
рассказывала именно Аделия Лортц. Возможно, кто-то из них рассказывал те же
самые сказки своим детям, так и не узнав, что они могут звучать по-другому.
Не хочется думать, что это так, но в глубине души я чувствую, что это так.
— У Аделии в этой сказке Золотовласка — это Плохая девочка, которая
всегда поступает неправильно. Она приходит в дом Трех медведей и ломает все,
что попадает ей под руку — стаскивает с окон занавески в комнате Медведицы,
тащит выстиранное белье в грязь, рвет в клочья все журналы и деловые бумаги
Медведя-папы, берет нож для разделки мяса и вырезает дырки в его любимом
кресле. Потом она в клочья рвет все их книги. У Аделии любимое место в ней
было, когда Золотовласка испортила книги. И никакой каши на самом деле она
не ела! А вот в сказке у Аделии — да! В ее варианте сказки Золотовласка
взяла где-то высоко на полке крысиный яд и подсыпала в кашу, как сахарную
пудру. Она совсем не знала, кто живет в этом доме, но всех их она хотела
убить, просто потому, что она была Плохим Ребенком.
— Какой ужас! — воскликнула Нэйоми. Ее уравновешенности и спокойствия
— как не бывало, первый раз за все время. Она прижала руки к губам, а
широко открытые глаза устремились на Дэйва.
— Да. Было ужасно. Но это не конец. Золотовласка так устала от того,
что все крушила и ломала в доме, что когда она поднялась наверх, чтобы
разделаться с их спальнями, она заснула в кроватке Медвежонка. И когда Три
Медведя вернулись домой и увидели ее, они бросились на нее — именно так
Аделия обычно и говорила — они бросились на нее и тут же съели эту гадкую
Плохую девочку. Сначала они принялись за ее ноги, а она тем временем кричала
и вырывалась. И вот осталась съесть только голову. Но ее они пока не стали
трогать, потому что знали, что она сделала с их кашей. По запаху они
определили, что там яд. "Они умели делать это, дети, потому что это были
медведи", — обычно объясняла Аделия, и все дети — ее Послушные детки --
обычно начинали понимающе кивать своими головками, потому что теперь они
знали, что к чему".--И они отнесли голову Золотовласки вниз, на кухню,
сварили ее и съели ее мозги на завтрак. И все они согласились, что было
очень вкусно... и с тех пор жили они счастливо.
4
На веранде установилось гнетущее, почти гробовое молчание. Дейв
протянул руку, чтобы взять стакан воды, но стакан чуть не упал с перекладины
— так дрожали его пальцы. В последний момент он удержал его, ухватил обеими
руками и с жадностью начал пить. Потом поставил стакан и сказал Сэму: "Ты
удивлен, что мои запои не поддаются контролю?"
Сэм покачал головой.
Дейв посмотрел на Нэйоми и сказал: "А ты теперь понимаешь, почему мне
никогда так и не удавалось рассказать эту историю? И почему я устроил все в
той комнате?"
— Да, — проговорила она дрожащим, едва слышным голосом, почти
шепотом. — И мне кажется, я догадываюсь, почему ребятишки тоже никогда
ничего не говорили. Потому что бывают вещи слишком... слишком чудовищные.
— Для нас, может быть, да, — сказал Дейв. — А для детей? Не знаю,
Сара. Не думаю, что дети могут без труда и с первого взгляда распознать
чудовище. Родители-то им, конечно, рассказывают, как сделать это. Ну, а у
нее к этому был свой подход. Вы помните, я говорил вам, она предупреждала
детей, если вдруг приходил кто-то из родителей, и тогда у них был такой вид,
будто они просыпаются после глубокого сна. Они на самом деле спали, но
как-то странно. Во всяком случае это не был гипноз, я думаю, что нет — но
это было похоже на гипноз. И когда они уходили домой, они уже не помнили, по
крайней мере на уровне сознания, ни о сказках, ни о тех картинках. Но мне
кажется, что в подсознании у них оставалось очень много, так же как
подсознательно Сэм знает, кто этот Полицейский из библиотеки. Я думаю, они и
сегодня помнят — эти банкиры, адвокаты и крупные фермеры, которые когда-то
были у Аделии Послушными детьми. Они до сих пор у меня перед глазами — в
фартучках, коротких штанишках, на своих маленьких стульчиках. Они смотрят на
Аделию, которая находится в центре круга, л их огромные и круглые глаза как
блюда для пирожков. И мне кажется, что когда наступит темнота или поднимется
сильный ветер, или во сне увидят всякие кошмары, они снова становятся
детьми. Тогда, наверное, открываются двери и они видят Трех Медведей — Трех
Медведей, ее, Аделии — когда они своими деревянными ложками зачерпывают из
головы Золотовласки ее мозги, и когда Медвежонок расхаживает по дому,
натянув на свою голову напоминавший парик с длинными золотыми локонами
скальп Золотовласки. Тогда, я думаю, они просыпаются, взмокшие от
болезненного страха. Вот что она оставила нашему городу. Мне кажется, она
оставила наследство непостижимых ночных кошмаров.
Но я еще не дошел до самого страшного. Видите ли, те сказки — а, в
общем-то иногда и картинки, — но, в основном, именно сказки — могли
вызвать у ребенка приступ истерики, некоторые теряли сознание или вообще
отключались. И когда такое происходило, остальным она говорила: "Откиньтесь
назад и отдохните, пока я отведу Билли... или Сандру... или Томми... в
ванную комнату и пока ему не станет лучше."
И тоща они бывало одновременно уронят головки. Как будто все поумирали.
Когда я увидел это в первый раз, я подождал минуты две после того, как она
увела из комнаты одну малышку, встал и подошел к их кружку. Сначала я пошел
к Вилли Клеммарту.
— Вилли! — прошептал я и потрогал его по плечу. — У тебя все о'кей.
Вилл? — Но он так и не шелохнулся, поэтому я посильнее потрепал его по
плечу и назвал по имени. Он по-прежнему не шелохнулся. Я слышал, как он
дышит — немного посапывая, как это часто бывает у ребят, вечно бегают
простуженные — но все равно можно было подумать, что он мертв. Веки у него
были приоткрыты, но мне были видны только белки, а с нижней губы свисала
длинная слюна. Я перепугался и подошел еще к трем или к четырем ребятишкам,
но ни один из них не взглянул на меня и не издал ни одного звука.
— Ты хочешь сказать, что она заворожила их, да? — спросил Сэм. — Они
были как Белоснежка, после того, как она съела отравленное яблоко?
— Да, — согласился Дейв. — Именно на нее. В чем-то другом и я был
похож на нее. И тогда, как раз в тот момент, когда я собирался схватить
Вилли Клеммарта и хорошенько встряхнуть его, я услышал, как она возвращается
из данной. Я помчался обратно к своему месту, чтоб она меня тут не застала.
Потому что меня больше пугало то, что она может сделать со мной, чем то, что
она, возможно, уже сделала с ними.
Она вошла, и та малышка, которая была бледная как полотно и наполовину
без сознания, когда Аделия уводила ее, выглядела так, как будто кто-то
вдохнул в нее самый лучший в мире эликсир жизни. Сна у нее не было ни в
одном глазу, щеки порозовели, а глаза искрились, Аделия слегка шлепнула ее,
и та побежала к своему месту. Потом Аделия сделала хлопок руками и сказала:
"Все! Хорошие детки быстро посмотрели сюда! Теперь Соне намного лучше, и она
хочет, чтобы мы закончили ту сказку, правда, Соня?"
"Да, мэм", — весело поет она, как райская птичка в саду. И все они
разом поднимают головки. И никто бы никогда не поверил, что за две секунды
до этого комната быда похожа на помещение, полное мертвых младенцев.
Когда такое же произошло в третий или четвертый раз, я дождался, когда
она выйдет из комнаты и тогда последовал за ней. Я знал, что она специально
делает все, чтобы запугать их, и у меня возникла мысль, что на это есть
какая-то причина. Я сам всего этого боялся до смерти, но я хотел понять, в
чем же дело.
На этот раз она повела в ванную комнату Вилли Клеммарта. Он стал
устраивать истерики, когда Аделия рассказывала им свой вариант сказки "Ганс
и Грета". Я действительно легко и бесшумно открыл дверь и вижу: Аделия стоит
перед Вилли на коленях там, где был умывальник. Он уже перестал плакать, но
за ними мне ничего не было видно. Она была спиной ко мне, а Вилли был такой
маленький, что она полностью загораживала его, хотя и стояла на коленях. Я
видел только, что его руки лежали на ее плечах, поверх джемпера, в который
она была одета, и виден был рукав его красного свитера, и больше ничего. И
тогда я услышал что-то наподобие — какой-то повторяющийся звук сосания,
вроде того, что бывает, когда вы втягиваете через соломинку оставшийся в
стакане коктейль. У меня возникла мысль, что она как бы совершает над ним
насилие, что она и делала на самом деле, но не таким способом, как я подумал
сначала.
Я прошел еще чуть-чуть вперед, потом проскользнул вправо, поднимаясь
высоко на цыпочках, чтобы не стучать каблуками. Можно было предположить, что
она все равно услышит меня... у нее уши были как радиолокаторы, и я все
время ждал, что она может оглянуться и пригвоздить меня своими красными
глазами. Но я уже не мог остановиться, Я должен был все увидеть. И вот
мало-помалу, передвигаясь под углом справа, я начинал кое-что видеть.
Из-за ее плеча стало показываться лицо Вилли, очень постепенно, как
луна, выходя из затмения. У нее самой мне хорошо видно было только ее
светлые волосы — копну волос, в кудрях и завитушках — но потом мне стало
видно и ее лицо. И вот тут я увидел, что она делает. У меня даже подкосились
ноги. Они никак не могли увидеть меня, я бы выдал себя, только если б начал
барабанить по трубам, что были над головой. У них были закрыты глаза, но
причина не в этом. Они полностью погрузились в то, что делали в тот момент и
погрузились вместе, потому что были единым целым.
В лице Аделии не было ничего человеческого. Оно расплылось, как
сливочная конфета от тепла, и приняло колоколообразную форму, отчего ее нос
расплющился, а глаза превратились в длинные щелки, как у китайцев, и это
придавало ей вид какого-то насекомого, то ли мухи, то ли пчелы. На месте рта
опять ничего не было. Он превратился во что-то такое же, что я видел, когда
она убила мистера Лэвина, той ночью, когда мы лежали в гамаке. Он
превратился в узкую часть конуса. И я видел на этом месте чудные красные
полоски, и сначала подумал, что это кровь, или может быть, кровеносные
сосуды, но потом понял, что это губная помада. Губ совсем не осталось и эта
красная краска указывала на то место, где прежде были губы.
И этой своей присоской она пила из глаз Вилли. Сэм посмотрел на Дейва
как оглушенный громом. Какой-то момент он думал, не сошел ли этот человек с
ума. Одно дело — привидения; но это было что-то другое. Но что это такое, у
него не было ни малейшего представления. И тем не менее, лицо Дейва
светилось искренностью и честностью, и Сэм подумал: "Если он и лжет, он сам
этого не осознает."
— Дейв, ты хочешь сказать, что Аделия Лортц пила его слезы? --
нерешительно спросила Нэйоми.
— Да... и нет. То, что она пила, были его особые слезы. Все ее лицо
вытянулось к нему, оно билось, как сердце, а черты лица расплющились. Такое
лицо можно было бы нарисовать на хозяйственной сумке и сделать из него маску
для переодевания в канун дня всех святых.
Из уголкрв глаз Вилли вытекала липкая и розовая, как окрашенная кровью
слизь, или почти растворившиеся кусочки плоти. И она высасывала это, издавая
этот неопределенный звук. Его страх — вот что "на пила. Она как-то внушила
ему этот страх, и придала ему такой размер, что он должен был вырваться
наружу через эти слезы или убить его.
— Ты хочешь сказать, что Аделия была своего рода вампиром, так? --
спросил Сэм.
Дейв почувствовал некоторое облегчение. — Да. Вот именно. С тех пор,
когда я думаю об этом — когда у меня хватает смелости думать об этом — я
убеждаюсь, что именно так оно и было. Все эти истории о том, что вампиры
вонзаются людям в горло своими зубами и пьют их кровь — все неправда. Здесь
нужна большая точность. Они пьют, но не из горла. Действительно, они
толстеют и становятся здоровее за счет своих жертв; но пьют они не кровь.
Возможно, то, что они пьют — краснее, больше похоже на кровь, когда эти
жертвы — взрослые. Наверное, так было с мистером Лэвиным. Думаю, что да. Но
это не кровь. "Это — страх".
"Не знаю, сколько я там простоял и наблюдал за ней, но должно быть не
слишком долго — она никогда не уходила больше, чем на пять минут. Через
некоторое время жидкость, которая появлялась в уголках глаз Вилли,
становилась все бледнее, и ее было все меньше и меньше. Мне стало видно
это... это ее..."
— Хоботок, — спокойно сказала Нэйоми. — Должно быть, это был
хоботок.
— Да? Пожалуй. Я видел, как эта штука все больше вытягивалась вперед,
не желая ничего упустить, желая забрать все до последней капли, и я понял,
что она почти сделала свое дело. И когда она достигнет конца, они проснутся
и увидят меня. И тогда, я считал, она убьет меня.
Я начал медленно, шаг за шагом продвигаться назад. Я уже и не думал,
что у меня получится это, но, наконец, я уперся задом в дверь ванной
комнаты. Я чуть не закричал, когда это произошло, потому что мне показалось,
будто она каким-то образом подобралась ко мне сзади. Я был уверен в этом,
хотя я видел ее прямо перед собой, все еще на коленях.
Я зажал себе рот рукой, чтобы не закричать, и выскочил за дверь. Там и
простоял, пока она медленно закрывалась на своем пневматическом устройстве.
Для меня это была целая вечность. Когда же она закрылась, я направился к
главному выходу. Я был как сумасшедший; мне нужно было только одно --
выбраться оттуда и никогда больше не появляться там. Я хотел навсегда
сбежать оттуда.
Я добрался до того фойе, где она повесила тот плакат, что ты видел, Сэм
— тот, с надписью "Соблюдайте тишину!" — и тогда я взял себя в руки. Я
думал, что если она поведет Вилли обратно в Детскую комнату и увидит, что
меня там нет, она поймет, что я все видел. Тогда она помчится за мной и уж
обязательно догонит. Я был уверен, что она сделает это без особых усилий. Я
без конца вспоминал тот день на кукурузном поле и как она кругами бегала
вокруг меня и ничуть не вспотела.
Поэтому я повернул назад и вместо этого пошел на свое место в Детской
комнате. Ничего в жизни не было для меня труднее, но мне удалось это
сделать. Не успел мой зад коснуться стула, как я услышал, что они
возвращаются. И, конечно, Вилли был весь из себя счастливый, улыбающийся и в
прекрасном настроении, и она тоже. У нее был такой вид, будто она готова
сдвинуть горы. Она хлопнула в ладоши и громко сказала: "А ну-ка, все
Послушные детки, поднимите головы! ""И они все подняли головы и посмотрели
на нее-"Вилли чувствует себя намного лучше, и он хочет, чтобы я рассказала
сказку до конца. Правда, Вилли?"
— Да, мадам, — сказал Вилли. Она поцеловала его, и он побежал на свое
место. Она продолжила рассказывать сказку. А я сидел и слушал. Ну, а когда
"Час сказки" закончился, я принялся пить. И с того времени и до конца я пил
не прекращая.
— И как же это все-таки закончилось? — спросил Сэм. — Тебе
что-нибудь известно об этом?
— Не так много, как знал бы, если бы все время не напивался до
чертиков, но больше, чем мне хотелось бы знать. Тот последний период, я даже
не уверен как долго он длился. Думаю, месяца четыре, но может быть шесть или
даже восемь. К тому времени я почти не отличал времена года. Когда такой
пьяница, как я, начинает скатываться вниз, Сэм, единственная погода, которая
его интересует, это погода внутри бутылки. Хотя я знаю две вещи и только они
имеют какое-то значение. Кто-то действительно начал понимать ее, и это
первое. И ей пора было залечь на дно, уснуть. Переменить --обличье. Это --
второе.
Я помню одну ночь в ее доме — она никогда не приходила ко мне --
несколько раз она сказала мне: "Мне хочется спать, Дейв. Мне теперь все
время хочется спать. Скоро пора будет как следует отдохнуть. Когда это
наступит, я хочу, чтобы ты спал рядом со мной. Знаешь, я привязалась к
тебе."
Конечно же я был пьян, но от того, что она сказала, по спине прошел
холодок. Мне показалось, я понял, о чем она говорит, но когда я спросил ее,
она только засмеялась.
"Нет, совсем не то", — сказала она и бросила на меня язвительный и
довольный взгляд. "Я говорю о сне, а не о смерти. Но тебе нужно будет
кормиться вместе со мной".
От этого я сразу протрезвел. Она думала, что я не знаю, о чем она
говорит. Но я знал. Я же все видел.
После этого она начала задавать мне вопросы о детях. О тех, что мне не
нравились, кого я считал ябедами, кто слишком много шумел, кто были самые
озорные.
"Они — Плохие дети — и не заслуживают того, чтобы жить", — бывало
скажет она. "Они грубые, все кругом ломают, возвращают книги с карандашными
пометками и порванными страницами. А как ты думаешь, Дейви, кто из них
заслуживает смерти?"
Вот тогда-то я и понял, что надо держаться от нее подальше, и если
единственный выход — пок
...Закладка в соц.сетях
